Нюанс

Ω Джесси запер коробку с тараканами в ванной комнате Аргайла, чтобы сомнительный подарочек не мозолил глаза до тех пор, пока Ли не найдет живности новое местожительство. Мелькала у омеги мысль переместить тараканов в сосуд попроще, а затем бессовестно порыться в порванных на клочки документах, которыми выстлали дно коробки. Очень уж Джесси интересовало, что за альфья тайна погребена под следами от насекомых. Вот только если внутри находилась личная информация, относившаяся сугубо к Ларсу, то трогать ее без его разрешения вроде как… некрасиво? Джесси к своему ужасу осознал, что Аргайл ему нравится настолько, что копошиться за спиной Ларса в его личных документах Ли неожиданно совестно. Я что, начал уважать его личные границы?! Класс. Что дальше? Возьмусь стучать в дверь, прежде чем зайти в его комнату? Временно решив вопрос с насекомыми, Джесси опустился на кровать и попытался собраться с мыслями. Дрожь в руках никак не унималась. Зубы предательски стучали. К горлу подкатил ком паники. Джесси не впервые пугался альфы. Тихий животный страх мерно рос в Ли с того самого момента, когда его настигла первая течка. Даже имея в арсенале бескомпромиссное оружие против альф, Джесси все равно порой ощущал себя рядом с отдельными индивидами не в своей тарелке. Он видел, как некоторые альфы вели себя с омегами: не раз замечал синяки на руках жертв насилия; становился невольным свидетелем домогательства прямо посреди улицы; наблюдал навязчивые знакомства; слышал угрозы; обходил стороной драки, больше походившие на обезумевшие избиения. И все это никоим образом не должно было ассоциироваться с Ларсом, потому что он совсем не такой. Но проступающие синяки на горле будто бы подтверждали противоположную данному доводу личную ядовитую мантру Дуайта Пемброка: «Все альфы одинаковые». Нет, неправда. Прямо сейчас во мне говорит страх. Не утрируй, Джесси. Не смей впадать в крайности. Легко сказать… Насколько бы трезво ни мыслил Джесси, сотрясающий его страх расцветал где-то на подкорке, отпечатывался в подсознании обжигающим клеймом, травмирующей язвой, которая обещала в дальнейшем периодически давать о себе знать. Как же Ли остановить это, затушить в зачатке и не позволить разрастись в удушающую эмоциональную опухоль, от которой затем не избавиться без помощи специалиста? И еще один не менее важный вопрос: как теперь вести себя с Ларсом? Сделать вид, будто ничего не произошло? Попустительство. Высказаться относительно своих переживаний? В этом случае Ларс замкнется в себе. А получится ли затем у Джесси вновь пробиться сквозь окружающую Аргайла толстую скорлупу, большой вопрос. В случае, если Ли позволит себе бояться Ларса, он уже и сам не захочет пробиваться. И на их отношениях можно будет поставить большой и жирный крест. Джесси это не устраивало. И сам выберусь, и этого придурочного выволоку. Главное — не превратиться в типичного омегу, который годами терпит побои, заверяя окружающих, что обязательно изменит своего альфу к лучшему. Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха… — Твою мать, да почему же так сложно? — выдохнул Ли вслух, запуская пальцы в волнистые волосы и до боли сжимая их в кулаках. Какое же решение станет верным? Вот бы подсказку от вселенной. Но вселенная предпочитала молчать. Все, что слышал Джесси, — это мерную работу феромоновых фильтров. Ли дал себе на эмоциональную передышку несколько минут, прежде чем вышел в гостиную, где надеялся обнаружить все еще перевозбужденного альфу. Но Ларс там не нашелся. Судя по блуждавшему по квартире сквозняку, тянувшему со стороны распахнутого балкона, Аргайл решил слегка остудиться. Джесси его в этом желании всецело поддерживал. Выйдя наружу, Ли подставил лицо нарастающим порывам ветра, которые принесли с собой запах мокрого асфальта, свежей травы и первые капли накрапывающего дождя. Ларс сидел в дальнем углу прямо на полу, хотя на широком балконе умудрились уместить компактный диван для вечерних посиделок и парочку шезлонгов, которые, как подозревал Ли, Аргайл ни разу в жизни не использовал. Джесси бы не удивился, если бы узнал, что Ларс, дабы обставить квартиру, нанял именитого дизайнера, и за все время работы профессионала ни разу не поинтересовался ни процессом создания проекта, ни его воплощением. — Принести плед? — не придумал спросить ничего лучше Ли, смотря на по пояс обнаженного альфу, рассевшегося на полу и смотрящего то ли на распростертый перед ним Лондон, то ли сквозь мрачный город на изнанку мироздания. Судя по пустому взгляду альфы, скорее второе. — Не стоит, — выдохнул Аргайл, пошевелив лишь губами, но в остальном оставаясь замершим каменным изваянием. — Я еще не пришел в себя, — глухо предупредил альфа, заметив, что Джесси медленно приближается к нему. Несмотря на прохладу, Ларс не только не мерз, но и наоборот казался мощным источником тепла, если не жара. — Вижу. Взгляд альфы все еще казался диким, а лицо в целом походило на застывшую восковую маску. Сейчас Аргайл пугающе напоминал большую шарнирную куклу, которая одновременно казалась и красивой, и вместе с тем