Нюанс

Αα Хью с самого детства не выносил историй, строившихся на чрезмерной жертвенности со стороны главного героя. Подобные сюжеты вызывали у Монтгомери отвращение не столько своей однообразностью, сколько несправедливостью. Персонаж пытался спасти семью от надвигающейся угрозы, за что получал обвинения в паранойе до катаклизма и молчание — после. Персонаж вытаскивал людей из горящего дома, за что сперва его признательно хлопали по плечу, а затем винили в гибели тех, кого вытащить он не успел. Персонаж со сверхспособностями закрывал спиной город от луча смерти антагониста, сначала получая в ответ рукоплескания, а затем — разоблачающие репортажи о том, сколько домов пострадало во время стычки со злодеем и сколько людей из-за этого остались без крыши над головой. Идентичные по своей сути сценарии старательно внедряли аудитории мысль о том, что хорошие дела следует делать безвозмездно, не ожидая ни благодарности, ни признания. Добро творится просто так. Не денег или славы ради, а потому что это долг хорошего человека. Ну и что, если окружающие будут нарекать тебя извращенцем, паникером, бесполезным куском говна. Ведь главное — это твоя душа. Идея благоухала благородством. Но если долго принюхиваться, сквозь сладость нравственности и морали распознавался и иной запах. Чего-то сладко-тухлого. Меж строк крылась иная мысль: «Если ты не герой, ты не обязан говорить «спасибо». Открывай рот лишь в случае, если что-то пойдет не так. Если он такой важный-отважный, не хвали его за это. Лучше почаще напоминай о том, какое он дерьмо, а то еще зазнается». Такая паразитическая позиция являлась повсеместной. Все хорошее воспринималось как должное и забывалось через пять минут, но одна новость с негативным окрасом обсасывалась часами, днями, неделями. Со смаком. С аппетитным причмокиванием. И с желанием даже мелкий скандал раздуть до межгалактических масштабов. Никто не писал, сколько денег Монтгомери пожертвовал в приюты для животных. Никого не интересовало, сколько ночей он предпочитал своей уютной кровати собачьи подстилки, потому что в первые месяцы спасенные псы, проснувшись ночью без него, начинали нервничать, выть и ходить от страха под себя. Плевать все хотели на Хью с его положительными качествами, заботой о животных и общим миролюбивым фоном. Благородство — это скучно. Толпа требовала хлеба и зрелищ. И больше этого она любила лишь наблюдать за тем, как кого-то скидывают с заработанного потом и кровью пьедестала, будь то репутация, деньги или успех. «Единственный наследник семьи Монтгомери послал журналиста на хуй!» «Боже, какой кошмар!» «Разве аристократ может себе позволить вести себя так низко?» «Всегда думала, что он хороший парень, но теперь, увы, убеждаюсь, что он просто еще один высокомерный недоносок». «Всех этих богачей следует поставить к стенке и расстрелять!» «А вы слышали, он же еще и зоофил». Хотелось бы Хью верить, что всему виной репортеришки желтых газет. Но он же заходил на сайты, читал комментарии обычных горожан и имел представление об общем уровне агрессии. «Он мне всегда казался каким-то фальшивым». «Строит из себя черт-те что!» Если бы толпе дали карт-бланш, она бы разорвала Хью на части за любую провинность, даже не потребовав доказательств надуманных грехов. Монтгомери бы не удивился, возглавь эту толпу Дуайт Пемброк. Омега, по мнению альфы, являлся ярким представителем племени людей, считавших, что все вокруг им должны, тогда как они сами не обязаны выдавать даже словесную благодарность. Они ведь жертвы, а Хью… Хью — альфа, аристократ, богач. Как смеет он жить такую прекрасную жизнь, когда вокруг столько страданий?! Монтгомери должен пасть перед ними на колени и молить о прощении просто потому, что не пережил того, что пришлось пережить им. Иногда у Хью складывалось впечатление, что ему следовало стыдиться богатства семьи, хорошего образования, выгодных внешних данных и, в конце-то концов, успехов на ипподроме. Но в первую очередь ему следовало стыдиться вторичного пола. Чертов альфа! Отвечай за весь свой род. Отвечай за всех альф на планете! Отвечай-отвечай-отвечай! Но я же ничего не сделал. Как это ничего? Ты появился на свет, а это само по себе преступление. Так что Хью не просто не считал себя героем, но и активно избегал подобного статуса. «Сиди и не высовывайся» — еще один ярко транслируемый общественный