Нюанс

Αω Уилл подставил лицо вечерней прохладе, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Холодные порывы ветра вплелись в его густые волосы, вздымая шевелюру альфы и набрасывая отдельные пряди ему на глаза. С востока на город медленно наползали бугристые серые тучи. В их пушистых складках секундными электрическими венами обозначались мощные молнии. В нос ударил запах озона, предвещая скорый летний ливень. Солнце уже лениво заползло за горизонт, оставив после себя лишь оранжевую полоску, отделившую напитанный синевой небосвод от неровного городского силуэта. Из динамиков мустанга Идена лилась психоделическая музыка, глубину которой, по словам Валентайна, было невозможно познать без расширяющего сознание допинга. Трек не получилось бы охарактеризовать ни быстрым, ни медленным, ни сюжетным, ни разрозненным. Уилл пытался ощутить форму, суть, вложенный в это современное произведение искусства смысл, но не слышал ничего, кроме какофонии, дребезга, рваных голосов и нот, звучащих, по мнению альфы, абсолютно невпопад. Лондонский гам мешался с обволакивающей Гровенора странной мелодией, создавая уникальную симфонию именно этого города. Уилл невольно забарабанил пальцами правой руки по колену, представляя на его месте клавиши пианино. В эту мелодию следовало срочно что-то добавить. Лондону подошла бы высокая патетика, массивность фактуры, маршевость пунктирных ритмичных оборотов, которые присущи Георгу Фридриху Генделю. Контраст образов следовало довести до сильнейшего драматического обострения. Кульминации. В искусстве подобные моменты обыгрываются особенно ярко и запоминаются на всю жизнь. В реальности же такие кульминации лишний раз переживать не хотелось. Гровенору было достаточно отчаянья, которое он испытал, когда жил по уши в долгах без намека на работу, и всепоглощающего ужаса, когда альфа почуял, что Оливера схватили те ублюдки-коллекторы. Уилл считал, что жизненных кульминаций, которые сперва ввергали его в ад, а затем возвращали на грешную землю с закаленным характером и новым взглядом на окружающую действительность, с него хватит. Знать бы еще, как выйти на путь стабильности, покоя и взаимоуважения. Вэл без передыха курил вейп со вкусом зеленого чая и вываливал на Гровенора все накопившиеся сплетни разом. Меланхоличное настроение друга он не замечал, сосредоточенный на дороге и себе любимом. Пар кружил вокруг Идена, делая его похожим на фантом или полтергейст. В некотором роде Иден и был полтергейстом: Кентервильским приведением из прошлой жизни Гровенора. — …а граф, только вдумайся, переспал со старшей дочерью этой самой маркизы! Скандал был, закачаешься! Секс — полбеды! А вот помолвка этой дочери с одним видным аристократом… Серьезно, Уилли, тебе следовало слышать эти визги! Они вопили на весь ресторан! Нескончаемый словесный поток Вэла вплетался в музыку и городскую суету. Уилл слушал друга вполуха, следя за мелькающими перед глазами яркими вывесками магазинов и размышляя об Олли. Что же стопорило их взаимоотношения? Отсутствие здоровых уз в прошлом? Да. Скорее всего, корень зла крылся именно в этом. Но как же решить данную проблему? Семейной психотерапией? Рановато. Обычной? Вряд ли Купер придет в восторг от предложения Уилла им обоим походить к мозгоправам. К тому же это стоит денег, а Гровенор очень сомневался, что Купер примет предложение альфы заплатить за него. Поразительно, как отличалось отношение к деньгам Оливера от отношения к ним Уилла. В них процветала разная финансовая грамотность, потому что Олли каждую копейку зарабатывал сам, знал деньгам цену и оскорблялся подачкам. А Уилл до недавнего времени подачки обожал и брал чужие деньги без зазрения совести. Правда, теперь банковская карточка, полная родительских денег, радовала куда меньше, чем раньше. Даже чуточку тяготила. И растрачивать финансы направо и налево больше не улыбалось. Пока Олли боролся с только ему ведомыми внутренними демонами, Уиллу следовало поработать над доверием, потому что его бывшая здорово поглумилась над этим прекрасным чувством. Лишь когда финансовая кабала закончилась, Гровенор очухался от чувства безысходности и начал осознавать, насколько сильно по нему ударило это предательство. Теперь становилось ясно, что одна из причин, по которой Уильям не пошел за помощью к Хью и Ларсу, заключалась в том, что глубоко