Нюанс

Ωω Королевская ложа во время скачек притягивала к себе не меньше, а то и больше внимания, чем курсирующие по полю лошади с наездниками на спинах. А ведь на лошадок порой ставили баснословные деньги! Но богатство богатством, а на высшее общество глянуть надо хотя бы одним глазком. Как удачно, что имелась на ипподроме ложа, в которую стягивались все сливки общества. Пока напыщенные болваны бахвалились друг перед другом шляпками и состояниями с шестью нулями, превращая закрытую территорию ипподрома в обитель алчности и тщеславия, обычный люд наблюдал за ними, как за рыбками в аквариуме. Хорошо, хоть сверху не сыпали корм. Дуайт бывал в королевской ложе, и ему не понравилось. Слишком много пафоса и высокомерия, за которым не найти ничего кроме пустоты души и бедности ума. Но поделись Пемброк своими умозаключениями с очередью, частью которой он стал десятью минутами ранее, и его бы подняли на смех. Для начала следует сказать, что его словам никто бы не поверил. «Ты? Аристократ? Не смеши мои ботинки, бродяга!» А подчеркнуть утверждение было можно той слепой верой, которая застилала глаза обычных жителей Лондона еще с незапамятных времен. Благодаря романам и кинематографу жизнь типичного аристократа рисовалась полной роскоши и интриг, изящества и вероломства, красоты и дикой похоти. Разнузданный образ жизни сковывал корсет из строгого воспитания и слепого долга. Редко кто упоминал страшную скуку, которая блуждала по многочисленным пустым комнатам богатых поместий. И уж тем более нигде не указывалось, что даже хорошее образование далеко не всегда делало людей умными. Тупиц в аристократических кругах крутилось не меньше, а может, и больше, чем на улицах какого-нибудь маленького городишки. Еще не упоминалось, что высокий статус подобен ярму. Он налагает тысячи ограничений, из-за которых ты не можешь одеваться как хочешь, вести себя как хочешь, говорить как хочешь… Черт побери, невозможно было даже спокойно поесть без выполнения десятка традиционных ритуалов. — Помолимся? — каждый раз предлагала мама перед ужином, единственным совместным приемом пищи за день. Дуайт всегда закатывал глаза, как минимум потому, что не являлся верующим. Но отец с сестрами в такие моменты внезапно становились ревностными католиками. Дуайт не сомневался, что его семейству следует скрывать свои религиозные предпочтения, иначе они могли бросить тень на веру, которую проецировали. Но среднестатистический читатель газеты The Sunday Times, частенько освещавшей светские рауты и иже с ними, был одурачен красивой картинкой и напыщенными заголовками. Эти люди полагали, что являться частью высшего общества — нечто невероятно почетное. Да уж… Очень почетно быть приглашённым на одну из оргий с участием несовершеннолетних омег. А еще почетно напиваться до беспамятства, занюхивать кокаин героином и затем спрыгивать с пятого этажа самой дорогой гостиницы Лондона по той причине, что ты неожиданно возомнил себя птицей. Даже будучи в почти полной изоляции, Пемброк видел и слышал, что на самом деле таилось за дверьми роскошных домов, сколько синяков прятали дорогие костюмы, сколько следов от уколов покрывали нежным шелком, сколько невежества маскировали креативом. Пока обычные люди мечтали стать частью аристократического мира, Дуайту хотелось раствориться в мире обычных людей. Пемброк не романтизировал жизнь лондонского обывателя, понимая, что она весьма нелегка, но не сомневался, что без гнета глупых правил, которых следовало придерживаться, чтобы оставаться своим в разношерстном сборище моральных уродов разной категории, ему бы дышалось в тысячу раз легче. Все детство Дуайта окружали безмозглые капризные отпрыски запредельно богатых людей. Не зря же говорят, что природа отдыхает на детях гениев. С природой поведение детей связано, конечно же, не было. Но если воспитывает тебя няня и деньги, если ты чувствуешь свою ненужность, а вместо внимания получаешь очередную дорогую безделушку, твое восприятие мира страшно искажается. Дуайт не винил молодых аристократов в их гадливости, он просто не хотел становиться частью этого дерьма. У друзей отца вся жизнь вертелась вокруг фунтов стерлингов. И семья, и долг, и доверие. Всё, по их мнению, покупалось и продавалось. Даже преданность и любовь. Дуайт смел надеяться, что у среднестатистического человека мировоззрение не так отравлено жаждой наживы и власти, а желания далеко не всегда упирались в одни лишь деньги. В них еще остались крупицы духовности, жажды жить ради себя и любимых, а не заработка, запираемого в сейфе. Люди мечтали посетить другие страны, выучить иные языки, прикоснуться к прекрасному в музеях, впитать чужую культуру, познать что-то новое. Дуайту такие стремления импонировали. Он как-то нарвался на пост девушки, которая после повышения зарплаты смогла себе позволить съем квартиры чуть больше прежней комнатушки. Она так искренне радовалась тому, что у нее появилось местечко для новых книг, что Дуайт невольно позавидовал ей. Ему тоже хотелось испытать такое счастье. Он тоже мечтал заработать на личное убежище. Квартира или комната, в которой все вещи там, где тебе хочется, где хозяин один только ты и никто на этом закутке квадратных метров не причинит тебе вреда. Пемброк входил в сотню самых богатых омег Лондона. Так, во всяком случае, утверждалось в молодежных журналах. Но