посыл, против которого Монтгомери идти не намеревался. Окей. Вы победили. Я замолкаю. Ухожу с обложек журналов. Затаиваюсь в своем доме, скрываюсь в конюшне, прячусь за козырьком кепки. Я перестану существовать, и посмотрим, насколько положительно это повлияет на вашу жизнь. А, постойте… не изменится ровным счетом ничего. Что ж. Тогда найдите новую мишень для травли. Спрячьте за злыми словами собственную несостоятельность в надежде, что никто и никогда не догадается, насколько вы жалкие в реальной жизни. Ты так говоришь, потому что ты альфа. Все альфы одинаковые. До недавнего времени у Хью отлично получалось сливаться с местностью и теряться в толпе. Но в его жизнь ворвался Пемброк, и все перевернулось с ног на голову. Каждая неожиданная встреча превращала Монтгомери из фонового персонажа, тихонечко игравшего с щенком на заднем плане разворачивающейся ссоры, драмы или романтики, в главного героя остросюжетного трэш-хоррора. То полиция. То Вероника. А теперь еще и потенциальная течка. Что дальше? На его дом упадет летающая тарелка? Или под ногами разверзнется земля, и Хью, провалившись в толстую щель, окажется в подземном мире с динозаврами? Черт. Пемброк. Признайся, ты приносишь неудачу? Хью хотелось, чтобы Дуайт благополучно растворился в воздухе! Но цвет браслета омеги указывал на то, что если Монтгомери выгонит Пемброка прямо сейчас, мальчишка однозначно отыщет приключения на свою задницу. В прямом смысле слова. Не геройствуй. Не создавай себе новых проблем. Он взрослый человек и способен сам за себя постоять. А ты ему… Ты ему, вообще-то, никто. Ни родственник, ни любовник, ни друг. Все это действительно так. Но если Хью и не являлся героем, то совесть еще не утратил. И уж она-то, окажись Пемброк к утру в реанимации или канаве, не даст Монтгомери житья. — У меня есть комната для гостей с замком, запирающимся изнутри. Если боишься, что не успеешь вернуться домой, можешь переждать там, — чуть помолчав, кивнул Хью на гостевой домик. Дохлый номер. Он и за брошью на пять минут заходить не хотел, а ты предлагаешь ему пережить там течку? Так-то оно так, но велик ли у Пемброка выбор? Пока у Дуайта в руках оставался увесистый трубный ключ, каким-то выбором он все же обладал. Он же как-то выживал до знакомства с Хью. Вот именно, что выживал. — За идиота меня держишь? — зашипел Пемброк, решив не изменять себе. Его миловидное лицо (с каких это пор Хью оно кажется миловидным?) исказила гримаса ярости. — Я вернусь позже! — выплюнул омега, суетливо одергивая рукав водолазки и торопясь к забору. Мгновением ранее Монтгомери обрадовался бы уходу Дуайта, теперь же откровенно запаниковал. Этот придурок вообще с головой не дружит?! Во время течки он заблагоухает на кварталы вокруг! Парочка альф да учует. И начнется охота! Хью слишком живо представил, как Пемброк продирается сквозь колючие кусты в попытке сбежать от взвинченных его феромонами альф. Даже если до этого момента Дуайт всегда каким-то чудом выходил сухим из воды, везение могло повернуться к нему задницей в любой момент. Например, в эту чертову ночь. Не геройствуй. Просто забей. Пусть катится ко всем чертям. Это не твое дело. Хью. Хью!!! — Не говори глупостей! — рыкнул Монтгомери, вскакивая на ноги и следуя за омегой. — Куда ты собираешься идти в таком состоянии?! — Подальше от тебя! — фыркнул Дуайт, с разбегу необычайно ловко вскарабкиваясь по забору и цепляясь за зазубренный верхний край. Омега не без усилий, но начал подтягиваться на руках. Время шло на секунды. Либо Хью остановит его прямо сейчас, либо ему придется бегать за Дуайтом по всей лесополосе, что граничила с поместьем Монтгомери. Ситуация, при которой бы Хью благополучно вернулся к собакам и забыл о Пемброке как о страшном сне, в расчет не бралась. Монтгомери знал себя слишком хорошо, чтобы понимать: он себе этого не простит. Черт с ними с журналистами и их мерзкими статьями, в топку общественное мнение и миллионы обвинительных комментариев из разряда: «Боже, да как он мог оставить омегу в течку посреди леса в ночи?!» Если уж на то пошло, все, что Хью собирался предпринять, он делал сугубо для собственного душевного покоя. Да, никакой это не героизм. Чисто эгоистичный порыв. А что там напридумывает себе Дуайт и в чем после будет обвинять, это проблема омеги. Пемброк уже закинул одну ногу на забор, когда Монтгомери вцепился в рюкзак