жуткой. Живого человека в Ларсе выдавала лишь дрожь в руках, точно такая же, какая мучила Джесси. Словно эмоции, не пробившись к лицу, нашли выход через длинные пальцы и сильные запястья. Не следовало оставлять Ларса в таком состоянии одного. И самому оставаться в одиночестве тоже не стоило. И уж тем более не рекомендовалось проводить ночь на балконе, а то им обоим грозила скорая простуда. Ли медленно опустился рядом с Ларсом и почувствовал, как альфа еле заметно вздрогнул, когда они случайно соприкоснулись локтями. Аргайл, кажется, попытался отодвинуться от омеги, но путь ему преградила стена, в которую он и так уже вжимался дальше некуда. — Не хочу давить на тебя или тем более пугать… — тихо заговорил Джесси, тщательно подбирая каждое слово. Сейчас было очень важно передать Ларсу его мысли наиболее ясно и корректно, без двусмысленных фраз, которые в будущем могли привести к фатальному недопониманию. — Но если такое повторится еще хоть раз, — Джесси коснулся пальцами своей шеи, — я разорву договор и благополучно укачу в свой трейлер, — выговорил он четко. — Деньги — это круто, но что мне с ними делать, если я останусь калекой? — Ли решил не добавлять «или мертвым», зная, что нервы альфы и без того натянуты, как струна. — Это не угроза, не условие, не ультиматум, — омега невольно нажал на один из синяков и ощутил саднящую боль. — Это мое право на спокойную жизнь. Быть одному дерьмово. Но быть в паре с тем, кого ты боишься, еще дерьмовее. Не хочу и не буду жить в страхе. Ларс некоторое время молчал, видимо, собирая остатки разрозненного разума для формулирования внятного ответа. — Я тоже не хочу, чтобы… ты жил в страхе, — с усилием выдавил из себя Аргайл. — Рад, что наши желания совпадают, — Ли позволил себе улыбнуться, пусть улыбка его наверняка вышла вымученной. — Кроме того, меня не устроит и вариант, при котором ты решишь от меня отдалиться, — продолжил Джесси спокойно. — Поздно давать заднюю. Обнулить наши взаимоотношения до исключительно взаимовыгодных не получится, потому что… Ну… Очевидно, теперь мне нужно что-то большее. И эта потребность, как оказалось, сильнее моей жадности. Поверь, я сам удивлен… Понимаешь, о чем я говорю? — Да. — Нам необходимо в кратчайшие сроки найти решение и твоей проблемы, и моей. — Да. — И вместе это преодолеть. — Да. — Но сперва не помешало бы поспать, — закончил Джесси, медленно выдыхая. Он боялся, что Ларс возьмется сопротивляться, спорить или выставит Ли от греха подальше за дверь. Конечно, вероятность всего перечисленного еще имела место позже, когда альфа полностью придет в себя. Но Джесси надеялся, что если уж альфа считает его правым, даже будучи слегка в неадеквате, то протрезвев согласится с его доводами тем более. Ли поднялся с пола и протянул Ларсу руку. — Идем. Альфа, чуть помедлив, подчинился. Они вернулись в гостиную, а оттуда Ли повел Аргайла в свою комнату. Проходя мимо шкафа с книгами и поймав тусклое отражение в стеклянных дверцах, Ли еле сдержал горькую усмешку. Замученные, невыспавшиеся, покрытые синяками и укусами, они оба будто стали жертвами кораблекрушения и лишь чудом выплыли на берег. …Выплыли ли… Αω «Сладок мед, да жалятся пчёлки!» — любимая поговорка бабушки Уилла, смысл которой он в полной мере понял только теперь. Ментальные пчелки взялись жалить пальцы от одного только предложения Купера сыграть на фортепиано у всех на глазах. В роли сладкого мёда выступил сам Оливер, который, если Гровенор пожелает, этим же вечером оказался бы обнаженным в его крепких объятьях. Кусок заказанного бифштекса застрял у альфы в горле от одной только фантазии на сей счет. Гровенор с трудом, но проглотил потерявшее вкус мясо, не отрывая взгляда от строящего из себя невинность омегу. Будто бы Купер только что не пообещал Уиллу горячий секс в обмен на дрянную игру на клавишных. А игра однозначно получилась бы дрянной, потому что Уилл не подходил к фортепиано уже несколько месяцев (Собственно, с момента, как его выгнали из дома. На съемной квартире, что не удивительно, музыкальных инструментов не нашлось). Да и до того Уилл предпочитал играть в полном одиночестве, а значит, не мог объективно оценить уровень своих способностей и не знал, стал ли он лучше или хуже со школьных времен. Одно Гровенор понимал точно: практики ему катастрофически не хватало. Но Уилла не столько волновало качество собственного исполнения, сколько условия этого исполнения. Под прицелом десятков глаз? Плавая в ожиданиях, которые не получится оправдать? И за каждую фальшь голова с плеч?! Альфа невольно надавил большим пальцем правой руки на ладонь левой и начал лихорадочно растирать ее, стараясь унять внезапно возникшие и стремительно нарастающие болевые ощущения. Уилл знал, что его руки терзают фантомы прошлого и на самом деле ныть там нечему. Но в данном вопросе разум оставался бессилен. Виртуозный пианист со сцены игрался с нотами, словно ребенок с кусочками конструктора, сооружая из разрозненных звуков поистине глубокое, рисующее перед глазами яркие картины произведение, сложные звуковые небоскребы, сотканные сплошь