при этом Дуайт казался себе беспробудно нищим. Одежду, которую он носил в пику отцу, Пемброк находил на помойках или барахолках, где одежда продавалась унциями. Он орудовал не швейной машинкой (для Дуайта она являлась предметом роскоши), а обычной иголкой и ниткой, которые частенько одалживал у знакомых. Он сам подбирал нашивки и цепочки, некоторые из которых выменивал, а другие и вовсе воровал. Тот же трубный ключ, с которым Пемброк не расставался, он украл в Screwfix. Немолодой альфа, являвшийся там охранником, поймал его с поличным и предложил Дуайту сделку: охранник обещал отпустить омегу, если тот разок ему отсосет. Отказ Пемброк подчеркнул ударом по яйцам. Несколько элементов одежды, шипастый ошейник, рюкзак да трубный ключ — даже бродяги, живущие под мостом, имели в своем распоряжении больше вещей. Правда, с недавнего времени у Дуайта появился в распоряжении еще один предмет. Этим утром Монтгомери вручил омеге банковскую карту. Сказал, что Пемброк может купить всё, что ему необходимо. Кажется, альфу никак не отпускал сахарный ирокез Пемброка. Омега сперва фыркал и отказывался, но карта каким-то непонятным образом осталась у него в руках. Блуждая позже мимо ипподромных торговых лавочек, Дуайт все никак не мог свыкнуться с мыслью, что купить он может что угодно. Ему внезапно пришло в голову, что у него нет ни своей кружки, ни смешной футболки, ничего. Глаза разбегались. Дуайту захотелось купить всё и сразу, но он усилием воли подавил в себе это низменное желание. Пемброк так и не решился приобрести что-то помимо значка с номером девять. После этой покупки на Дуайта накатило скверное настроение, потому он спрятал карту в карман и потребовал от себя больше не тратить ни пенни. Как только он запретил себе тратить деньги, желание что-нибудь приобрести засвербело с новой силой. Помимо вещей на ипподроме было можно купить всяческие сладости. Дуайт никогда не пробовал сахарной ваты и почти всех шоколадок, которые красовались за стеклянными прилавками. Отец с самого детства старательно ограничивал Дуайта в пище, заверяя сына, что если он растолстеет, то ни в жизни не выйдет замуж за достойного альфу. Подобными рассуждениями отец изводил и маму, угрожая ей разводом, если она посмеет набрать лишний килограмм. Мама до сих пор выглядела, как иссушенная щепка. И Дуайт едва ли сильно от нее отличался. Пемброк настолько привык к голоду, что в него не лезло за раз больше пары кусочков мяса или тоста. Монтгомери выражал по этому поводу озабоченность. Странный малый. В животе угрожающе заурчало при виде различных вкусностей, но Пемброк отогнал от себя идею наесться сладостей за чужие деньги. Он обнаружил более полезную трату, из-за которой теперь и стоял в очереди. Мать Монтгомери точно знала, какими способами вытягивать из людей деньги. Все развлечения и магазинчики ипподрома пользовались огромным успехом далеко не только в королевские скачки. Но сегодня наплыв потенциальных покупателей был устрашающим. Люди не только сметали с прилавков всяческий товар, не меньшее внимание они уделяли услугам, самыми популярными из которых оставались зрительные трубы, также иногда именуемые подзорными. Стоимость одного просмотра длительностью в минуту составляла пятьдесят пенни. Трубу можно было использовать для рассматривания жокеев и их лошадей, но, как заметил Дуайт, никто не разворачивал трубы к полю для забегов. Все и каждый предпочитали смотреть выше в попытке разглядеть королевскую семью. Пемброка тоже интересовала королевская ложа, вот только он высматривать в ней собирался кое-кого другого. К моменту, когда очередь дошла до Дуайта, омега успел страшно вспотеть и даже испугаться, что у него начинается очередная течка. Но нет, духоту и жар в данном случае вызвало пугающее количество людей вокруг. Дуайт приложил карту Монтгомери к зрительной трубе и тут же к ней прильнул. Взгляд, конечно же, уперся в ложу. Дуайт легко различил Джесси, о чем-то шепчущегося с Аргайлом, так и не нашел Гровенора с Оливером, хотя Монтгомери уверял, что придут и они, а затем замер, натолкнувшись взглядом на того, кого боялся увидеть больше всего на свете. На эти чертовы скачки Семейство Пемброков решило прийти почти в полном составе. Отец и три его дочери крутились у самого входа, беседуя с каким-то стариком. У Дуайта по спине пробежал холодок. Они здесь. Черт бы их побрал, они здесь! …Прекрати паниковать. И иди к Монтгомери… Αα — Как некрасиво, — послышалось ехидное за спиной Хью, застав его врасплох. Эти скачки продолжали выбиваться из привычного ритма альфы. Он впервые приехал слишком поздно для того, чтобы найти минутку и поприветствовать перед забегом Аргайла и Гровенора в королевской ложе, он не успел заехать за свежей морковкой для Эклипс, зато двадцать минут потратил на бесполезные споры с Теодором, который даже за час до гонки настаивал, что скакуна следует поменять. — Не знаю, Хью. У меня плохое предчувствие, — качал он головой. — Чуйка меня никогда не подводила! На самом деле чуйка подводила Теодора с завидным постоянством. Взять хотя бы пять его бывших жен. Хью любит подшучивать на тему любви конюха к дешевым альфьим одеколонам, от которых животные шарахались, как черти от ладана, а вот на женщин-бет, а иногда и омег, этот аромат необходимое впечатление, видимо, производил. Последние три возлюбленные Теодора