на спине омеги и с силой дернул его на себя. Дуайт мог строить из себя кого угодно, физически он все равно оставался слабее среднестатистического альфы раза в полтора. Главное — следить за руками юркого мальчишки и не позволить ему дотянуться до трубного ключа, который он закинул в рюкзак перед восхождением на забор. Пемброк в буквальном смысле слетел с забора и врезался спиной в грудь Хью. Альфа лишь каким-то чудом остался на ногах и успел сомкнуть руки на животе Дуайта до того, как тот взялся сопротивляться. Из омеги вырвался животный вопль. Он, как больной, начал колотить Хью ногами по бедрам, пытаясь попасть ему в пах и извернуться, чтобы вцепиться альфе в лицо. Хью, пыхтя и стараясь не обращать внимания на достаточно ощутимые удары, поволок омегу к дому, мысленно желая ему гореть в аду. Черт, если сейчас кто-то увидит эту сцену со стороны, однозначно запишет Монтгомери в насильники! Оставалось надеяться, что поблизости не найдется ушлого папарацци, который бы смог перелезть через забор и сделать парочку красочных кадров для жаждущей крови публики. От такого позора Хью уже никогда не отмоется. «Как только придет в себя, вышвырну его отсюда раз и навсегда!» — пообещал себе Хью, получив локтем по ребрам. Хорошо, что альфа обладал отличным навыком по сдерживанию кого бы то ни было в своих руках. Все три его пса до чертиков боялись игл. Если при осмотре в ветклиниках они вели себя миролюбиво, все менялось, как только требовалась сдача крови или укол. Собаки рычали. Скулили. Вырывались из рук, готовые укусить даже Хью, только бы к ним не прикасались. Пемброк сейчас слишком сильно напоминал насмерть перепуганное животное, готовое, если понадобится, отгрызть собственную лапу, лишь бы вырваться из капкана. «Не надо. Не жалей его», — одернул себя Хью. Да, Пемброку пришлось пережить страшное, вот только Хью к этому не имел никакого отношения и предпочитал все свое сочувствие оставлять животным. Страшное происходило каждый день с тысячами людей. Плакать над каждым не хватит слёз. — Отпусти-отпусти-отпусти меня, мерзкий альфа! Если ты мне что-нибудь сделаешь, я убью тебя — убью тебя — убью! — вопли Дуайта походили на истеричный лай. Он запинался, захлебывался, давился словами, не переставая дергаться и лупить Хью по рукам. Говорить что-либо омеге, пока он в таком состоянии, было абсолютно бесполезно. Сперва его следовало успокоить. Монтгомери страшно устал, и последнее, что ему сейчас хотелось, так это манипулировать феромонами покоя. Это только выглядело легко, но на самом деле требовало определенной концентрации и моральных сил, которых у Хью в последнее время становилось все меньше. Источник внутреннего баланса дал трещину и в последнее время начинал подтекать. Вопреки усталости альфа все же окутал Дуайта успокаивающим запахом. Сперва омега, почуяв чужие феромоны, взбесился сильнее прежнего. Он продолжал пинаться и оскорблять Хью, поливая парня отборным матом и от чистого сердца желая ему смерти. Но феромоны покоя все же дали эффект. Дуайт не перестал орать. Как и сопротивляться. Но биение его сердца, которое Хью чувствовал, пока тащил омегу к дому, выровнялось. И на том спасибо. Хью ввалился с Дуайтом в руках в дом, влетел по лестнице на второй этаж, пинком распахнул дверь гостевой комнаты, что располагалась напротив его спальни, и без изящества швырнул Пемброка на постель. Омега, угодив лицом в подушки, тут же перегруппировался и затравленно отполз к краю постели, ожидая нападения. Хью видел, как Дуайт в панике шарит за спиной, пытаясь нащупать трубный ключ. Вот только его любимое оборонительное оружие выпало по пути к дому. Монтгомери мог бы в качестве маленькой мести пощекотать омеге нервы, простояв в проеме двери еще некоторое время. Имел возможность даже кинуть парочку ядовитых двусмысленных фраз. Но тот уровень страха, что угадывался во взгляде омеги, неожиданно отбросил Хью в прошлое в тот день, когда он стоял у клетки, к дальней стенке которой жался Уголек. Собака остервенело лаяла до хрипоты, не притрагивалась к еде и воде и не позволяла ветеринарам осмотреть себя. На боку его кровоточил укус. Из задней лапы был выдран клок шерсти вместе с куском мяса. Всю морду усеивали еще не до конца зарубцевавшиеся шрамы. Если бы псу не удалось помочь, он бы умер через несколько дней либо от потери крови, либо из-за заражения. Но в тот