из утонченности и эстетики. Уилл тоже смог бы так красиво управляться с фортепиано, если бы в свое время решил не игнорировать свою проблему и продолжил плотное обучение игре на клавишных, а не побежал потворствовать сиюминутным желаниям. — Такой потенциал! — бушевал отец. — Столько таланта, о котором другие могут только мечтать! — переходил он с хрипа на рык. — И все это ты готов выкинуть в мусорное ведро, чтобы что?! — Чтобы жить так, как я этого хочу, — уверенно заявил в том давнем споре Уильям, считая себя в данном вопросе единственно правым. Ему тогда казалось, что он в Лондоне является весьма важной персоной и легко проживет и без родителей с этими их постоянными нравоучениями. У него же столько друзей, столько связей, столько знакомых, желавших вместе с ним работать над невероятными проектами! Удивительно, но все это испарилось, лишь родительская кормушка заперлась на замок. И оказалось, что значимым все это время был не Уильям, а деньги, которые он качал из семейного бюджета. Очевидный довод теперь, но невероятное болезненное открытие на тот момент. Уилл на полном серьезе не мог поверить, что все это время его полномасштабно дурили. Честными оставались только Ларс и Хью. Дружба с ними — один из немногих действительно правильных поступков Гровенора. Но если у Уилла получилось преодолеть собственное высокомерие и перешагнуть через ступеньку тотальной инфантильности, получится ли в таком случае справиться и с детской травмой? Гровенор представил себя на месте талантливого пианиста на сцене и невольно передернул плечами. Нет, для них всех… нет. Уилл перевел взгляд на Олли, уже готовый к своему прискорбию отказаться от предложения омеги, но взгляд Купера заставил Уилла вздрогнуть вновь: но на этот раз не от неприятия происходящего, а как раз наоборот. — Хорошо, — выдохнул Гровенор, не веря собственным ушам. — Я сыграю. Но только тебе. …давай же, не трусь. Ты сможешь!.. Ωα — Не знал, что в таких заведениях тоже имеются приватные комнаты, — протянул Оливер, стараясь звучать непринужденно, хотя какая уж тут непринужденность, когда минуту назад статный официант джаз-клуба привел Купера с Гровенором в широкую комнату, предназначенную только для них двоих. Купер наивно полагал, что подобные комнаты — признак исключительно злачного омега-паба. Не тут-то было. Собственное наличие в таком помещении вызывало у Олли неоднозначные ощущения. Неловкость определенно присутствовала. И Купер невольно задался вопросом, как часто в такие комнаты заглядывал сам Уилл? И с кем? Правильно, Оливер. Самое время взревновать на ровном месте. «Я сыграю. Но только для тебя», — заявил Уилл, и Купер воспринял это как приглашение альфы в его жилище. У Гровенора же наверняка имелся собственный музыкальный инструмент. Но у альфы нашлось предложение попроще. В музыкальном заведении, оказывается, было можно снять комнату, в которой стояло фортепиано и череда иных музыкальных инструментов. Как объяснил Уильям, подобные комнаты использовались для частных вечеринок или весьма романтичных свиданий. Звучало все достаточно невинно, но Олли все равно не мог отделаться от ощущения, будто он работник омега-паба, который продался за пасту с креветками. Действительно, Олли, какого хрена? Обычно ведь ты бесплатный. — Сложно поверить в популярность таких комнат, — пробормотал омега себе под нос, оглядывая бордовые массивные балдахины под потолком. Купер привык видеть такие над кроватями, потому теперь, когда балдахины окружали белоснежное фортепиано, у омеги возникли странные мысли, которые он поспешил выбросить из головы. Олли, а дело действительно в приватности комнаты, или это весьма целомудренное помещение портишь своими похотливыми мыслями исключительно ты? Что, если Уилл прочитает твои мысли меж строк и разочаруется в тебе? — Почему ты так думаешь? — удивился Гровенор, меж строк предпочтя не читать. Альфа разместился на банкетке перед музыкальным инструментом и обнажил спрятанные под клапом черно-белые блестящие в теплом свете клавиши. — Не так много в Лондоне пианистов, — не очень уверенно объяснил Оливер, стараясь не пялиться на Уилла. Удивительно, как оказалась поставлена осанка альфы и как непринужденно его руки легли на клавиши фортепиано. Гровенор словно по щелчку пальца преобразился из безбожного гуляки в строго придерживающегося дисциплине профессионального музыканта, который все свободное время тратит за изучением нот новой баллады. — Я бы поспорил, — парировал Уильям. — К тому же не обязательно играть самому. Можно нанять музыканта. Сидеть в интимной обстановке с человеком, которому ты симпатизируешь, когда на фоне играет… — длинные пальцы Уильяма зависли над клавишами. На мгновение Оливер подумал, что альфа что-то исполнит, но Гровенор так и не пошевелился. — Что играет? — разорвал Купер неожиданно возникшую тишину. Уилл вздрогнул, будто всего на мгновение он выпал из реальности в вакуум космоса. — А… Да… О чем я говорил? — О любви, — напомнил Купер, успевший обойти фортепиано и восхититься плавными и изящными линиями такого одновременно грузного, но и утонченного