вплыли в его жизнь на глазах у Хью. И каждый раз конюх вещал одно и то же: «Она — моя истинная. Да-да, знаю, у бет истинных быть не может. И все же… Она истинная! У меня на такие вещи чутье о-го-го!» Пять истинных. Пять браков. Пять разводов. Теодор, хватит верить чуйке, она брешет чаще, чем Хью гуляет с собаками! Исходя из всего вышесказанного, не удивительно, что на чутье Теодора Монтгомери предпочел закрыть глаза. Жаль, не получилось также ловко проигнорировать Льюиса Стронга, каким-то чудом пробравшегося в конюшни и теперь стоявшего у денника Эклипс с вызывающей улыбкой на губах. Это он мгновением ранее выбросил в воздух претензию, адресованную, очевидно, Монтгомери. — Доброе утро, Льюис, — поприветствовал Хью загорелого омегу, про себя отмечая, что Стронг одет далеко не как бариста в кофейне. Костюм на омеге стоил больше годовой зарплаты мальчишки, о шляпке и говорить нечего. Либо Льюис имел в арсенале парочку богатых альф, либо что куда очевиднее, вновь залез в кредиты. Льюис был хорош во многом, но финансовая грамотность у него хромала на обе ноги еще в университете. При неоспоримом уме омеги он будто бы не умел планировать свои финансы далеко наперед, предпочитая жить «здесь и сейчас». Во многих обстоятельствах такой настрой имеет исключительно позитивный контекст, но когда дело касается кредитов… Хью, пока они встречались, погашал кредиты Льюиса четыре раза. Омега был падок на красивую одежду, украшения и косметику. Он в этой теме великолепно разбирался, но денег каждый раз тратил больше, чем мог себе позволить. Кредитные карты в руках Льюиса множились как грибы после дождя. Раньше Монтгомери не мог себе представить, какую сумму мама предложила Стронгу, чтобы тот легко распрощался с Хью. Но прямо сейчас, смотря на Льюиса и его шикарный костюм, альфа поймал себя на мысли о том, что он задавался неверными вопросами. Неважно, как много денег посулили Стронгу, куда интереснее, как быстро эти огромные суммы Льюис растратил на красивые вещи и рестораны. Ну хорошо-хорошо, еще на переезд, учебу и необходимые траты для кастингов. Видимо. Если за кастинги вообще надо платить? Нет? Но совершенно точно требуется платить актерскому агенту, гримеру, костюмеру. В общем, Стронг однозначно нашел несколько черных дыр, питающихся исключительно фунтами стерлингов. Плевать. Я не разбирался в этом раньше, не стану тратить время и теперь. — Доброе ли? — омега поморщил нос, правда, после сразу улыбнулся. — Мне пришлось ехать на такси, потому что кое-кто забыл о том, что он джентльмен, — протянул он, изображая обиду. Но сквозь нее мелькала привычная улыбка. Льюис, если подумать, никогда по-настоящему не злился на Хью, никогда не обижался, и над любыми казусами посмеивался. Одна из черт, которые альфе в нем нравились. Никакой драмы, никаких эмоциональных качелей. Другие бы сочли подобные отношения скучными, но для Монтгомери каждая встреча со Стронгом являлась глотком свежего воздуха в нервном напряжении, вызванным застывшими в воздухе спорами с родителями, охотой за живодерами и убийственной конкуренцией на скачках. Хью находился в постоянном напряжении и только рядом с Льюисом мог выдохнуть и ни о чем не переживать. Идиллия продолжалась ровно до момента, пока Стронг на очередную встречу просто не пришел. Расстался он с Хью достаточно сухо единственным телефонным сообщением: «Нам не по пути», после отправки которого телефон омега поменял, снятую им квартиру покинул, а всех знакомых оставил в своей прошлой жизни. Жалел ли он о своем поступке? Льюис так легко сжег все мосты, будто прошлая жизнь ничего для него не значила. Скорее всего, так оно и было. И если позже о своей опрометчивости он и пожалел, то лишь из-за вновь возникшего недостатка денег, а не потому, что хоть на секунду заскучал по Хью и своим друзьям. — Я пригласил тебя на скачки, но ничего не говорил про транспортировку, — заметил Хью, еле сдерживая раздражение. За последнюю неделю он писал Льюису о недостатке времени и усталости раз двести, но омеге было будто бы все равно. Хотя почему же «будто бы»?.. Какая разница, что ты устал как собака, это же не могло помешать тебе заехать за мной! Святая простота. — Да, но ничего и не сказал против, когда вчера вечером я отправил тебе свой адрес, — заметил омега. Ты говоришь о сообщении, которое я до сих пор не открыл? Ты о нем? — Как ты пробрался к конюшням? — решил Хью поменять тему разговора до того, как начнет душить Стронга, внезапно показавшегося ему страшно раздражающим. — Сказал Теодору, что мы снова вместе, — подмигнул альфе Льюис. — Он так обрадовался! — Ну конечно, — кисло буркнул Хью, невольно проводя рукой по гриве Эклипс. Если раньше за душевное равновесие альфы отвечал Льюис, то в последние годы этот функционал взяли на себя лошади и собаки. Они с поставленной задачей справлялись в тысячу раз лучше людей и не предали бы Хью даже ради мечты. — Как понимаю, ты проделал путь до конюшни для того, чтобы высказать мне претензию, параллельно с тем провоняв конским навозом? — уточнил Хью со смешком. — Ой, — Льюис поморщил нос. — Я, честно говоря, успел позабыть, какие лошади вонючие, — добавил он, пятясь от денника. Да уж, в королевской ложе он произведет фурор, если ступит на нее, окруженный парфюмом заправского конюха. — Надеюсь, запах не успеет прилипнуть. На самом деле я всего лишь