в душе Гровенор перестал доверять даже им. Если любовь всей твоей жизни способна воткнуть нож в спину, о друзьях и говорить нечего, верно же? Но если на альфью дружбу внутренние перипетии Гровенора никак не повлияли, любовные отношения под давлением такого недоверия могли разрушиться на раз-два. Уилл пообещал себе в ближайшее же время заняться данным вопросом: записаться на терапию, к гадалке, к чертову экстрасенсу или к любому другому, кто пообещает помочь. Но что же делать с неуверенностью Купера? Уилл не дергал Олли на тему его бывших альф, но почему-то не сомневался, что омега носил в себе кладбище из ужасных воспоминаний. Захороненные глубоко в подсознании Купера, они все равно, так или иначе, кидали тень на нынешние отношения и на Уилла в первую очередь. Купер не был в этом виноват. Это происходило неосознанно. Так же, как каждое утро Гровенор неосознанно думал, что Олли собрал вещи и уехал в другую страну, бросив его с тонной долгов. — …потом они накурились. На следующее утро их обнаруживает горничная, а альфе не приходит в голову ничего лучше, чем соврать, якобы омега его изнасиловала! Можешь себе представить такую хохму?! — не отвлекался от сплетен Вэл, выпуская из носа густые клубы пара с запахом чая. — Не уверен, — улыбнулся Уилл, пытаясь абстрагироваться от своих мыслей. Не случится ничего плохого, если он прекратит мучать себя хотя бы пару часов, верно? И если он немного порадуется жизни, Оливер его не покинет. Вэл покосился на Гровенора и широко улыбнулся: — Я скучал по тебе, приятель! — Если скучал, почему же не звонил и не писал? — усмехнулся Уилл. Он не обижался на Валентайна, потому что никогда ничего от него не ждал. Иден производил впечатление оторванного от реальности молодого человека, которого не заботило ничто, кроме собственных волос и температуры латте на миндальном молоке. Гровенор задал этот вопрос смеха ради, понимая, что Вэл ответит на него, не моргнув и глазом. Смущения и оправданий ждать от него не приходилось. — Так ты же оказался без денег! — всплеснул Валентайн руками с таким видом, будто Уилл задал страшно глупый вопрос. — Что мне с тобой делать, если ты нищий? Кормить и поить бесплатно? — Иден аж раскраснелся от нахлынувшего на него ужаса. — Нет-нет-нет. Я не чертов меценат! — Знаешь, бывает, что у твоих друзей проблемы с деньгами, и тогда… — Да-да, и тогда они начинают брать у тебя в долг и не возвращают ни копейки, отчего ваши взаимоотношения превращаются в дерьмо! — активно закивал Вэл, а Уилл резко стушевался. Он ведь не единожды брал в долг у Хью и Ларса, и ни тому ни другому до сих пор не вернул ни копейки. Друзья ему об этих деньгах не напоминали, но… Они и не обязаны были делать этого. Уиллу следовало самому следить за долговыми расходами. Тем не менее когда в руках Гровенора вновь появилась безлимитная банковская карта, у него не возникло мысли раздать долги. Ну конечно… Монтгомери и Аргайл богаты. Только что это меняет? Когда Валентайн расписал ситуацию вслух, Гровенор внезапно понял, что его не должно волновать, сколько у его друзей денег на счету, долги следовало возвращать. «У меня поразительно терпеливые друзья», — невольно подумал Гровенор, и по его груди растеклось приятное тепло. Поразительно терпеливые друзья, которым Уилл собирался в ближайшие дни вернуть все до копейки. — Я перестал с тобой общаться до того, как ты все испортил, — объяснял Вэл с жаром. — Ты еще и благодарить меня должен! — Я благодарен, — улыбнулся Гровенор, решив опустить примеры Ларса и Хью, потому что позиция Идена Уиллу показалась имеющей право на существование. Таких, как я, следует держать в ежовых рукавицах. Валентайн вновь переключился на грешащие однообразием истории про отдельных аристократов ровно до момента, пока не остановился у одного из самых известных лондонских бурлеск-кабаре баров в Вест-Энде. Раньше Уилл и Вэл зависали в этом роскошном месте чуть ли не каждый вечер. Красивые танцовщицы, изумительное меню, фантастический дизайн — каждый поход в это место вызывал бурю чувств, но никогда — сомнений, которые вспыхнули в Гровеноре прямо сейчас. — Не уверен, что… — забормотал альфа смущенно. — Не говори глупостей! — возмутился Вэл, не дав другу закончить мысль. — Ты так морщишь нос, будто я притащил тебя в вульгарный стриптиз-бар! Бурлеск-кабаре, конечно же, отличалось