момент собака между каким-то незнакомцем и смертью выбирала второе. Прямо сейчас то же самое Хью видел в глазах Дуайта. Да и состояние омеги оставляло желать лучшего. В электрическом свете комнаты Хью подметил разбитые колени, блестевшие красным сквозь прорези потрепанных джинсов, совсем еще свежие ссадины на его ладонях, шее и даже подбородке. Будто Дуайт попал в аварию или неудачно приземлился. Возможно, он заработал эти повреждения, пытаясь преодолеть забор к поместью Монтгомери. — Туалет с душем, — холодно указал Хью на небольшую дверь, понимая, что прямо сейчас не сможет оказать омеге медицинскую помощь, даже если очень этого захочет. — Полотенце найдешь в ящике комода, — ткнул он в противоположную сторону, осознавая, что Дуайт ни за что не разденется и не станет принимать душ в его доме, а на унитазе, наверное, будет сидеть, вооружившись первым, что окажется в его руках. — Замок, — Монтгомери крутанул вертушку замка, демонстрируя его работоспособность. — Запрись, если тебе так будет спокойнее. С этими словами Хью захлопнул дверь, надеясь, что Пемброку хватит ума не выпрыгнуть из окна второго этажа. …Хотя учитывая психологическое состояние Дуайта… Если у омеги и имеется ум, то его полностью застилает животный страх… Ω Периодически Ли съедало любопытство, что же в альфьих укусах такого особенного. Наиболее ярко интерес разгорался после просмотра очередного порнографического фильма, в котором омега при укусе партнера начинал кончать, как ненормальный. Вот настолько это кайфово? Да быть такого не может. После того как Ларс цапнул Ли на карнавале, вопросов прибавилось, ведь физически это оказалось не только не приятно, но и весьма болезненно. Секрет кроется в психологии, а не в физическом отклике? Или получить таким образом удовольствие имел возможность далеко не каждый омега, и Джесси, увы, не входил в состав счастливчиков? Если так, то в перечень несправедливостей, настигших Ли, следовало внести новый пункт. Теперь Джесси представилась невероятная возможность на своей шкуре ощутить альфий укус во всей его красе и осознать, что фокус заключался далеко не в клыках. Секрет крылся в сочащемся из них альфьем яде. Покалывающий жар стремительно распространился от плеча, в которое вошли клыки Аргайла, к кончикам пальцев, груди, животу и, черт возьми, даже к паху. Сам укус показался Ли не таким мучительным, как в прошлый раз, либо потому, что клыки Ларса без грилзов были тоньше и острее, либо потому что альфий яд частично убирал боль. Очень не к месту, потому что Джесси бы сейчас не помешал отвлекающий фактор в виде ноющего плеча. Чертов альфий яд представлял собой феромонный концентрат, но, даже зная об этом, Ли не ожидал, что эффект окажется настолько сильным и таким ощутимым. С губ омеги сорвался невольный стон. Приливная волна ошеломительного возбуждения накрыла Джесси, мешая ему мыслить трезво. Феромоны, которые он старательно держал в узде, вырвались наружу сами собой, погружая Аргайла в пахучее облако. Ларс почуял омежий запах и тут же отреагировал. Альфа медленно вытянул клыки из Джесси, но лишь для того, чтобы вновь погрузить их в плоть омеги всего в сантиметре от предыдущего укуса. На смену первой волны жара тут же пришла вторая. Новая порция яда попала в вены, наэлектризовывая хрупкое тело. Было ли это приятно? О да. Только скручивающее Джесси блаженство не походило на то, что человек испытывает, поедая любимое пирожное или переживая сеанс массажа. Острое как лезвие бритвы удовольствие требовало продолжения, без которого превратилось бы в режущую плоть пытку. Оно нуждалось в расширении, углублении и, наконец, в выходе за пределы худого тела, не способного держать в себе такие объемы сгущенного наслаждения. Ли прижался к Ларсу плотнее и невольно потерся о него, пытаясь получить хотя бы каплю того удовлетворения, которого требовал от него собственный бурно реагировавший на яд организм. И не только на яд. Чертов Аргайл пах как божество секса, к ногам которого бы припала губами его верная, изголодавшаяся паства численностью в тысячи человек. Каждый вдох кружил голову. Каждая новая капля яда, попадавшая через клыки в мягкую плоть, напитывала тело омеги возбуждением, до этого момента ему неведанным. А Джесси-то казалось, что еще большего вожделения ощутить он физически неспособен. И без того хронически неудовлетворенный, мыслями варящийся