хотел пожелать тебе удачи! Как в старые добрые, — ответил Стронг с хитрой улыбкой на губах. В старые добрые времена Льюис вис у Хью на шее и дарил ему настолько горячий поцелуй, после которого Монтгомери беспокоился о скачках в последнюю очередь. Не собирается же Льюис… Омега резко подался вперед. Альфа среагировал моментально и невольно попятился, не дав Льюису провернуть задуманное. Стронг не смутился, лишь окинул Хью взглядом с прищуром. — Не понимаю, — качнул он головой. — То ты зовешь меня на скачки, то шарахаешься от меня, как от огня. — Я позвал тебя на скачки по-дружески, — заявил Хью. Льюис в ответ на это расхохотался в голос. — А когда это… ха-ха-ха! Когда это мы с тобой… ха-ха! Были друзьями?! — выдавил он справедливый вопрос сквозь смех. — Могли бы стать теперь, — пожал плечами Хью. — После всего, что между нами было? Ох, Хьюи, ты еще более наивен, чем мне казалось! — отмахнулся Стронг. — Вот именно, — кивнул Монтгомери, решив не заострять внимание на последней фразе. — После того, что между нами было, весьма глупо считать, что я захочу возобновить наши взаимоотношения, — заметил Хью сдержано. Льюис перестал смеяться. Его оценивающий взгляд вновь скользнул по альфе. Казалось, что омега сканировал Монтгомери снова и снова, пытаясь разгадать его суть. — То есть ты позвал меня на скачки ради мести? Или поглумиться? — Стронг резко стал серьезным. — Ты меня не слушаешь, Льюис, — устало покачал Хью головой. Черт, разборки — не лучший фундамент для эмоционального баланса, необходимого на время скачек. — Еще раз повторяю: я позвал тебя на скачки по-дружески. Если хочешь, можешь считать данный жест моей данью уважения к тем взаимоотношениям, которые когда-то были между нами. Я благодарен тебе за то, что ты заставил меня чувствовать себя любимым. И счастливым. Пусть и недолгое время. Да, закончилось все скверно, но это не перечеркивает то хорошее, что было между нами. Я лишь хотел сказать спасибо. И всё. Мне ничего от тебя не нужно, Льюис. Я не собираюсь ухаживать за тобой или, господи упаси, спать с тобой. Я не хочу сделать тебе больно, отомстить или как-то подгадить. Я не… — Хью недоговорил. Прервал его жаркую речь, естественно, Стронг, который, видимо, не услышал ни слова, так как несмотря на все заверения альфы, он неожиданно шагнул к Монтгомери и впился в его губы. …Я начинаю подозревать, что частенько говорю на беззвучном. Иначе как еще объяснить тот факт, что меня так часто не слышат?.. Ωα Они страшно опаздывали. И дело крылось даже не в сраной шляпке. Просто оказалось достаточно наивным полагать, что в день, когда половина города ринется на скачки, такси окажется поймать так же легко, как и в любой другой день. Ха-ха-ха! Да кому бы в голову пришла такая глупость?! Гровенор почти час тряс рукой и периодически вопил «Такси!!!», прежде чем перед ними с Оливером наконец-то остановилась старенькая колымага. Из динамиков машины лилась индийская музыка, а сидушки автомобиля безбожно провоняли какими-то сладкими благовониями, но таксист-индус показался милым малым, пока уже у Ипподрома не огласил цену за поездку. Глаза полезли на лоб не только у Купера, но и у Уилла, потому еще десять минут, которых у них не было, они потратили на яростные торги. Таксист уверял, что цены устанавливает не он. Гровенор гнул ровно противоположную линию. Оливер наблюдал словесную баталию за каждый жалкий фунт, стараясь не думать о том, как комично это выглядит на фоне украсившей голову омеги шляпы, которая стоила больше, чем Олли зарабатывал за год. Из-за стычки с таксистом Оливеру и Уиллу пришлось практически бежать к королевской ложе. Купер успел представить, как их, потных и запыхавшихся, не пропускают внутрь, и они возвращаются домой, преисполненные стыда и сожалений. Но в ложу они проникли без проблем. Купер невольно задержал воздух, шагнув на территорию роскоши, ранее видимой им только по телевизору. Королевская ложа не являлась просто отделёнными от остального честного народа сидушками. Широкая площадка вмещала в себя удобные кожаные кресла, расположившиеся на наклонной трибуне. По бокам параллельно стенам шли длинные фуршетные столы, которые ломились от закуски и шампанского. А сверху… В отдельной части ложи за резным парапетом восседало несколько королевских особ. Оливер постарался держать лицо, хотя сердце его намеревалось выскочить из груди здесь и сейчас. Уилл, заметив легкую дезориентированность омеги, взял его за руку и повел через ложу к нужным местам. — Боже, скажи, что я не выгляжу как деревенщина, — нервно прошипел Оливер Уиллу, стараясь смотреть прямо перед собой и не оглядываться на знакомые по журналам лица. — Не выглядишь, пока не пялишься на всех вокруг разинув рот, — рассмеялся альфа. — О, поверь, я очень стараюсь держать рот закрытым, — заверил его Купер, не веря своим глазам. Все люди, на которые натыкался его взгляд, были Оливеру знакомы по статьям, новостям, а то и кинофильмам. Гровенор слукавил. В ложе проводили время далеко не только аристократы. Здесь нашлись и актеры, и писатели, и деятели науки. Настоящие сливки общества, на фоне которых Купер невольно застыдился своей заурядности. Так ли ты зауряден — омега в теле альфы? Ха-ха-ха… Оливер попытался себя подбодрить, но в результате сделал только хуже. Теперь он смущался не только своей обыкновенности, но и громоздкого