эстетикой, но оставалось театральным эротическим шоу. Эротическое — в данном случае слово ключевое! Прийти сюда с Оливером было бы куда уместнее. Бурлеск-шоу стало бы для них отличным аперитивом перед ночью, в которую они бы принадлежали только друг другу. Посещение подобного шоу в компании друга-холостяка приобретало иные, куда менее привлекательные оттенки. Что-то в этом Уиллу казалось неправильным. Будто бы он обманывал Оливера. — Вздор! — возмутился Валентайн в ответ на переживания Уилла. — С таким же успехом мы могли бы посетить театр! Нет, успех однозначно разнился. В таких роскошных бурлеск-кабаре, помимо прочего, имелась возможность заказать приватный танец в вип-комнате. Проституция здесь порицалась, тем не менее за определенную сумму можно было здорово развязать себе руки в отношении той или иной омеги. Главное, чтобы она оказалась сговорчивой, а дальше дело за малым. А Иден был невероятно убедителен, когда обхаживал омег из обслуживающего персонала. Раньше эта его черта восхищала Гровенора, но прямо сейчас неожиданно начала угнетать. — Уилл, не спи! — Вэл постучал рукой по капоту машины, заставляя альфу вынырнуть из своих сомнений в вечернюю прохладу Лондона. — Меня не пустят в моей одежде, — неожиданно нашел Гровенор отговорку. В таких заведениях обычно придерживались строгого дресс-кода. Спортивная одежда, облезлые джинсы и пропитанная потом футболка не вписывалась в дорогую картинку предстоящего мероприятия. — Ты правда думал, что я не позаботился об этом? — с наигранным удивлением Валентайн распахнул багажник и вытащил оттуда большую брендовую сумку, до отказа забитую одеждой. Уилл успел позабыть манеру Вэла переодеваться по сто раз на дню. «Мало ли где меня встретят папарацци! Всегда следует быть при параде!» — так он говорил. В отличие от большинства аристократов, Валентайн обожал внимание журналистов, охотливо позировал каждому фотографу и готов был раздавать интервью направо и налево. Периодически он брался рассуждать о работе моделью или об актерской карьере, но быстро затухал. Оказывается, быть моделью не так-то просто. Условия труда иногда страшно тяжелы. Ты мало спишь, мало жрешь, на твои волосы постоянно выливают тонну лака, а от количества косметики кожа зудит и покрывается сыпью. И все это в атмосфере убийственно давящей на виски конкуренции. Актёрство и того хуже! Оказывается, актер — это серьезная профессия, в которой постоянно необходимо учить текст, вживаться в роли, превозмогать усталость и боль. Кто бы мог подумать?! То есть это прям работа. Работа, на которой следует работать! Нет. С таким кошмаром Вэл мириться не собирался даже ради того, чтобы увеличить свою популярность. Альфы зашли в соседствующий с кабаре бар и переоделись в его туалете. Вэл нацепил ярко-розовую рубашку и белые брюки. Уиллу досталась рубашка песочного цвета, хорошо сочетавшаяся с глазами альфы, и темно-зеленые брюки. Одежда Валентайна слегка теснила в плечах и бедрах, но Уилл был готов мириться с этим. А вот от драгоценных побрякушек Гровенор предпочел отказаться. Валентайн, пожав плечами, поправил мужское колье с рубинами, защелкнул серьги на мочках ушей, навесил на запястья золотые браслеты и подарил отражению в зеркале туалета свою фирменную бриллиантовую улыбку. — Вот теперь мы готовы к покорению сотен сердец! — с пафосом провозгласил Иден, беря Уилла под руку и утягивая его за собой к выходу из бара. — Честно говоря, меньше всего мне бы хотелось покорять чьи-то сердца. Мне достаточно того, что я уже покорил, — забормотал Гровенор себе под нос. — Опять ты за свое! — закатил Валентайн глаза. — Уилли, расслабься хотя бы на один вечер! Не веди себя, как каблук! — порекомендовал он. Гровенор невольно вспомнил, как еще год назад в точно такой же манере они вместе с Вэлом смеялись над приятелями-альфами, которые только начинали отношения или недавно вступили в брак. Эти бедолаги прямо как сейчас Уилл были полны сомнений. Они выглядели смущенными и стремились избегать взгляда танцовщиц шоу, а на подначивание друзей лишь робко улыбались. Тогда Уилл полагал, что этих альф охомутали и крепко держат за яйца, теперь же… теперь он вел себя ровно так же, как те знакомые. Но можно ли было сказать, что Оливер держит его за причинные места? Купер не выказывал ревности, да и отношения их только начинались. Казалось, что Уилл