музыкального инструмента. — Точно… — Уилл прочистил горло, прежде чем продолжил. — Думаю, нет ничего романтичнее, чем вторая часть Лунной сонаты Бетховена или Ноктюрн ми-минор Шопена, исполненные в… — альфа вновь запнулся. Его пальцы коснулись клавиш фортепиано, но так и не нажали на них. — Что не так? — осторожно поинтересовался Оливер, облокачиваясь на фортепиано справа от альфы. — Я… эм… А ты не мог бы отвернуться? — Зачем? — Ну… я… — Уилл нервничал все сильнее. Пальцы на клавишах начали едва заметно подрагивать. — Неужели ты стесняешься? — со скепсисом в голосе предположил Оливер, сам же считая свою догадку идиотской. — Нет. Дело не в этом… — шумно выдохнул Гровенор, гипнотизируя собственные пальцы на клавишах. — Это как-то связано с тем случаем, о котором рассказывали Хью и Ларс? Про то, как вас еще в колледже застали пьяными у органа, и за проступок тебе сломали пальцы? — поинтересовался Купер, на самом деле сомневаясь в своей догадке. Но Уилл с таким удивлением уставился на омегу, что у того не осталось сомнений: иногда можно попасть в точку, целясь пальцем в небо. — Ты запомнил такую мелочь? — не поверил ушам Уилл. Ничего себе мелочь… — Конечно. Так дело в этом? Тебе не оказали нужную медицинскую помощь? Кости срослись неправильно? Уилл, ты же понимаешь, что это подсудное дело? — Нет, постой, ты не… — Гровенор измученно выдохнул. — Все с моими пальцами в порядке. Просто дай мне пару минут для того, чтобы настроиться, — попросил он тихо. — Расскажи мне, — решил Оливер настоять, присаживаясь на край длинной банкетки рядом с альфой. Гровенор поник плечами. Пальцы его продолжали лежать на клавишах, не смея извлечь из фортепиано ни звука. Купер было напомнил альфе, что успел поделиться с ним историей о своих родителях, но вовремя прикусил язык. Откровение Оливера являлось его личным желанием. За такое плата в виде ответной услуги не требовалась. — Да мне просто… Как бы… — Уилл явно не умел делиться своими проблемами. Интересно, скольких сил ему дался рассказ Ларсу о том, в какое дерьмо он умудрился вляпаться. Перед Аргайлом Гровенор тоже зажевывал гласные и впихивал во фразы лишние слова? Если да, Оливеру бы хотелось посмотреть на выражение лица Ларса, который бы наблюдал за мучительными потугами друга. — Ладно, твоя взяла, — резко выдохнул Уилл, стягивая пальцы с клавиш, сцепляя их в замок и потягиваясь. Послышались щелчки суставов, заставившие Олли поморщиться. Он этот звук ненавидел. — Допустим, я кое-что утаил от Ларса и Хью, — пробормотал Гровенор, говоря с Купером, но при этом возвращая фокус своего внимания клавишам. — Просто не хотел, чтобы они переживали. Особенно Ларс, который и без лишних подробностей до сих пор не может простить себя за то, что в тот вечер послушал меня и ушел, позволив мне взять всю ответственность за содеянное на себя. — Тебе сломали не только пальцы? — предположил Оливер, выказывая лёгкое нетерпение. — Ха-ха, нет, все не так плохо, — качнул альфа головой с грустной улыбкой на губах. — Я не врал Ларсу и Хью. Говорю же, просто не вдавался в подробности. Проблема не в том, что мне сломали пальцы, а в том, как именно это сделали, — Уилл снова положил пальцы на клавиши и слегка погладил их глянцевую поверхность. — В качестве наказания директор посадил меня за школьное фортепиано. Не такое красивое, как это. Но звучало оно божественно. Не знаю, какой мастер его настраивал, но… — Уилл, — мягко остановил Оливер Гровенора, замечая, что тот вновь ненамеренно отходит от основной ветки повествования. — Да. Прости. Директор попросил меня что-нибудь сыграть, и когда я подчинился, лупил меня тростью по пальцам каждый раз, когда я ошибался. То есть… понимаешь, он не просто ломал мне кости. Он при этом заставлял меня играть. Раздробленными пальцами. Нота за нотой. Клавиши прилипали к коже из-за покрывающей их крови. Было так противно… Но я доиграл до конца, представляешь? — Уилл взглянул на клавиши и слегка поежился. — То выступление стало последним прилюдным. Мне сложно играть при зрителях, потому что меня не отпускает ощущение, будто, если я ошибусь хотя бы в одной ноте, на мои пальцы снова обрушатся удары. Знаю, это глупо, но… Как-то так, — развел Уилл руками. — Не вижу ничего глупого в психологической травме, — нахмурился Олли. — Я не знал. Прости. Не стоило мне озвучивать это глупое условие. Давай просто забудем? — Но я хочу тебе сыграть! — отреагировал Гровенор неожиданно бурно. — Правда, хочу. И мне жаль, что когда проявилась эта проблема, я не захотел ее решать. Музыка всегда была моим хобби. Я никогда всерьез не думал о том, чтобы стать пианистом. Это другие постоянно пророчили мне музыкальную карьеру. То есть для меня невозможность играть перед другими людьми не имела большого значения… до этого самого момента, — последние слова он пробормотал себе под нос и вновь уставился на пальцы, не желавшие ему подчиняться. Оливер в задумчивости почесал кончик носа. Ему хотелось как-то помочь Уиллу, поддержать его, но в голове не появлялось ни единой путной идеи. Сказать Гровенору, что они могут поехать трахаться