тела до кучи. И, конечно, от него не укрылись недоуменные взгляды, которые сперва скользили по шляпе Купера, а затем перекочевывали к его плечам и торсу. На некоторых лицах легко читалось: «Постойте, он что, омега?! Да быть этого не может!» Тем удивительнее смотрелся абсолютно спокойный Гровенор, без тени сомнений сжимавший руку Оливера и будто бы не замечая нарастающего внимания не только к его паре, но и к нему самому. Возможно, альфа и правда не замечал. Купер успел понять, что Уилл бывал слеп относительно вопросов, которые ему самому казались делом решенным. Ложа оказалась достаточно длинной для того, чтобы по пути к своему месту Оливер успел передумать все гнетущие думы, которые только успели залезть ему в голову. Он настолько увлекся самоиронией, что не заметил, как они с Уиллом дошли до места назначения. — Мама, Папа, знакомьтесь, это Оливер, — эти слова Гровенора заставили Олли вынырнуть из своих мыслей и рефлекторно развернуться к уже знакомой ему супружеской паре. — Господи боже мой… — искренней возглас, сорвавшийся с губ матери Уилла, дал Куперу понять, что встреча с родителями Гровенора могла пройти не так гладко, как ему бы того хотелось. …еще одно слово со стороны мамы Уилла, и мое сердце остановится… Ω Часом ранее Джесси узнал о себе кое-что новое. Оказывается, он не выносил головные уборы. Голова под шляпой прела сильнее, чем задница, опущенная на раскаленную электрическую плиту. Не то чтобы Ли практиковал горячие посиделки на нагретых конфорках, но он предполагал, что ощущения по шкале мучительности примерно такие же. В результате Джесси постоянно хотелось почесать голову, залезть пальцем под шляпу и прощупать стык между головным убором и лбом. Успокаивало Ли только то, что Ларсу в цилиндре тоже было не очень удобно. Альфа то и дело приподнимал его, чтобы запустить под него порцию свежего воздуха. Выглядел при этом альфа так, будто вышел прямиком из романа Джейн Остин. — Кто в вашей аристократической братии законодатель мод, а? — угрюмо выдохнул Ли, едва ли радуясь перспективе пребывать в агонии следующие несколько часов. — Наши костюмы — дань уважения традициям, — буркнул Ларс, сам едва ли радуясь своему положению. — На хер такие традиции, — фыркнул Ли. Он схватил со столика брошюрку, на которой отметили запланированные на сегодня забеги, и начал обмахивать ею вспотевшее лицо. При этом Джесси уже не в первый раз покосился на фуршетный стол. Промочить бы горлышко шампанским. Пары бокальчиков будет более чем достаточно! Или лучше все же повременить? Сложные думы заставили Джесси наморщить лоб. Ларс не одобрит, а мне вроде как не плевать на его мнение. — Ларс Аргайл? Какой сюрприз. Не думал увидеть вас здесь, учитывая ту тучу скандалов, которая вьется вокруг вас в последнее время, — мужской голос, показавшийся Ли неприятным, раздался сбоку от альфы. Аргайл поднялся с кресла и пожал руку нарисовавшемуся рядом мужчине, будто не заметив шпильки в свою сторону. Ли не стал прислушиваться к имени говорившего, потому что он оказался не первым и, увы, скорее всего не последним шутником, который сегодня решил отточить остроту своего языка на Аргайле. Казалось, будто вся аристократия разом решила сделать из Ларса мальчика для битья, и теперь прощупывала почву, а реализуемы ли их планы. На их несчастье, Ларс с самого утра пребывал в наиотвратительнейшем расположении духа. Ли он об этом не говорил, но сифонило от альфы его недовольством на мили вокруг. И как бы он ни старался держать лицо, не выражать ярких эмоций и тщательно подбирать слова, феромоны доминанта прямолинейно сообщали о том, что Ларс совсем не прочь забить кого-нибудь насмерть палочками от канапе. Ли такое настроение Ларса нравилось сразу по двум причинам: во-первых, все недоброжелатели Аргайла резко теряли цвет лица и старались замять разговор, спровоцированный ими же самими, а во-вторых, благоухал при этом Ларс божественно. Для Ли, естественно. Не для всех остальных бедолаг. Джесси пока еще размышлял, стоит ли предложить Ларсу посетить местную уборную уже сейчас или все же подождать хотя бы первого забега? — Поумерь свое раздражение, — тем не менее одернул Джесси Ларса, когда тот вновь опустился на кресло. — Иначе на тебя, в конце концов, подадут в суд за порчу воздуха, — пробормотал он, невольно провожая взглядом мужчину и ловя себя на мысли, что старик кажется ему знакомым. — Этот хер — какая-то важная шишка? — протянул Ли, морща лоб. — Хуже, — невесело усмехнулся Ларс. — Он отец Дуайта, — кинул Аргайл, стараясь поудобнее разместиться в кресле. Вообще-то, сидение показалось Ли максимально комфортным, но Ларс все никак не мог принять удобную позу. — Ведет себя так, будто не прожег целое состояние на инвестициях, в которых ничего не смыслит, — фыркнул Аргайл. — Доля в АльфаИндастриз на данный момент — единственное, что все еще удерживает его на плаву. Но и это не вечно, если он не прекратит… — Не прекратит что? — Играть на бирже. — А это так сложно? — не понял Джесси. Ларс перевел на омегу взгляд темно-карих глаз. — Знаешь, кто такие лудоманы? — Люди, которые настолько азартны, что могут проиграть в казино и собственную жену, — легко ответил Джесси. В соседнем таборе имелся такой лудоман. И он действительно проиграл свою жену-цыганку серьезным людям. Всеми таборами собирали деньги, чтобы выкупить ее. Лудомана