и Олли ходят вокруг друг друга кругами и лишь принюхиваются к будущему партнеру. То, что было между ними, еще не сформировалось во что-то по-настоящему крепкое. Из-за все еще не ушедшего флера несерьезности Уилл, возможно, и тревожился. И еще при таком раскладе действия его не сковывал такой уж серьезный долг перед партнёром. Не было ничего страшного в просмотре шоу, на котором раздеваются незнакомые омеги. Но Уилл все равно ощущал необъяснимый стыд, переступая порог кабаре. Соответствующая данному месту музыка заполнила собой каждый темный уголок. Вокруг царил интимный полумрак. По стенам были развешаны классические Pin Up картины, подсвеченные сверху миниатюрными лампочками. Уилла и Вэла окутали запахи сладких духов и феромонов, тонкие ароматы вина и закусок, заслуживающих внимание даже самого строгого лондонского гурмана. На ресепшене альф встретили две омеги: девушка и парень. Девушка была наряжена в клетчатое желтое платье с пышной юбкой, парень — в такого же цвета шорты до колен, из-под которых кокетливо выглядывали кружева гольф, и классическую белую рубашку. Обе омеги соответствовали образом все тех же Pin Up картин, сочетая в себе кокетливость, невинность и так называемый скрытый эротизм. Они были так же красивы, как и заведение в целом. Уиллу захотелось повернуть назад. — Ваша бронь? — поинтересовался парень в шортах, широко улыбаясь. Вэл подарил ответную улыбку и взялся откровенно флиртовать с обоими администраторами. Еще год назад… Да что год, еще пару месяцев назад Уилл вел себя точно так же. Со стороны Иден прямо сейчас выглядел нелепо и немного… по-детски. Я вызывал такое же впечатление? В таком случае мне жаль Ларса и Хью. Удивительно, как они не закатывали глаза каждый раз, когда я подбивал клинья к официантке, мимо проходящей незнакомке или бармену. Хотя… Кто сказал, что не закатывали? Уилл настолько концентрировался на очередной омеге, что переставал видеть дальше собственного носа. Не эта ли выборочная слепота, в конце концов, низвергла его в долговую яму? Вопрос риторический. Гровенора и Идена провели к vip-местам — темно-бордовому кожаному дивану в форме полумесяца, у которого манил аппетитными запахами уставленный закусками стол. Над посадочным местом установили полукруглый карниз, с которого до самого пола свисали тяжелые бархатные шторы. Прямо сейчас ткань закрепили золотистыми шнурами с толстыми кисточками, но при желании гости могли развязать узлы и полностью скрыться за багровым бархатом от любопытных глаз. Уилла не особо интересовала возможная приватность, чего нельзя сказать о ломящемся от угощений столе. В животе у альфы протяжно заурчало. Он только теперь понял, насколько голодный. Лишь администраторы отошли от их столика, и Уилл непроизвольно набросился на ближайшую тарелку, но резко остановился, поймав на себе недоуменный взгляд Валентайна. — Твой омега тебя что, совсем не кормит? — протянул он с ядовитой улыбкой. — На хера он вообще тогда тебе сдался, — фыркнул Иден тише. — Мой омега впахивает на стройке, как, собственно, и я, — напомнил Уилл, нахмурившись. — И он мне сдался, чтобы его любить. А если мне приспичит поесть, можно заказать доставку. Другое дело, что ты забрал меня с работы. Конечно, я голодный, — фыркнул Гровенор, тем не менее отодвигая от себя тарелку. — Омега и стройка, ха. Я бы не стал покупать квартиру в этом доме, — продолжал ворчать Валентайн, всунув в руку Уилла бокал вина. Гровенор бы предпочел воду, но на столе не нашлось ни бутылки, хотя в таких заведениях обычно воду ставили по умолчанию. — Ты имеешь что-то против… — хмуро выдохнул Уилл, но последние его слова поглотила громкая музыка. Оказалось, что альфы подошли впритык к представлению. Омега в расшитом костюме и с блестящими тенями на веках подошел к микрофону и объявил о представлении, «которое никого не оставит равнодушным». Люди вокруг зааплодировали. Несколько одиноких альф, с виду таких же, как Уилл и Иден, позволили себе вульгарно присвистнуть. Валентайн поддержал их скабрёзной шуточкой. Уилл сделал большой глоток вина и почувствовал, как по телу растекается приятное тепло. Перед глазами альфы при этом все слегка поплыло. Черт. Не стоит пить на голодный желудок. Гровенор вновь потянулся к тарелке, и Иден, заметив это, придвинул к нему то угощение, до которого бы Уилл сам не дотянулся: — Обязательно