к Олли и без выполнения условия, значит в очередной раз прогнуться под чужие обстоятельства, что Куперу на самом деле страшно осточертело. Сказать же, что в таком случае ничего между ними сегодня не будет, казалось излишне жестоким давлением (А еще Оливер вроде как уже настроился провести эту ночь в компании Уильяма! Гровенор, чёрт тебя подери, ты все испортил!). И какие же оставались варианты? — А если я положу свои руки на твои? — предложил Купер, заведомо нарекая идею глупой. — Зачем это? — не понял Уилл. — Чтобы ты чувствовал защиту, — объяснил Олли, надеясь, что в это мгновение его лицо не покраснело. Купер считал, что он и без румянца благополучно ведет себя как идиот. — Это ведь вопрос доверия и безопасности, верно? — продолжил Олли с запинкой. — В таком случае мы убьем сразу двух зайцев. Ведь я не смогу ударить тебя по рукам, а если параноидальные голоса сообщат об ударе извне, то они обрушатся на мои руки, а не на твои. Чтобы не оставаться голословным, Купер опустил ладони на руки альфы. Странно, но даже с учетом их почти одинаковой комплекции, пальцы Уилла оказались значительно длиннее. Вообще-то, не только пальцы… — Кстати, я не знал, что Лунная соната посвящена любви, — бодро заявил Олли, стараясь не смотреть на Уилла, который в ответ, наоборот, вновь взялся прожигать его взглядом волчьих глаз. — Только вторая часть, — послышалось глухое со стороны Гровенора. — Эту сонату Бетховен посвятил своей юной ученице Джульетте Гвиччарди. Она предпочла ему другого мужчину — графа Роберта фон Галленберга. В Лунной сонате Бетховена три части. Первая — это слезы Бетховена, осознающего, что возлюбленная уходит к другому мужчине. Третья часть демонстрирует всю боль отчаявшегося человека. Но вот вторая… — Уилл неожиданно нажал на одну клавишу. Звонкая нота распространилась по комнате, заставив Олли вздрогнуть. — Вторая демонстрирует всю гамму эмоций Бетховена, которую он испытывал к этой девушке, чувства, что наполняли его, вдохновляли и убивали одновременно. Еще одна нота разлетелась по комнате, заполняя пустые углы. А затем Гровенор сделал глубокий вдох… и заиграл. …Ничего подобного я в жизни не испытывал… Αω Уильям не поверил ушам. Он уловил знакомую мелодию, которую создавал своими собственными пальцами! Сам! Как же непривычно было ощущать кожей прохладу каждой клавиши, одновременно с тем чувствуя поверх рук тепло другого человека. Ощущение дыхания Купера рядом и его тонкий аромат казались чем-то непостижимо трепетным и неожиданно пробуждали… к звериному вожделению. У Олли не всегда получалось поспевать за руками альфы. По большей части он скорее мешал Уильяму играть, нежели помогал. Но такая близость таила в себе определенную интимность и даже сексуальность. Он на полном серьезе пытается защитить мои руки от моих же психозов? От пронзительности ситуации было бы можно рехнуться. Если Оливер весьма мило не отрывал взгляда от клавиш, Уильям, умевший играть вслепую, предпочитал большую часть внимания перекидывать на напряженное лицо омеги. Купер, правда, очень старался… Это позабавило Уилла и показалось ему чертовски трогательным. Наблюдая за усилиями человека, далекого от музыки, Гровенор ощутил к Куперу такой всплеск разнообразных эмоций от благодарности до испепеляющей страсти, что справиться с ними оказался не в силах. Пальцы правой руки альфы сами собой соскользнули с клавиш и потянулись к омеге. Уильям наклонился к Оливеру и порывисто впился в губы застигнутого врасплох Купера. Тем удивительнее, что левая рука, будто бы сама по себе, продолжала порхать над клавишами, играя уже не знакомую всем сонату Бетховена, а одну из тех, на вкус Гровенора простеньких, невзрачных мелодий, которые Уиллу удалось написать своими силами. Сочинительство не являлось сильной стороной альфы, потому что он никак не мог нащупать костяк, на который бы захотел наращивать музыкальное мясо. Смысл. Посыл. Но прямо сейчас даже восприятие собственной музыки менялось на лету. Касание горячих губ становилось равноценно ощущению холодных клавиш подушечками пальцев. Надсадный вздох, издаваемый Оливером, красиво контрастировал с высокими переливчатыми нотами. Внутренняя, легко разгорающаяся похоть виртуозно вплеталась в общий музыкальный ритм. А поцелуй резонировал с нарастающей кульминацией, пока лишь слегка угадывающейся в общей палитре звучных и глухих, длинных и обрубленных нот. Фортепиано Уилл любил всей душой, но сейчас бы предпочел извлекать звуки отнюдь не из него. Гровенор прекратил терзать клавиши и вцепился обеими руками в пока еще дезориентированного Оливера. Сильные длинные пальцы прошлись по куда более податливым и в то же время непредсказуемым клавишам, нажатие на которые заставляло звучать не музыкальный инструмент, а опешившего Купера. Омега подался к Гровенору, овивая его шею руками и прижимаясь к альфе грудью. Умелые пальцы Уильяма тонко чувствовали, какую мелодию следует сыграть на этом теле, чтобы заставить его дрожать от удовольствия. Купер охнул, когда Уилл резко поднял его над полом и усадил прямо на клавиши фортепиано. Музыкальный инструмент