тогда изгнали. — Отец Дуайта — биржевой лудоман. Спекулятивная торговля на фондовом и валютном рынках — то же самое казино. Зачастую результат при торговле на них зависит не только от внешних факторов, но и от везения. Конечно, фонды более предсказуемы, чем карты в руках дилера или кинутый крупье шарик на рулетку, и все же… Потерять там миллионы легче легкого. А вернуть… Так же сложно, как и в казино. Пемброки достаточно богаты для того, чтобы один такой проигрыш остался для семьи незамеченным. Но этот тип не останавливается, все больше вкладывая и, соответственно, все больше теряя. Мне его даже немного жаль. А мне нет. Пусть сдохнет в нищете за всю ту боль, которую причинил Дуайту! Вообще-то, Ли был не в курсе, что происходило между Пемброком и его папашей, но Джесси не сомневался, что ничего хорошего. — А те три девчонки, что вертятся рядом с ним, кто они? Надеюсь, не его гарем? — Дочери. Все альфы. Его гордость. — Чем же тут гордиться, если они смотрят, как он уничтожает их наследство, и ничего не делают? — возмутился Джесси. — Сомневаюсь, что они в курсе дела. Полагаю, для них отец — кладезь мудрости. — Бедный Дуайт, — протянул Ли, не сводя взгляда с трех его сестер. Семейство Пемброков чем-то отвращало. — Да уж. — Жаль, не могу от души насмердеть здесь, чтобы всю их четверку вывернуло наизнанку на глазах у королевских особ, — фыркнул Ли. После статьи, в которой Джесси с Ларсом запечатлели на фоне бурлеск-шоу, омега преждевременно обрадовался возвращению своего специфического запаха, ведь в статьях делали большой акцент на вонючесть Ли. Оказалось, что журналисты попросту наврали. Добавили перчинки в статью, которая, кстати, и без упоминания запаха омеги была сплошь соткана изо лжи. Ларс утверждал, что феромоны Ли чует, просто теперь они ощущались без примесей и будто бы временно оставались не очень активными. Джесси всю свою сознательную жизнь ненавидел свои феромоны, но теперь, лишившись их, чувствовал себя голым и беззащитным. В ответ на переживания Ли по поводу пропажи запаха Ларс предложил омеге наведаться в больницу, но по личному календарю Джесси посещение врача значилось на следующую неделю. Дважды в короткий промежуток времени идти в больницу омега не желал не только потому, что не любил это заведение, но и из-за дороговизны приема. — Джесси, у тебя на счету достаточно денег! — поразился Ларс скупердяйству омеги, когда услышал довод о деньгах. И правда, счет Джесси планомерно пополнялся согласно заключенному с Ларсом соглашению. Альфа не забывал о своих обязательствах даже после того, как их отношения из фиктивных каким-то магическим образом переросли в настоящие. Нормально ли это или нет, Джесси еще только предстояло решить. Стоит разорвать договор? Или черт с ним, Ларс не обеднеет? Джесси не внял гласу разума, принадлежащему Аргайлу, и в больницу так и не пошел. Зачем, когда можно изо дня в день изводить себя мыслями о возможной скорой смерти. Ли слышал, что перед смертью у некоторых людей и правда переставали вырабатываться феромоны. Телу было не до них, оно пыталось справиться со смертельной болезнью. Боже, я смертельно болен! Однозначно! — О, Оливер и Уилл. Наконец-то! — Ларс кивнул на приближающуюся парочку и даже махнул им рукой, но оба парня со стеклянными глазами пронеслись мимо, почти бегом направляясь к местам, где уже расположились родители Гровенора. — Надеюсь, все у них пройдет успешно, — пробормотал Ли. — Однозначно лучше, чем у нас, — хмыкнул Аргайл, намекая на свою мать. В этот момент Ли впервые воочию увидел воплощение фразы «Заговори о чёрте, он и появится». Беатриса Аргайл вплыла в ложу в компании молодой омеги, фотографии которой в последнее время частенько пестрили на первых страницах как желтых газет, так и вполне достойных изданий. Оказалось, что девушка — бывшая американская модель, до недавнего времени покорявшая подиумы всего мира, а затем увлекшаяся благотворительностью. В статье так и было написано «увлекшаяся». Будто спасать чьи-то жизни — это сраное хобби и не более. Ли такая формулировка по вкусу не пришлась. Джесси уставился на молодую женщину, пытаясь рассмотреть ее живот, но свободный крой платья не позволил ему обозреть желаемое. — Не поворачивайся, так как… — Ли хотел предупредить Ларса о представшем ему зрелище, но альфа развернулся в сторону матери еще до того, как омега открыл рот. Аргайл явно почуял запах другого доминанта. Ларс уставился на мать, а она на него. Несколько молчаливых секунд они пялились друг на друга без единого слова, а затем Беатриса взялась подниматься выше по трибуне к местам, расположенным неподалеку от семьи Дуайта. — Даже не подошла поздороваться, — возмутился Ли. — Подходить здороваться должны мы. По этикету, — заметил Ларс. — И мы пойдем? — прошептал Джесси в ужасе. — Ни в коем случае. Сегодня у меня настроение быть невоспитанным сыном, — заявил Ларс дерзко. — У-у-у… Невоспитанный сын. Отличное название для порнографического фильма, скажи? — заметил Джесси, поиграв бровями. — Боже, перестань, — нахмурился альфа. — Ну уж нет. Не перестану, пока ты не продемонстрируешь мне, насколько сегодня невоспитанный, — заявил Джесси, кладя руку на колено Аргайлу. — Ли… Ты неисправим. …а зачем исправлять идеал?.. Αω Уилл знал, что Оливеру нет смысла переживать о встрече с его родителями. Мама и отец проявляли к