попробуй устрицы, — посоветовал он. — Поверь, в последнее время они у них стали божественными! — Угу, — пробормотал Гровенор, стараясь не смотреть на сверкающие наряды на сцене. Пухленькая девушка в роскошном платье и на кокетливых каблучках сорвала с головы шляпку и взялась медленно стягивать с левой руки длинную перчатку. Вскоре от платья на ней ничего не останется, и все присутствующие оценят и формы омеги, и ее изящное, расшитое камнями и стразами нижнее белье. Гровенор упрямо уперся взглядом в тарелку, пообещав себе ни разу не поднять глаз. …Пожалуй, с меня хватит и лицезрения говядины Веллингтон… Αα Отец, что ожидаемо, чаем не ограничился. Не успели Хью и Дуайт разместиться в плетёных креслах, а на столе помимо пышущего жаром заварного чая материализовалась пиала с печеньем и конфетами. Еще двадцать минут мужчине потребовалось для того, чтобы собрать небольшой букет, который бы украсил стол для чаепития. Отец считал, что каждый прием чая особенный и должен быть представлен соответствующе. Цветами омега подчеркивал угощение и красоту этого прохладного вечера. На садовую дорожку сорвались первые капли приближающегося ливня. Родителя предстоящая буря не напугала, а даже наоборот. К цветам присоединилось несколько ароматических свечей, которым предстояло освещать всю беседку. Деревянные фитили затрещали, имитируя старые камины поместья. Огоньки затрепыхались на ветру, создавая игру света и тьмы. Мужчина в гробовой тишине разлил по фарфоровым чашкам свежезаваренный чай, поглядывая на обоих гостей поверх очков, и лишь затем прекратил суетиться. Хью все это время то бледнел, то краснел, осознавая, насколько вопиющим самообманом занимался столько лет. Идея, возникшая в несформировавшемся подростковом мозгу, со временем расширилась и укоренилась в альфе, как непреложная истина, которой не являлась. И все это время она отравляла восприятие Хью собственной семьи. Какой кошмар и стыд! — Я буду благодарен, если ты поделишься со мной и иными переживаниями. Не хотелось бы еще через пять лет узнать, что ты считаешь своих родителей маньяками, сатанистами или кем похуже, — обратился омега к сыну, не скрывая веселья. Откровение Монтгомери вряд ли так уж порадовало отца, но он старался вести себя непринужденно. Не хватало только, чтобы подозрения сына переросли в непреодолимое чувство вины. — Я… нет… больше нет… — еле выдавил из себя Хью, уткнувшись носом в чашку с чаем и делая вид, будто процесс распития напитка занимает все его внимание. Дуайт перевел взгляд с Хью на его отца и обратно и неожиданно улыбнулся. — А вы, сэр, знаете, как поставить на место этих альф, — выдал он с искренней радостью. Сэр? Я не ослышался? — Карл, — поспешил представиться отец. — И да, вы, юноша, чертовски правы! — бодро отреагировал он. — Я порой вообще не представляю, как бы альфы выживали без омег. И недели бы не прошло, как перегрызли бы друг другу глотки! — Не подыгрывай ему, — буркнул Монтгомери и сделал небольшой глоток горячего чая. — Почему? Тебе не нравится перспектива того, что я подружусь с будущим зятем? — искренне удивился отец. Хью и Дуайт одновременно подавились чаем. Альфа взялся судорожно бить себя по груди, пока Дуайт отплевывался и высмаркивал чай, попавший ему в нос. После неудавшегося двойного убийства чаем вновь воцарилась тишина. — Да я лучше… лучше наглотаюсь таблеток! — выдохнул Дуайт с заминкой, не постеснявшись того, что говорит с родителем Хью. — А я лучше сброшусь с крыши Лондонского Тауэра, — не остался в долгу Хью. — А я лучше воткну себе в глаз нож! — принял вызов Дуайт. — А я лучше женюсь на своих собаках! — прорычал Хью. — Я вас… понял, — остановил Карл грозящий перетечь в драку спор. — Как скажете. В юные годы мы склонны обманывать себя, — произнес он с усмешкой. Хью не понял, к чему отец сказал это, потому предпочел не заострять внимание на этой фразе. — Получается, — продолжил мужчина, чуть подумав, — вы два человека, которые терпеть друг друга не могут, но живут под одной крышей и заботятся друг о друге? — решил он подойти к щепетильной теме с другой стороны. Если подумать, звучит и правда… странно. — Извините, но похоже на типичный брак, — рассмеялся Карл. Хорошо, что ни Дуайт, ни Хью не успели сделать еще одного глотка чая. Монтгомери предпочел смотреть куда угодно, лишь бы не на Пемброка. Тот, скорее