взвизгнул от негодования, комната наполнилась бессвязной какофонией звуков. Олли выказал невнятное возмущение, но оно потонуло в очередном несдержанном страстном поцелуе со стороны Уильяма. Ему нравилось ощущение, при котором он впивался зубами в чужую кожу, балансируя в миллиметре от укуса. Прямо сейчас клыки Уилла полосовали губы омеги, делая их мягче и ярче из-за приливающей крови. Руки заскользили по бедрам, вызывая в омеге заметную дрожь. Мазнув одной рукой по клавишам и вызвав очередной звуковой взрыв, второй рукой Купер уперся Гровенору в плечо, настойчиво разрывая их рваный, удушающий, но до остервенения сладкий поцелуй. — Уилл, не здесь же! — зашипел Олли, но альфа вместо ответа предпочел полоснуть Оливера клыками по шее. Не до крови, а лишь чтобы оставить несколько красных полос, между которыми Уилл тут же запечатлел ярко-алый засос. — Блядь, нас же услышат! — всхлипнул Олли, при этом сам же прижимаясь к Уильяму ближе. — Очень в этом сомневаюсь, — усмехнулся Гровенор, сползая ниже и в конечном итоге усаживаясь обратно на банкетку. Вот только теперь перед его глазами оказались не черно-белые клавиши фортепиано, а встопорщенная ширинка неуклюже сидящего перед ним Купера. Омеге пришлось упереться ногами в банкетку по обе стороны от альфы. Уилл и раньше был не прочь оказаться между чьих-нибудь раздвинутых ног, а между ног Оливера — особенно. Купер, в свою очередь, мог сколько угодно строить из себя недотрогу, вот только во взгляде его читалось настолько откровенное желание, что Уильяму становилось все теснее в своей одежде. В интимном свете комнаты Олли показался Уиллу неожиданно юным, и у Гровенора перед глазами внезапно мелькнула картинка из старого кино, где альфа средних лет планомерно соблазнял неопытного омегу. Интересный сюжет для будущей ролевой. Уильям под недоуменным взглядом все расширяющихся глаз Оливера, расстегнул его ширинку и грубо приспустил с него штаны и нижнее белье. Клавиши, на которых сидел Купер, издали приглушенный звон. Уилл подался ближе к Оливеру и с вызывающей улыбкой провел языком по клыкам, внимательно наблюдая за реакцией омеги. Он надеялся, что наличие грилзов не испортит нужного эффекта. Может, Оливер и был сконфужен, но останавливать альфу от его намерений явно не собирался. Более того, язык его тела сигнализировал о терзавшем омегу жгучем нетерпении. «Скорее» не оглашалось вслух, но витало в воздухе, подчеркивалось разрозненным звучанием клавиш, скрипом дерева и отдаленной музыки, проникающей сквозь плотно запертую дверь. Уилл медленно провел руками по бедрам омеги, чувствуя тепло его кожи и все ускоряющийся пульс. Гровенору хотелось немного подразнить Оливера. Потому начал он с легких поцелуев, влажными губами исследуя разгоряченное тело ниже пупка Оливера, но не позволяя себе спуститься слишком низко и разом окунуться в эпицентр ощущений Купера. На белой коже начали расцветать одно красное пятно за другим, как если бы алая краска крупными кляксами капала на белоснежный холст. Уилл почувствовал, как Оливер цепляется за его волосы и скорее рефлекторно, нежели специально, толкает его ниже. Какой нетерпеливый. Гровенор опалил горячим дыханием стояк Оливера, впился пальцами в его бедра и наконец-то исполнил непристойное желание Купера, взяв в рот его член до самого основания. Грубое скольжение губ сопровождалось сладострастным всхлипом. Длинные клыки слегка царапали нежную кожу по бокам. Оливер невольно выгнулся, задевая задницей новые клавиши фортепиано и извлекая из музыкального инструмента стоны, подобные своим собственным. Такая яркая реакция лишь сильнее разожгла в Уильяме и без того слабо поддающееся контролю желание. Ему стоило большого труда не сорваться с места, не развернуть Оливера к себе спиной и не взять его, уткнув лицом в чертово фортепиано. И все же Олли был прав. Здесь начинать этого не стоило. Запоздалое осознание, увы, делу не помогало. Уйти вот так, распалившись, но так и не дойдя до конца? О нет, Гровенор таким терпением не обладал, да и Олли, судя по выражению его лица, тоже. Язык Уильяма скользил по твердому стволу, играя с каждой срывавшейся с губ Оливера нотой, создавая особую, предназначенную ему одному симфонию из хрупких чувств, мешавшихся со звериной похотью. Гровенор чувствовал, когда следует слегка притормозить, а когда увеличить напор, чтобы омега под ним взялся извиваться сильнее прежнего. Ему хотелось одновременно и поторопиться, и максимально растянуть это мгновение. Феромоны, которыми Уилл и Олли непроизвольно обменивались с того самого мгновения, как встретились у ворот стройки, тягучими тяжелыми ароматами окутывали их подобно покрывалу, пропитывая одежду и въедаясь в кожу. Еще большая их концентрация содержалась, безусловно, в слюне Уилла. И просто крышесносная доза таилась в смазке, что сочилась из члена Купера и начинала стекать по анусу. Учитывая близость Гровенора к феромоновым эпицентрам, его терпение с каждым новым движением истончалось. Зуд ниже живота давал понять, что и дальше так продолжаться не может. Но Уилл держался. Для него было важно как