Нюанс

Αα На Хью разом навалилось так много задач, проблем друзей и неожиданных встреч, что он чуть не позабыл о собственной жизни и личном самом ярком событии этого года. Впрочем, ярким оно являлось не только для Хью. Сотни участников и сотни тысяч наблюдателей и телезрителей готовились к мероприятию заблаговременно. Многие даже брали на этот период отпуска, чтобы не только лицезреть все воочию, но и иметь возможность пересмотреть повтор трансляций, съездить в качестве зеваки на интервью одного из участников или даже поймать удачу за хвост и попасть на одну из фотосессий, билеты на которые распродавались за полгода до нынешнего события. Правда, фотосессии не шли ни в какое сравнение с парковочными местами, которые следовало бронировать заранее на годы (ГОДЫ!!!) вперед. Ну и куда же без ставок — венца данного праздника. Кто-то уже через несколько недель выбился бы из грязи в князи, иной проделал бы ровно противоположное. Азарт здесь успел пропитать собой каждый кирпичик, каждое потускневшее сиденье, каждый ком земли. Ни одно казино Лас-Вегаса не могло похвастать такой страстью и куражом, которые царили на Трэнтонском ипподроме шесть дней в году. Королевские скачки наступили настолько внезапно, что очухавшийся Монтгомери последние несколько дней перед ними метался, как дикий конь по незнакомой местности. К попыткам успеть подготовиться к скачкам вплетались плановые поездки в ветеринарную клинику на осмотр Сахарка (Скачки скачками, а за здоровьем собаки следует тщательно следить!), все еще не шибко расторопный Пемброк (Не понимаю, зачем Дуайту везде таскаться за мной? Ему же претит общество альф!), не устававший строчить смс-сообщения Льюис (Я уже тысячу раз пожалел, что дал ему телефон и позвал на скачки. Этот эпизод бесхарактерности я буду припоминать себе годами!), Уилл, которому взбрело в голову, будто Хью — лучший советник по людским взаимоотношениям (А это ни хрена не так!) и, конечно же, Розет, взявшая с Хью обещание, что альфа поговорит с Ларсом о дочерней компании АльфаИндастриз с весьма подозрительной лабораторией (Но давая это обещание, я не оговаривал сроки!). Кастекс неожиданно разучилась теряться во времени и пространстве и забывать телефоны в неподходящих для этого местах, и теперь планомерно названивала Монтгомери каждый божий день. Хью несколько раз подчеркивал, что сперва он переживет первый тур скачек, а затем уже возьмется за данный вопрос. В конце концов, чертова лаборатория за пару дней не растворится в воздухе! Но Розет считала, что дело с возможными экспериментами важнее жизни Хью. Льюис считал, что сам он важнее жизни Хью, постоянно обижаясь, что Монтгомери не отвечает на его сообщения сразу после того, как они приходили к альфе на телефон. И такой же стратегии наплевательского отношения к жизни Хью придерживался Дуайт, только и делая, что путаясь под ногами и тормозя альфу там, где ему следовало бы поспешить. Как итог, пробудившись ранним утром в первый день Королевских скачек, Хью чувствовал себя не бодрым и готовым к выступлению, а изнуренным и замученным. Монтгомери никогда в своей жизни не находился в настолько отвратительной моральной и физической форме. Он чувствовал себя настолько погано, что у него в голове даже мелькнула предательская мысль, а не пропустить ли первый тур? Да, о таких вещах следовало бы предупреждать заранее, но Монтгомери был уверен, что ему пошли бы навстречу. Нет. Нельзя. Хью все еще помнил обещание матери. Он собирался победить на скачках, выйти из-под родительского контроля и начать уже нормальную жизнь. Да, между Хью и родителями рассосалось некоторое недопонимание, но это не являлось поводом и дальше жить в гостевом домике и выслушивать от матери угрозы пустить его лошадей на фарш. Даже если ее поведение было продиктовано заботой и страхом за жизнь единственного сына. Королевские скачки проходили шесть дней — три пары с пятидневным разрывом, то есть три уик-энда подряд. Участникам скачек требовалось выбрать два из трех временных отрезков для своих выступлений. Такие правила обуславливались наличием у большинства участников