всего, выбрал точно такую же стратегию действий. Закрывай глаза на проблему и надейся, что она рассосется сама собой. — Я о нем никогда не заботился, — проворчал себе под нос Дуайт. Хью предпочел промолчать, за что заработал от омеги ощутимый пинок по лодыжке. — И никогда не просил заботиться обо мне! — добавил Пемброк сухо. Хорошо, что он хотя бы не стал оспаривать факт того, что Монтгомери действительно проявлял заботу. Делал он это не потому, что Дуайт благодарный человек и замечательный друг, а потому, что у Хью разрастался комплекс спасателя. Так альфа объяснял свои действия самому себе. — О заботе обычно не просят. Все происходит само собой, — повел плечами Карл, будто специально подливая масло в огонь хренового настроения Дуайта. Пемброк насупился и отвел глаза. — Ненавижу вонючих альф, — рыкнул он еле слышно, тем не менее не намеренный продолжать спор с отцом Хью. Это что-то новенькое. — Ох, прекрасно вас понимаю, — отмахнулся мужчина, кутаясь в свой тёплый кардиган. — Я был таким же! — Очень в этом сомневаюсь, — ощетинился Дуайт. — Не смей грубить моему… — было зарычал Хью, но отец заткнул его, засунув альфе в рот большое печенье. — Прекрати, — осадил Карл сына, а затем перевел на Дуайта уже менее игривый взгляд. — Боюсь, мой юный друг, между нами куда больше общего, чем вы предполагаете, — произнес он, откидываясь на спинку кресла. Он сделал несколько глотков чая, прежде чем ответить на зависший в воздухе напряженный вопрос. — Знаете ли вы, молодые люди, такое понятие, как договорное изнасилование? — поинтересовался он совершенно спокойно. Хью наморщил лоб. Он точно сталкивался с этим словосочетанием, но не помнил, что оно означает. В любом случае Монтгомери не нравилось любое выражение, в котором одним из слов значилось «изнасилование». — Это когда семья омеги запланировано подкладывает ее под неконтролирующего себя альфу в гоне с намереньем заполучить альфью метку, чтобы затем вынудить омегу заключить с этим альфой брак, основываясь на праве жертвы, — отчеканил Дуайт с еле сдерживаемым гневом. — Именно! — хлопнул Карл в ладоши. — Раньше часто прибегали к этому методу. Укус до брака — страшный скандал. Такая омега могла оказаться обречена на одиночество, если бы ее насильник отказался бы заключать союз. Зачастую такое проделывали даже с теми парами, которые питали друг к другу чувства. На всякий случай. Но чаще такая судьба ждала омег, которые смели открывать рот и выступать против договорного брака. Против омег, отстаивавших свои права. Лишь чадо выказывало слово против, и родители тут же планировали договорное изнасилование. К счастью, сейчас за такое могут даже посадить. Но в мои времена… — В твои? — вздрогнул Хью. — Чему ты так удивляешься? — Карл оставался весел, но теперь в его улыбке свозила фальшь. — Ты ведь никогда не интересовался, как мы познакомились с твоей матерью, — заметил он. У Хью по спине пробежали мурашки, а волосы на загривке встали дыбом. — Прошу… — почти взмолился он. — Не говори, что ты и мама… — Помню, в тот день была кошмарная гроза. Похожа на ту, что намечается сегодня, — протянул мужчина, вглядываясь в темнеющее небо. — Ветер поднялся такой силы, я думал, что зимний сад моих родителей сдует вместе со всем его содержимым, — продолжил он с печальной улыбкой на губах. — Горничная постучала в мою комнату с новостью, что к нам внезапно наведалась семья Монтгомери. Я, помнится, позволил себе язвительную реплику, ведь знал, что мои родители спали и видели, чтобы я женился на некой Елизавете. Я рос бунтарем. Родителей не слушал. Делал что хотел. Шатался по Лондону с сомнительными компаниями, слушал гранж и участвовал в протестах. Будучи восемнадцатилетним борцом за права, я, конечно же, не воспринимал четырнадцатилетнюю Елизавету ни как будущую супругу, ни как угрозу. Хотя мне стоило бы знать, что альфа в гоне, это в первую очередь альфа в гоне, а уже затем четырнадцатилетний подросток. Что ж… мне позволили узнать об этом на собственной шкуре. Нас заперли в обеденной. Елизавета, слишком юная, чтобы понимать, что происходит, жаловалась, что ей жарко, а я не позволял ей открывать окна, так как на улице бушевала непогода. Я не понимал, что жар Елизаветы связан с наступающим гоном… А в результате случилось то, что случилось, — Карл невольно коснулся шеи ниже затылка, на которой успел