можно тщательней изучить реакции Оливера, чтобы оставаться в гармонии с его желаниями даже в момент, когда он начнет слегка сходить с ума от возбуждения. Стоны Купера, сдавленные, хриплые, судорожные — стали личной музыкой альфы, которую он бы с удовольствием ставил на репит и слушал днями напролет. В очередной раз подавшись ближе к Оливеру, Уилл подчеркнул ощущения омеги двумя пальцами, скользнувшими в горячее влажное отверстие. Купер вскрикнул, попытался отстраниться, подняться и поменять свое положение, но в результате, наоборот, соскользнул задницей со звонких клавиш фортепьяно навстречу длинным альфьим пальцам, спустившись до самых костяшек. Глаза омеги расширились. — В-в-вытащи! — воскликнул он заикаясь. — Или я сейчас… — Купер не успел договорить. На глазах омеги выступили слезы. Все его тело резко содрогнулось, и Уилл ощутил давление в горле. Он подождал, пока не закончится пульсация, и только затем отстранился от разгоряченного и полностью потерявшего контакт с реальностью Оливера. Грудь парня тяжело вздымалась. Член блестел от слюны альфы. Во влажных от слез глазах читалась легкая отрешенность, но отнюдь не желанное удовлетворение. Купер выглядел так, словно только что не кончил Уильяму в горло, а лишь слегка передёрнул перед главным блюдом. Будто бы услышав мысли Уилла и желая их подтвердить, Олли внезапно подался к альфе, вцепился в его шею, резко притянул к себе и впился в его влажные губы. Горячий язык заскользил по грилзам. Цепкие пальцы нашарили ширинку Гровенора и рванули собачку замка вниз. То есть ненасытный ты не только в течку? Феромоновая химия кружила альфам и омегам головы и не позволяла после вечерней встречи вылезать из постели раньше обеда следующего дня, но конкретно у Гровенора такой фокус с феромоновыми трипами не прокатывал. Не потому, что он был плох в постели, но запах его оставался слабым, а значит, не мог завести омегу так, как заводили феромоны других альф. Либо Оливер оказался исключительно чувствителен к запаху Гровенора, либо ему было плевать на феромоны как таковые, и он возбуждался просто потому, что перед ним был не кто иной, как Уильям Гровенор. Уилла удовлетворил бы любой вариант. Стащив с Олли остатки страшно нервирующей одежды, Гровенор позволил омеге сползти с фортепьяно к себе на колени и зависнуть над его твердым членом. Смазка, выделявшаяся у омег во время возбуждения, прозрачными каплями стекала по внутренней части бедер Купера. Уилл хотел было еще немного растянуть его пальцами, но тот красноречиво дал понять, чтобы Гровенор прекратил тянуть резину. Кстати, о ней… Уилл нашарил в кармане джинсов пачку презервативов. В этот раз он подготовился. — Олли, полегче на поворотах, — прошипел Уилл, чувствуя, как Купер слегка теряет над собой контроль и порывается сесть на него прямо так, без соблюдения аккуратности и игнорируя элементарную контрацепцию. — Ты же не хочешь, чтобы было больно, — процедил Уилл сквозь клыки, млея от ощущения горячих губ омеги на своей шее. Постоянно отвлекаясь на неугомонного омегу, Гровенор умудрился справиться с презервативом лишь с третьей попытки. Купер за это время успел забраться ему под одежду и оставить несколько царапин на торсе, с чувством облизать всю его шею и дважды чуть не насадиться на его член. Каждая секунда растягивалась в безмолвную увертюру, обещающую грандиозное музыкальное представление. Порывистые движения Оливера говорили о глубине его голода и взвинченном желании быть к Уильяму как можно ближе. Уилл прекрасно помнил, какое это блаженство — быть внутри Купера. Но, видимо, его воспоминания слегка померкли, потому что когда Уилл оказался в Оливере вновь, эмоции захлестнули его с такой силой, что альфе на секунду показалось, что он теряет себя. Теряет себя не в смысле удовлетворения своих желаний, а в смысле полного непонимания происходящего. Как если бы инстинкты брали над ним верх. Очень странное ощущение, справился с которым Гровенор в силу своей физиологии легко, но подивился самому факту возникновения подобного состояния. Потакал ли он периодически своим инстинктам? Конечно. Но чтобы при этом полностью терять разум? Нет, таким обычно хвастал Ларс. Не Уильям. Оливер не заметил секундного сомнения Гровенора, слишком поглощенный ощущением наполненности ниже живота. Он садился на Гровенора медленно, то ли прислушиваясь к себе после каждого нового дюйма, то ли элементарно издеваясь над альфой, у которого от перевозбуждения начинала потихоньку ехать крыша. Даже когда Купер полностью опустился на Уильяма, Гровенору этого показалось нестерпимо мало. Блуждая пальцами по обнаженному торсу Купера и в параллель тщательно изучая его шею, Гровенор не мог насытиться близостью с омегой. Что-то внутри него требовало большего. Укуси его. Сделай своим. Пусти в него свой яд. Клыки страшно зудели и начинали слегка покалывать, когда натыкались на тугую поверхность омежьего ошейника. Вот бы подцепить его пальцами и разорвать к чертям собачьим. Уильям представил, как вонзает клыки в шею Оливера под затылком, и ощущение потери контроля усилилось. Гровенору казалось, что он спятит, если прямо сейчас не получит большего. Из Купера вырвался рваный выдох, когда Уилл подхватил его под бедра, поднял над полом и усадил обратно на фортепиано, теперь нависая над ним сверху. От дикого возбуждения начинало потряхивать. Уилла настолько поглотило лицезрение омеги перед собой, что он бы даже не понял, что двигается внутри него, если бы не плаксивые ноты, то и дело разрозненно вылетающие из фортепиано в ответ на каждый новый мощный толчок навстречу нарастающему блаженству. Сомнительное музыкальное сопровождение сплетало вокруг Уилла и Олли целый новый мир, полный эмоций и ощущений настолько фантастических, что их переживание казалось чем-то незаконным. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вот уж что-что, а идея секса на фортепиано в голову Уильяма до этого момента не приходила, хотя, казалось бы, не найти места идеальнее, чем мощный деревянный инструмент, впитывающий в себя жгучее желание и раздирающее изнутри удовольствие: великолепные эмоции для новой джазовой композиции, которая бы позже довела публику до слепящего экстаза. Разрозненные ноты, распыляющиеся по комнате, словно бы собирались в личную музыку страсти Гровенора и Купера. Ритмичные и выразительные движения сплетались с тяжелым дыханием и звонкими стонами, преображаясь в пьесу, полную волнений и абсурдной хаотичной гармонии. Возгласы фортепиано смешивались с физическим влечением, создавая для Уилла и Оливера уникальный момент, который затем не смог бы позабыть ни один из них. С каждым аккордом музыка их тел становилась все более интенсивной. Поцелуи душили своей глубиной, учащенное дыхание то и дело сбивалось, пока их тела сливались в первобытном ритме, где оставалось все меньше места разуму и все большее пространство забирали на себя дикие звериные инстинкты. И никаких Уилла и Оливера здесь уже не было, никаких нюансов и частных случаев. Альфа и омега бешено трахались на фортепиано, пронзая кожу партнёра клыками и царапая ее ногтями, кусая губы и ключицы, вбиваясь в готовое на все тело и подмахивая каждому движению. Эмоции достигали оглушительного апогея, а за ними тянулись и физические ощущения. Уиллу очень хотелось остановить время, превратить этот момент близости в вечность, застыть в непрекращающемся мгновении наслаждения, выбивающего из легких весь воздух. Но колкое, почти болезненное удовольствие неумолимо нарастало, ширилось, затапливало собой само естество альфы. Ощущение эйфории выплеснулось из Гровенора протяжным стоном и болезненным напряжением мышц. Придя в себя, Уилл уставился на тяжело дышавшего Оливера, все еще распластанного под ним и делавшего все возможное, чтобы окончательно не сползти с чертова фортепиано. Лицо его раскраснелось. Грудь наливалась засосами. На животе блестело подтверждение того, что далеко не одному только Гровенору секунду назад было чертовски хорошо. Уилл внезапно осознал, что теперь, каждый раз садясь за фортепиано, он больше не станет прятать пальцы от невидимых ударов. Теперь он будет представлять перед своими глазами обнаженного Купера, разложенного на клавишах с широко раздвинутыми ногами. Каждый сыгранный аккорд превратится в эхо, напоминающее стоны омеги, в каждую сонату будут ненароком вплетаться смех Купера, его вскрики, сдавленный скулеж и, конечно же, страстная мольба не останавливаться. — Ну что… — переведя дух, прохрипел Олли осипшим голосом. — Ко мне? …ты еще спрашиваешь?!. Αα Из тревожной грезы Хью вырвал пронзительный скрип двери. Альфа разлепил сонные глаза, так и не очухавшись от сновидения, в котором без передыха бежал по Уистманскому лесу в попытке отыскать своих собак. Этот сон Хью снился далеко не впервые. Каждый раз он оказывался в одиночестве посреди мрачной лесной опушки, окруженный плотным молочным туманом и черными изогнутыми ветвями готических деревьев. Скулеж собак слышался где-то впереди, но Хью не мог разглядеть даже силуэтов. И ему приходилось каждый раз бежать вслепую, в отчаянии зовя собак по кличкам и стараясь не думать о худшем. Его голос эхом распространялся по мрачному лесу, отражаясь от черных стволов и серого камня и затухая в изумрудном мхе. Хью знал, что в Уистманском лесу имелась болотистая местность, но он старался не думать об этом, не представлять, как собаки из последних сил бьют лапами по густой болотной жиже, которая неуклонно засасывала их в свои темные недра. — Можно я посплю с тобой? Сонный мозг почему-то решил, что это просьба Уголька. Хью не задался вопросом, как одна из его собак выбралась из вольера и, что куда страннее, вдруг заговорила. Он лишь ответил: — Да, конечно, — хлопая по кровати и закрывая глаза. Монтгомери ощутил, как кто-то теплый забирается к нему под одеяло и прижимается к левому боку. Приятный запах заполнил легкие, и альфа вернулся в Уистманский лес своих грез. Хью выбежал на освещенную солнечными лучами поляну и обнаружил там трех своих собак. Целых и невредимых. Тревожный сон растерял всякое напряжение и в дальнейшем нес исключительно положительные эмоции. …почаще бы я достигал равновесия так легко и непринужденно…