окружающим людям добротную порцию лояльности. Уилл из-за этого считал их действительно замечательными! Единственный, кому на самом деле требовалось напрягаться, это Гровенор. И его немое предсказание сбылось с точностью в сто двадцать процентов. Увидев Оливера, мама шокировано уставилась на сына, не веря своим глазам. — Мы тебя так не воспитывали! — искреннее возмущение разлетелось по всей чертовой ложе. — Джордж, ты только посмотри на это! — мама изящно подхватила Оливера за руку и указала на его пальцы. Уилл легко прочитал смятение во взгляде Купера. Гровенор почти слышал, как Оливер у себя в голове прямо сейчас строит теории одна ужаснее другой о том, что что-то не так с его пальцами, руками или любыми другими частями тела. Но проблема крылась совсем не в этом. И Гровенор понял, что попал впросак уже после того, как они с Олли сели в такси. Что поделать, если за месяцы одинокой жизни Уилл успел отвыкнуть от заморочек родителей! — Ни одного кольца! — возмущенно тряхнула мама гривой черных волос, поверх которых усадила самую маленькую шляпку, когда-либо виденную Уиллом. — Эм… — замялся Оливер. — Я не ношу колец. — Не защищай этого несносного мальчишку! — испепелила мама Уилла взглядом. — Мы совсем недавно вместе… — замямлил Гровенор, но этим разозлил маму лишь сильнее. — Твой отец подарил мне кольцо с изумрудом в момент, когда осмелился позвать меня на первое свидание! — выдохнула женщина. Джейн Люси Гровенор была пухленькой низенькой дамочкой, которая с самого детства обожала драгоценности, говорила об этом без стеснения и с удовольствием каждый уик-энд выгуливала новые парюры. Несколько лет назад мама даже участвовала в шоу. Почти неделю съемочная команда курсировала по дому Гровеноров и снимала под разными ракурсами различные коллекции драгоценностей матери. Именно коллекции, ибо их имелось несколько и делились они по стилю и драгоценным камням. Джейн Гровенор считала, что каждая омега должна иметь в своем арсенале драгоценностей на несколько миллионов фунтов — личные сбережения на черный день, которыми, естественно, должен был обеспечить каждый уважающий себя альфа. Кольца, браслеты, цепочки, кулоны, броши должны были появляться у мамы без напоминания и обновляться ежемесячно. Однажды отец из-за аврала на работе забыл о ежемесячном подарке. Мама вбежала в холл ему навстречу с драматическим: «Я больше для тебя ничего не значу?» Конечно, это было сказано полушутя. Мать и отец часто разыгрывали сценки самого разного рода, но каждая заканчивалась одинаково — обоюдным смехом. Также Уилл прекрасно знал, что у мамы за спиной имелось наследство, с которым можно было не волноваться о неожиданно нагрянувшей бедности и без арсенала драгоценностей за спиной. Украшения были маминой страстью, что уж тут поделать. — Напомню, что я слегка урезан в финансах, — пробубнил Уилл, ощущая нарастающую неловкость перед Оливером. Омега же не решит, что Гровенор пренебрегал им или экономил на нем?! — И кто, скажи на милость, в этом виноват? — вступил в разговор Эдвард Гэбриел Гровенор. — Напомню, мой отец, твой дед, не давал мне спуску. Я начинал… …с самых низов, да-да. Я помню. Ты говорил мне об этом примерно тысячу раз. Раньше, когда отец заводил шарманку про работу, Уилл закатывал глаза и раздражался, но прямо сейчас почувствовал себя болваном. Дед был строг с отцом, потому тот пахал на семейном предприятии с восемнадцати лет, успешно сочетая работу с учебой в университете. Когда отец говорил, что начинал с низов, он не преувеличивал, ведь первое время он мыл полы и подметал крыльцо. Однокурсники посмеивались над ним, вот только большинство из них либо до сих пор вели разгульный образ жизни, либо промотали половину своего состояния. Те же, кто все же вовремя ступил на путь истинный, Гровенора-старшего исключительно уважали. Но всё это не отменяло того факта, что дед отца не жалел. Эдвард Гровенор поклялся, что никогда не станет изводить своего ребенка так, как изводили его самого. И это стало его ошибкой. Уилла баловали и обожали. Не удивительно, что в какой-то момент он окончательно отбился от рук. Страшно представить, чем бы, в конце концов, могла закончиться история жизни Уилла, если бы его вовремя не остановила череда неприятных событий, начиная от расставания и долгов и заканчивая отречением от родительской кормушки. Боже, неужели фраза «всё к лучшему» действительно не лишена смысла? — Зря вы его ругаете. Уилл купил мне шляпу! — Оливер пытался сгладить углы, не понимая, что таким образом лишь сильнее закапывает бедолагу Уилла. — Еще бы он ее не купил! — прорычала мама, сузив глаза и уставившись на сына. — А вот я в твое время… — вновь загалдел отец. …да понял я, понял. Мне надо в срочном порядке менять работы и покупать Оливеру миллиард колец!.. Ωω Дуайта шокировало увиденное, но какова была причина, он так до конца и не понял. Из колеи его выбил тот факт, что Монтгомери целовался с другим омегой, или мысль о том, что Пемброка с какого-то черта заботило, с кем обжимается этот альфа? Дуайт всего на мгновение заглянул в денник и тут же выскользнул в коридор, чувствуя, как к его щекам стремительно приливает кровь. Пемброк не любил все эти личные штучки. Ему самому они были недоступны, и он даже не до конца понимал, в чем смысл подобной близости. Серьезно, что приятного в поцелуе? Омегу, к которому