в сексуальном желании каждую секунду бодрствования и плавящийся под давлением слишком откровенных снов, Джесси думал, что пребывал на максимальном взводе уже долгое время и успешно свыкся с этим состоянием. Но сейчас Ли понимал, что если бы регулярно переживал то, что ощущал в эту самую минуту в крепких объятьях альфы, он бы давно сошел с ума и поселился в отделении для душевнобольных. Он дрожал уже не просто от безумной потребности физического контакта, но от чего-то более глубинного, животного, клинически ненормального. Будто бы близость играла роль своеобразного ментального клейстера, без которого сознание грозило расползтись на куски, тело дрожало и билось то ли в агонии, то ли в сладкой истоме, а каждый нерв натягивался как струна, грозя вот-вот лопнуть. Ли переполз к альфе на колени, желая стать хотя бы на сантиметр ближе к голой горячей коже. Ларс не остановил его. Кажется, он вообще не заботился, а может, и не замечал, что там делает Джесси. Главное, чтобы его клыки оставались глубоко в омеге. Было бы волшебно, если бы глубины Аргайл начал постигать и другой частью своего тела. «Интересно, — пробилась сквозь дымку одурманенного сознания единственная упрямая мысль Джесси, — а раньше он когда-нибудь пускал альфий яд по омеге?» Вряд ли. Учитывая, какой Ларс параноик, когда дело касалось близости, и насколько он боялся себя и своих возможностей, ничего подобного он однозначно ни с кем сделать бы себе не позволил. Третий укус стал еще одной меткой, из которых начинала собираться дорожка от плеча Джесси к его шее. Какой же кайф. Но как же этого мало. Ли с силой уперся руками в широкие плечи Ларса, попытавшись оттянуть от себя альфу. С таким же успехом можно было попробовать вырвать кусок мяса из волчьей пасти. Альфа зарычал и сжал зубы сильнее. Влажный язык скользнул по мягкой коже. Блядство. Джесси надеялся, что Ларс отвлечется от его плеча и уделит немного внимания и губам омеги. Не такое уж и амбициозное желание, не так ли? Но Аргайл ни в какую не хотел отлипать от Джесси. Изрядно надышавшись феромонами Ларса, да ко всему прочему еще и под завязку накачанный его ядом, Ли чувствовал, что вот-вот потеряет себя. Если так и продолжится, разбуженные инстинкты полностью им завладеют и превратят из человека в бездумное животное, способное лишь на удовлетворение первобытных потребностей. Чертова омежья натура. Отрезвляющего траха ой как недоставало. Но добиться сейчас чего-то от слегка свихнувшегося Ларса было почти невозможно. Аргайл только и мог, что вгрызаться в Джесси, при этом карябая его спину и пачкая футболку омеги собственной кровью, обильно стекающей с его предплечий к пальцам. Надо же было придумать кусать себя! Псих конченый. Не страшно, если у кого-то из пары в процессе более близкого знакомства начинала ехать крыша. Хуже, если ехала она сразу у обоих. Джесси очень хотелось расслабиться и окунуться с головой в животные ощущения, не скованные ни человеческими комплексами, ни долгом, ни мыслями о завтрашнем дне. Хотелось стянуть с себя штаны и оседлать Аргайла, изгибаться под силой каждого толчка, царапая шею альфы и разрывая тишину леса сладострастными стонами. Вот только что будет после? Скажем, месяцев через девять?! Соберись. Как можно скорее дай своему телу облегченный вариант требуемого до того, как все человеческое покинет тебя и ты начнешь выгибать спину и подставлять альфе задницу как течная кошка. Ли начал медленно опускать руки, кончиками пальцев едва касаясь груди и живота Ларса. Феромоны опьянили его. Будоражащий коктейль вихрился вокруг, проникал в ноздри и дразнил рецепторы. Под бурбоном в голову Джесси тоже частенько лезли дерзкие идеи. Вот только тело при этом расслаблялось. Сейчас же омега был напряжён настолько, что у него начинали гудеть мышцы, хотя он не двигался с места. Голова же разрывалась от наплыва грязных мыслей, которых Ли от себя никак не ожидал. Порноиндустрия однозначно потеряла яркую звездочку, в свое время не обратив на Ли должного внимания. Упущен такой потенциал. Вот тебе и полудевственник. Готов скакать на альфьем члене до самого рассвета, кусая губы и умоляя не останавливаться. Пальцы обжег холод пряжки ремня. Ли судорожно выдохнул, опустив руку еще ниже и убедившись, что не он один сейчас запредельно возбужден. Разумом-то он понимал, что по-другому быть просто не могло, учитывая, насколько