отпечататься далеко не единственный альфий укус, а затем развел руками, будто бы рассказывал про покупку бракованного тостера или некачественные ботинки. Хью заметил, что не дышит, и шумно втянул носом воздух, пытаясь уложить в голове семейную тайну, если ее можно было назвать тайной. Отец был прав, Монтгомери никогда не интересовался, как сошлись его родители. Он предпочитал концентрироваться на себе и своих подозрениях, намеренно проходя мимо открытых шкафов, из которых выглядывали семейные скелеты. Боже, как же я был слеп! Но Хью всегда казалось, что родители… любят друг друга. Как же так?! Они все это время делали вид? Играли? И главный вопрос, зачем они завели ребенка?! — Как вы могли ее простить? — зашипел Дуайт, вертевшиеся в голове Хью вопросы объединив в единственный, но самый колкий. Карл и бровью не повел. — Прошу прощения, вы спрашиваете, как я мог простить ребенка, которым манипулировали его родители ровно так же, как мной манипулировали мои? Или говорите о тех, кто все это затеял, нанеся травму нам обоим? Ей было четырнадцать. С детьми нельзя так обращаться, даже если они альфы! И уж тем более нельзя так обращаться с омегами лишь потому, что мы… омеги. Их я не простил. Со своими родителями я в последний раз общался еще до рождения Хью. Как и с родителями Елизаветы. Тех, кто действительно был повинен в произошедшем, простить мне не удалось. А Елизавета… Я ее не винил. Я ее боялся, — высказав это, Карл помассировал переносицу, будто бы собираясь с мыслями. — Конечно, сразу после произошедшего я думал несколько иначе. Мое внимание было сфокусировано сугубо на Елизавете и на ужасающей мысли о том, что я обречен жить с ней до конца своих дней, — продолжил он сухо. — Так как Елизавете было мало лет, у меня имелась фора в четыре года. За это время родители что только ни делали, чтобы убедить меня в правильности этого союза. Они приводили ко мне психотерапевта, пичкали лекарствами, при этом ограничивая круг моего общения и с каждым разом отнимая у меня все больше свободы, пока вся моя жизнь не свелась к единственной комнате. Дуайт при этих словах передернул плечами, что от Хью не укрылось. Карл тем временем продолжал: — В конце концов, я так отчаялся, что в моей голове сформировался страшный план. Я сделал вид, будто смирился. Родители, обрадованные этим, устроили нам с Елизаветой свидание. На тот момент мне уже было за двадцать. Елизавете вот-вот должно было исполниться семнадцать. Она выросла в красивую, статную альфу, но меня ее внешний вид не впечатлил. И при первой же возможности я сбежал от нее. Я ринулся прямиком к лондонскому мосту, твердо намеренный спрыгнуть с него и тем самым завершить свои страдания. Не знаю как, наверное, по запаху, но Елизавета меня выследила. Она не позволила мне прыгнуть. Она говорила мне о любви, о том, что все эти годы помнила обо мне, думала, мечтала. Уверяла, что мы истинные, что рождены друг для друга. Так она чувствовала. А я чувствовал, что желаю ей смерти. Она заверяла, что загладит свою вину передо мной. Что брак с ней сделает меня счастливым. А я не верил ни единому ее слову. Дуайт активно закивал. — Да. Верно. Альфам верить нельзя. — Но как же тогда?.. — Хью устало вздохнул. Карл расплылся в улыбке. Те воспоминания, что мелькали перед его глазами, нравились ему куда больше предыдущих. — Елизавета спросила меня, что ей сделать для того, чтобы я поверил ее словам, — продолжил Карл тише. — Я посмотрел на серые воды Темзы, ткнул в них пальцем и ответил: «Прыгай. Прыгнешь, и я позволю тебе себя любить». Так я ответил. — А что она? — проявил заинтересованность Дуайт. — Как это что? — удивился Карл, будто бы они обсуждали очевидные вещи. — Сделала то, что заставило меня довериться ей, а затем и полюбить. Прыгнула. …что-то мне нехорошо… Α Странный, но пьянящий запах настойчиво преследовал Ларса. В какую бы часть квартиры альфа ни уходил, еле различимые зеленые щупальца омежьего аромата добирались до него, щекотали нос, кружили голову, дразнили рецепторы, заставляя невольно закрывать глаза и делать глубокие вдохи, на выдохе подавляя сдавленные стоны вожделения. Возьми, подави, сломай. Ларс метался по комнатам, будто лев в клетке, стараясь лишний раз не смотреть на Джесси, не касаться его, не вдыхать его манящий аромат, не произносить его имя вслух, потому что даже оно в