присосался Монтгомери, Дуайт легко узнал. Это парень из кафе, который частенько писал альфе всю последнюю неделю. Хью, получая сообщения от него, не выглядел счастливым. Скорее уж приходящие электронные послания угнетали альфу. Ну… Раз теперь Монтгомери с удовольствием облизывает ему гланды, значит, их интерес взаимен, верно? Или омега из кафе попал в типичный альфий капкан и теперь полагает, что они с Монтгомери всегда будут вместе, тогда как альфа использует его и… …Нет, подожди. Хью на такое неспособен. — Льюис, ты вконец спятил? — будто подтверждая мысли Дуайта, послышался рык альфы. Монтгомери не звучал счастливым. Выходит, это не он присосался к омеге, а все с точностью до наоборот? Более того, омега поцеловал его насильно? Дуайт невольно нащупал контур недавно приобретённого оружия. Дело в том, что на ипподроме имелись металлодетекторы, потому Монтгомери посоветовал Пемброку не брать с собой трубный ключ. Охрана бы его обнаружила, и омеге в лучшем случае пришлось бы объясняться, в худшем — остаться на задворках без права посещения ипподрома. История про трубу, которую срочно необходимо закрутить, не прокатила бы. Следовало отыскать альтернативу. Что-то не из металла. Дуайт поглядывал на бейсбольную биту, но быстро понял, что она слишком крупная. Спрятать ее будет куда сложнее, чем ключ. Кроме того, бита стоила денег, которых у омеги на тот момент имелось в слишком ограниченном количестве, чтобы вот так растрачивать их на дорогие побрякушки. Поэтому Дуайт проник в садик отца Монтгомери и одолжил у него небольшую садовую лопатку. Металлический совок Дуайт открутил, а оставшийся деревянный черенок заточил кухонным ножом. Да, со стороны новое оружие Дуайта походило на кол для охоты за вампирами. Возможно, он выглядел немного нелепо. С другой стороны, уж лучше под рукой иметь кол, чем совсем ничего. Прямо сейчас Дуайт невольно сжал деревяшку в кармане брюк. Пемброк привык воспринимать врагами исключительно альф. Впервые ему хотелось обратить свой гнев в сторону омеги. Что себе позволяет этот мальчишка?! У Монтгомери, между прочим, имеются личные границы, которые следует уважать, даже если он альфа! Даже если он альфа? С каких пор ты позволяешь себе подобные мысли? — Я же сказал, наудачу! Чего ты так напрягаешься? — послышался беспечный голос омеги. — Ведешь себя, как ребенок, — хихикнул он, выскальзывая из денника и нос к носу сталкиваясь с Дуайтом. — Ой, — выдал он растерянно. — Дуайт? Э-э-э… ты все не так понял… — Хью, выскочивший за омегой, замялся. «Странно, — подумал Дуайт, — с чего бы ему оправдываться передо мной?» — Твой конюх? Помню, ты упоминал про работающую у тебя омегу. Но вот это на голове действительно так необходимо? — рассмеялся парень, протянув руку к ирокезу Дуайта. Пемброк шлепнул его по ладони, постаравшись сделать это как можно больнее. — Не прикасайся ко мне, — рыкнул он, прожигая незнакомца взглядом. — Льюис, он не мой конюх. — А кто тогда? — омега нахмурился, прижав к груди пострадавшую от удара Дуайта руку. — Только не говори, что это — твоя пара, — при этих словах парень закатился таким хохотом, что аж согнулся пополам. — Понимаю, вкусы меняются. Но нельзя же отчаиваться так сильно! Дуайту следовало возразить, заметив, что между ним и Монтгомери ничего нет, но с губ его сорвалось иное: — А давай, я тебе в глаз вколочу эту палку, — предложил Дуайт, вытягивая из кармана свой кол. — Меня, конечно, посадят, но твоя жизнь будет куда отвратительнее, ведь ты будешь безвозвратно обезображен. И пока меня будет кормить правительство, тебя не возьмут на работу даже в самом задрипанном кафе. И вот тогда поглядим, как отчаешься ты, — уродливый кусок говна, неспособный ни найти работу, ни охмурить тупицу-альфу, — выдохнул он тихо, при этом до боли сжимая кол в руке. Очевидно, что-то в выражении лица Дуайта дало понять этому вонючему Льюису, что Пемброк ни черта не шутит и что он неадекватен ровно настолько, чтобы претворить свою угрозу в жизнь. — Пойду-ка я в ложу, — хмуро бросил Льюис альфе. — Хью, советую тебе тщательней выбирать знакомства. Потому что это… — он окинул Дуайта испуганным взглядом, — перебор. Омега демонстративно вышел из конюшни, не прибавив шага и не показывая страха, но Дуайт прекрасно знал, что Льюис впечатлился куда сильнее, чем хотел казаться. Это ощущалось в запахе его феромонов. Пемброк хорошо изучил аромат страха, ведь им без устали разило от матери. — Извини, он… — устало вздохнул Монтгомери, выглядя настолько вымотанным, будто на его плечи свалились разом все проблемы мира. Альфа закрыл лицо руками и начал его растирать, будто пытаясь привести себя в чувства. — Тебе не за что извиняться, — нахмурился Дуайт. — Ты же знаешь, что поцелуй без твоего согласия — это насилие над тобой? — сообщил он, буравя Монтгомери взглядом. Альфа отнял руки от лица, проморгался и уставился на Дуайта. — Что, прости? — Насильственные действия сексуального характера, — настаивал Дуайт. Сперва Пемброку показалось, что Монтгомери поперхнулся воздухом, но затем он понял, что альфа смеется. — Не думал, что это распространяется на альф, — проговорил он, безуспешно стараясь перестать сотрясаться от нервного смеха. — Это распространяется на всех, — заметил Дуайт мрачнее прежнего. — Да? И как давно? — С тех пор как… — Дуайт запнулся. …с тех пор как я узнал тебя поближе…