плотная завеса феромонов накрыла омегу и альфу. В окружении такого амбре встало бы и на человека, которого ты люто ненавидишь. И все равно у Ли имелись легкие сомнения. Ларс не предпринимал никаких действий относительно близости в обычном ее понимании, предпочитая глодать омеге плечо. Интересно, его фокус внимания качнется, если Джесси слегка его подразнит? Пряжка тихо клацнула. Ослабленный ремень с тихим шорохом пополз вбок. Не смей терять голову, Джесси. Держи себя в руках. Для того чтобы полностью не отдаться во власть омежьих инстинктов, Ли пришлось больно прикусить щеку с внутренней стороны, но это не только не отрезвило его, но сделало только хуже. Собственный укус смешался с альфьим и будто бы стал его продолжением. Яд намагничивал тело Ли и тянул к Аргайлу лишь сильнее. И альфьи руки на собственной заднице хотелось ощутить до хруста костей, до болезненных разочарованных стонов. Твою ж мать, ебаный монах, сделай уже что-нибудь! Джесси запустил руку в брюки Ларса и с удовольствием приметил, как альфа вздрогнул от мимолетного касания. Что ж. Не укусом единым. Аргайл медленно вытащил клыки и откинулся назад. Взгляд его опустился вниз. Ли почти физически почувствовал, что Ларс готовится вымолвить какую-то глупость. Альфа однозначно попытается остановить Джесси. Не физически, естественно. Ведь только теперь, получив возможность обозреть его лицо, Ли убедился, что альфа едва ли находился в лучшем состоянии, чем омега. Он безбожно плыл, не ослабляя хватки и тратя последние силы для того, чтобы оставаться относительно вменяемым. Тем не менее на лице его успела отразиться гримаса, после которой Аргайл любил вкидывать какую-то высокопарную хуйню. У Ли отсутствовало настроение выслушивать возвышенные речи, которые в конечном счете привели бы к очередной секс-проволочке. Нет уж. Спасибо, наелся. Сколько столетий мне ждать, прежде чем ты наконец-то снимешь с меня трусы?! Ли припал к губам Аргайла, лишь тот открыл рот, чтобы что-то сказать. Омега провел языком по клыкам, слизывая с них собственную кровь вперемешку с альфьим ядом, горько сладким и терпким. Если до этого Ларс еще собирался все испортить, то поцелуй заставил его передумать. Альфа впился ногтями в спину Ли, без стеснения проталкивая язык в его рот и царапая клыками мягкие губы, и лишь усилил напор, когда Джесси сомкнул пальцы на твердом альфьем члене. Ну ни хрена ж себе размерчик. Природа точно создала его для размножения? Если да, то сразу следующий вопрос: размножение с кем? Со слоном? Дальше мыслям следовало перетечь в рассуждения о том, насколько тяжело оказалось бы принимать в себя такой член, но Ли предпочел будущему настоящее. Джесси настолько упивался каждым поцелуем и с таким интересом прощупывал член Аргайла, что умудрился упустить момент, когда Ларс занырнул руками в его шорты. Длинные пальцы скользнули между влажных бедер, легко преодолели кольцо тугих мышц и двинулись глубже. От проникающего воздействия рецепторы взялись детонировать один за другим. Ли не мог перестать вздрагивать, чувствуя, как волоски на руках и загривке встают дыбом, а тело покрывается мурашками. Рука сама собой сжала член Ларса сильнее. Ее ритм отзеркалил движение пальцев сзади. Джесси правда старался не терять концентрацию, но очередной толчок пальцев заставил его резко разорвать поцелуй и откинуться назад от разряда оглушительных ощущений, простреливших его от поясницы до самого затылка. Это был еще не конец. Скорее последняя глава перед эпилогом, но Джесси уже не мог себя контролировать. Он начал подаваться назад, нетерпеливо насаживаясь на длинные скользкие пальцы. Больно прикусив нижнюю губу, омега принимал каждый толчок, скуля и не переставая вздрагивать. Тело больше его не слушалось. Оно жаждало разрядки, все ресурсы кидая на ощущения и высасывая силы из других частей тела. Наверное, потому Ларсу пришлось взять ситуацию в свои руки. Буквально. Прижав свой член к стояку Ли, свободной рукой он продолжил то, что начал Джесси, не забывая о пальцах в тугой заднице и клыках, вновь оказавшихся в теле Ли. Джесси только и оставалось, что следить за дыханием, которое то и дело сбивалось или застревало в горле. И молиться, чтобы сердце, стук которого превратился в непрерываемый гул, не остановилось. Эпицентр ощущений сзади. Эпицентр ощущений впереди. Эпицентр — у шеи прямо под ошейником. Три