последнее время таило в себе определенную сладость. «Джесси» достаточно было еле слышно выговорить вслух, чтобы по языку начала разливаться необъяснимая сладость, а перед глазами мелькали яркие картины той ночи в родовом поместье матери. Кончики пальцев начинало покалывать при воспоминании о прикосновении к мягкой коже, скованные грилзами клыки взрывались болью, а пульс набирал обороты, как если бы Аргайл бежал марафон. Возьми, подави, сломай. Нельзя избегать Джесси. Нельзя уходить в себя. Но и трогать его каждый раз, когда хочется, тоже не стоит, иначе бы Ларс не выпускал Ли из объятий сутками напролет. Омеге надо отдыхать, есть, спать, курить. Ты ведь осознаешь это? Глубокий вдох, медленный выдох. Дыши спокойнее. Отвлекись. Не смотри на Джесси. Не трогай его. Не искушай себя. Возьми, подави, сломай. Но этот аромат не утихал. Он сводил Ларса с ума, заставляя его стоять под холодным душем, дышать кофейными зернами в чашке, пытаться концентрироваться на глупых телешоу, транслируемых по федеральным каналам. Ларс держал себя в руках, ради Джесси, ради себя, ради здоровых взаимоотношений, которые они старались выстроить несмотря на царящий вокруг хаос. И потому альфе приходилось по несколько раз на дню стягивать с клыков грилзы, чтобы промыть их от накопившегося яда. Укуси его. Сделай своим. Навечно. Навечно! НАВЕЧНО! Шлейф из феромонов полз за омегой подобно плотному плащу, зеленые следы оставались на дверных ручках, на чашках, на диванных подушках. Ли сказал, что запах его исчез, но Ларс видел его даже четче обычного. Стал ли аромат тоньше? Несомненно. Тоньше, но глубже и выразительнее. Эффект феромонов при этом будто бы усилился, потому что буквально сводил Ларса с ума. Альфа был готов лезть на стены из-за отсутствия возможности сосредоточиться на чем-то, кроме Джесси Ли, ходящего по квартире, дышащего одним с альфой воздухом, распространяющего вокруг уникальный ни с чем не сравнимый запах, от которого кровь у альфы отливала от мозга, приливая к иной части тела. «Возьми, подави, сломай!» — зацикленной шарманкой крутились в голове грязные мысли. Инстинкты все еще пытались покачать права и указать на то, что они здесь главные. Ларс терпел. Смотрел в экран телевизора, не видя, что на нем происходит, не слыша, о чем вещают гости интервью, не воспринимая никакую информацию кроме обонятельной. Ему не надо было поворачиваться к омеге, чтобы увидеть, куда Ли идет, к чему он прикасается и чем занимается. Ларс закрывал глаза и каждую секунду своего существования знал о каждом шаге Джесси Ли. Ларс уверял себя, что неплохо справляется, но лишь пока не открывал рот. Диалоги не вязались. Слова слипались в кашу. Словарный запас альфы словно бы свелся к минимуму, и Аргайл начал напоминать сам себе дикого примата, способного лишь на неприличные жесты, возгласы и единственную четкую фразу: «Я хочу взять тебя здесь и сейчас». Каждый раз приходилось спотыкаться, изворачиваться, на ходу менять фразы, периодически создавая совсем уж нелепые речевые конструкции. Каждая из них, даже самая невинная, была пропитана неприличным желанием. Возьми. Подави. Сломай. Ларс упустил момент, когда оказался в комнате Джесси Ли, и даже не совсем понял, зачем слоняется перед закрытой дверью в ванную комнату. Запах манил его, звал, толкал на нетипичные действия и похотливые мысли. Картинки в голове становились все вульгарнее и достигли апогея пошлости в момент, когда Ларс получил возможность лицезреть обнаженный силуэт Ли, легко угадывающийся даже сквозь запотевшее стекло. Ларс потянулся к хрупкой дверце, чувствуя, как сердце рвется из груди. Вены на руках вздулись от нарастающего давления. Аромат Джесси в душевой скопился и превратился в туман, видеть который был способен только Ларс. Лишь дверь распахнулась, и черные феромоны Аргайла ворвались внутрь и взялись вихрями вплетаться в зеленый оттенок, вмешиваясь в него. Джесси что-то сказал. Кажется. Или это был тяжелый вздох. Или усмешка. Ларс плохо распознавал зрительную и звуковую информацию. Сейчас он куда легче познавал окружающий мир с помощью обоняния и осязания. Обонял он Ли. Осязал его же. Шагнув в душевую под теплые струи воды и сомкнув руки на талии омеги, Аргайл с жадностью впился в слегка приоткрытые губы Джесси и впервые за дни его мук ощутил желанное удовлетворение. …Возьми. Подави. Сломай…