сосредоточения удовольствия слились воедино где-то в районе живота. — О боже… — невольно вырвалось из Ли при ощущении близкого эпилога. — Господи боже… м-м-м… мой! — воскликнул он, съеживаясь и чувствуя, как туго завязавшийся внутри клубок ощущений резко распутывается и вырывается наружу белесой полупрозрачной жидкостью. …Боже… мать вашу… мой… Ωω Дуайт чувствовал себя так плохо, что хотелось кричать, но он подавлял предательские стоны слабости. Он это выдержит. И все ему нипочем! Назло отцу. Назло Веронике. Назло сраному Хью Монтгомери, который наверняка стоит за дверью и насмехается над Пемброком! Все вокруг воняло этим чертовым альфой! Им разило от постельного белья, пусть он к нему, скорее всего, даже не прикасался. Разило от полупрозрачных занавесок, скрывавших за собой широкое окно комнаты. Альфий запах пропитал торшер небольшой лампы, стены, и, черт его подери, одежду Дуайта в том месте, где Монтгомери посмел прикоснуться к омеге. Его чертов запах лип ко всему вокруг подобно невидимой паутине. Пемброк постарался дышать через рот, пусть и понимал, что эффект феромонов таким образом не отменить. Браслет засветился красным. Это уже вторая встреча с Монтгомери кряду, после которой у Дуайта неожиданно начиналась течка. Очень хреновая тенденция. Следовало отсюда выбираться! Что бы Монтгомери ни планировал сделать с Дуайтом, он об этом еще пожалеет! Омега рухнул с постели и на коленях пополз к двери. Внизу живота тем временем пульсировала острая боль. Один спазм наслаивался на второй, заставляя Пемброка морщиться и тихо вскрикивать. Как же больно… В таком положении ему хотелось лечь на бок и принять позу эмбриона, в попытке минимизировать раздирающие тело болезненные ощущения. В другой ситуации так бы он и сделал. Но не здесь. Этот дом для него небезопасен. Как и чертов любитель собак! Все эти альфы… одинаковые! Дуайт дотянулся до ручки двери, но замер, так и не коснувшись ее. Что, если этот альфа действительно стоит по ту сторону и ждет? Следит за ним. Рыскает. Мозгом Дуайт понимал, что, если бы Монтгомери пожелал поддаться инстинктам, он бы уже это сделал. Тогда бы в этой комнате Дуайт находился не один, его бы уже вжимали лицом в подушку, а по комнате распространялась смесь феромонов вперемешку с запахом крови. Совсем как тогда. Омегу передёрнуло от отвращения и ужаса. Монтгомери за дверью, разумеется, отсутствовал, но мозг не переставал генерировать сцены всепоглощающего кошмара, который мог бы настать, выйди Дуайт наружу. Этим сценам давно уже следовало стать для Пемброка привычными, ведь при виде любого альфы, кроме разве что членов семьи, он раз за разом ощущал всю гамму всепоглощающего страха, ненароком представляя акты насилия, терзавшие его снаружи и изнутри. Но каждый раз был как первый. Дуайт добрался до окна и со стоном заставил себя подняться на ноги. Следовало выбираться. Вылезти. Выпрыгнуть. К черту последствия и возможные травмы. В конце концов, сегодня омега уже сигал из окна. Подтверждением являлись ссадины на руках, ногах и шее. Скрученная из простыней веревка оказалась коротковата. Дуайт раскрыл шторы и уставился на улицу. Первым, что он увидел, стал Хью Монтгомери, вернувшийся в собачий загон. Псины тявкали и виляли хвостом, набрасываясь на альфу так рьяно, будто желали, чтобы он взял на руки сразу три мощные туши. Что там этот придурок говорил про испуганных собак? Да эти твари сами кого хочешь испугают! Убедившись, что альфа далеко, Дуайт вернулся к двери. Незачем лишний раз рисковать здоровьем, если можно спуститься по лестнице. Еле переставляя ноги, омега вышел в коридор. В другом положении он бы пулей вылетел из дома, но прямо сейчас тело отказывалось его слушать. Болевой узел пульсировал в животе, отдаваясь во всем теле, мешая рассуждать здраво и то и дело заставляя Дуайта припадать на колено, чтобы передохнуть и перетерпеть. Да уж, не лучшее состояние для прогулки по ночному Лондону. Но для Дуайта это было далеко не впервые. Он справится. Всегда справлялся. Пемброк добрел до лестницы и уже было опустил ногу на первую ступеньку, когда вспомнил про брошь и ее местонахождение. Монтгомери упоминал свою комнату. Вот же ее дверь, идти всего ничего. Нет, следует переждать и вернуться позже. Но что, если именно вонючие феромоны Монтгомери провоцируют у тебя течку? Ты же знаешь, что такое иногда бывает? В этом случае, когда бы ты ни пришел, все повторится. Нет. Брошь необходимо забрать прямо сейчас, чтобы больше никогда здесь не появляться. Дуайт мог сколько угодно изображать из себя сильного и независимого омегу, но он прекрасно знал, что миром правят не с помощью трубного ключа, цепей и шипов. Миром правят с помощью денег, которых у Дуайта на данный момент не имелось. Брошь решила бы эти проблемы. В каком-нибудь замызганном ломбарде Пемброку, если повезет, дадут десятую часть от реальной стоимости этого украшения, но суммы все равно должно хватить на койку в омега-хостеле и еду на первое время. А что потом? Об этом Дуайт будет думать позже. Прямо сейчас следовало забрать брошь. Пемброк прислушался. Убедился, что скулеж собак не утихает, а значит, Монтгомери все еще со своими любимыми псинами, и двинулся к комнате альфы. Шквал феромонов, что ударил ему в нос, лишь омега ступил за порог комнаты, заставил Пемброка слегка покачнуться. Иной запах. Не такой, каким пропитался весь остальной дом. Черт. У этого придурка недавно был гон?! Дуайт вытянул из рюкзака черный платок и завязал его себе выше носа, стараясь собственным запахом перебить альфий. Дышать стало лишь труднее. Гонные феромоны являлись самыми стойкими и вызывали наиболее яркий отклик со стороны омег. Дуайт судорожно вздохнул и, ощутив легкое головокружение, не задумываясь отвесил себе звонкую пощечину. Будь трезв. Не зевай. Дуайт проковылял вглубь комнаты, глазами выискивая брошь. Но первым, во что уперся его взгляд, оказались медали и награды за победы в скачках. У Монтгомери имелся целый алтарь имени себя любимого с коллекцией старых и новых фотографий, с золотыми кубками, медалями и грамотами. Дуайт невольно взял в руки одну из фотографий. На ней Монтгомери, еще подросток, сидел верхом на вороном коне и широко улыбался, демонстрируя свои еще не до конца сформировавшиеся клыки. Зубы его стягивали брекеты — частая практика у альф-подростков, учитывая, что клыки их при стремительном росте нередко начинали уходить вбок и теснить остальной ряд. На фото голубоглазый и светловолосый мальчик выглядит как сущий ангел. В этом альфы были хороши. Строили из себя невинности, чтобы под покровом добропорядочности творить страшные вещи. Дуайт уронил фото. Рамка при ударе треснула, но стекло не разбилось. Омеге этого показалось мало, потому он опустил ногу на фото и несколько раз наступил на нее, пока по стеклу не поползли трещины. Вероника тоже обучалась верховой езде. Правда, обычно она использовала это умение на охоте, а не на скачках. Когда Дуайт увидел ее впервые, она показалась Пемброку самым красивым созданием на всем белом свете. Каким же идиотом он был и как легко позволил себя обмануть! Дуайт оставил фото в покое и приблизился к книжным стеллажам. Брошь нашлась быстро. Нежный цвет ее лент выделялся на фоне потрепанных томов каких-то заумных старых книг. Одна загвоздка: ценная вещица оказалась на верхней полке. Дуайт потянулся за ней, но, конечно же, достать не сумел. Мерзкий громила положил ее слишком высоко! Дуайт придвинул к стеллажу деревянный стул и почти тут же съёжился от очередного спазма. Он уже давно не чувствовал себя настолько плохо. Промежность будто рвали на части, а внутренние органы пропускали через мясорубку. Несмотря на свое состояние, Дуайту все же удалось залезть на стул. Он схватил брошь и хотел было сразу же спрятать ее в рюкзак, но терпкий запах, что исходил от лент, заставил его замереть. Альфья вонь была повсюду, но ленты впитали феромоны в таком количестве, что Дуайту на мгновение показалось, что он вжимается в грудь самого Монтгомери. Спазмы внизу живота резко утихли. Тело расслабилось. До того ужасное состояние схлынуло, словно начало действовать обезболивающее. Дуайт, не соображая, что он делает, сорвал с лица платок, уткнулся носом в брошь и сделал глубокий вдох. Обычно альфьи феромоны его отталкивали, но этот запах оказался восхитительным, дурманящим, пленяющим. И сделав один вдох, хотелось тут же сделать следующий. Словно эти феромоны вызывали моментальную зависимость. Осознав, что происходит, Дуайт испуганно взвизгнул и отбросил брошь в дальнюю часть комнаты, но лишь для того, чтобы через мгновение вновь оказаться рядом с ней, упасть перед украшением на колени и вновь прижать его к носу. …чертов альфа… с этим его… отвратительно… восхитительным… запахом…