гонов и течек. Хотя омег среди жокеев насчитывалось полтора человека. Профессиональные спортсмены большинства спортивных направлений сидели на подавителях и обнулителях. Подавители помогали контролировать феромоны в разгар игры, когда адреналин и эмоции зашкаливали, а обнулители — отсрочивали гон или течку. Медикаменты эти были серьезные, и употреблять их следовало только под строгим контролем врача. Если гон не происходил в назначенный природой день, значит, ему следовало наступить в ближайшее время (через день, два, максимум три). Отдельные гении брались пить обнулители на постоянной основе. Аукалось им это достаточно быстро. Гормональный сбой, феромонный сбой, диабет, рак, некроз внутренних органов — лишь малый список возможных побочных эффектов. Мощь гона, не высвободившаяся в окружающую среду, буквально убивала своего хозяина изнутри. В конном спорте подавители использовать не рекомендовалось, а обнулители — воспрещалось. Проблема крылась в животных. Их обоняние было куда острее, чем у людей. Если лошадь ощущала, что запах жокея из-за медикаментов изменился, ее поведение становилось непредсказуемым. Из-за подавителей животное могло начать нервничать и капризничать, оно хуже подчинялось приказам наездника, что уменьшало шанс на выигрыш. Из-за обнулителей лошади буквально сходили с ума. Каждый раз, когда Хью думал об этом, перед его глазами вставала фотография, запечатленная на Королевских скачках 1996 года. В тот год один из жокеев первую выходную пару пропустил из-за сильнейшего гриппа. Вторую — закрыл, придя одним из первых, а вот в третью пару у него должен был начаться гон. Как рассказывалось в посвященной несчастному случаю статье, жена жокея отговаривала его от этой затеи, даже грозилась развестись. Упрямец не послушал ни ее, ни своих помощников. Наглотавшись медикаментов, он вышел на поле. На середине преодолеваемой им трассы, его скакун внезапно сошел со своей полосы, скинул с себя жокея и начал целенаправленно бить его копытами. К моменту, когда подоспела помощь, от головы жокея ничего не осталось. Взбесившуюся лошадь пришлось оттаскивать троим работникам ипподрома. Цветная зернистая фотография покалеченного жокея пестрила на первых полосах всех газет, а затем вошла в жуткие анналы истории конного спорта. После столь страшной смерти появилось и распространилось сперва по ипподромам Великобритании, а затем и всего мира «Правило Мисконе», названное в честь погибшего. Оно требовало проверять кровь жокеев не только на наличие допинга, но и на наличие обнулителя. Причем этот анализ делался за двадцать минут до выхода на арену. А после — жокеям воспрещалось что-либо есть или пить. Следили за этим строго, не желая повторения взбудоражившей общество трагедии. Хью простоял под ледяным душем добрых двадцать минут, пытаясь привести мысли в порядок и настроиться на спортивный лад. Ему казалось, что в последние месяцы он страшно пренебрегал своими главными обязанностями и недостаточно тренировался, потому прямо сейчас, как бы Монтгомери ни старался, он не верил в свою победу. А выходить на поле, заранее пророча себе поражение, — идея не из лучших. Потребовалось заморозить себя и выдать несколько ментальных оплеух, чтобы взять себя в руки и сосредоточиться на деле. Монтгомери надел жокейскую экипировку, с собой взяв лишь защитный шлем и жилет. Их он натягивал на себя исключительно перед скачками. В белой рубашке, жокейских бриджах и гольфах Хью выглядел как аристократ, вылезший из старой картины. Наряд казался жутко старомодным, но при этом для скачек подходил идеально. По крайней мере, в плане конструкции наряда. Белизна гольф и бриджей вскоре грозила исчезнуть под напором земли, вылетающей из-под лошадиных копыт. Натянув на руки перчатки и собрав все необходимое в спортивную сумку, альфа уже направился было к выходу, но в последнее мгновение остановился. Черт, чуть не забыл! Насколько же я не собран?! Ни для кого не секрет, что спортсмены страшно суеверны. И Хью эта черта стороной не обошла. У кого-то имелись любимые трусы, которые ни в коем случае нельзя было стирать, кто-то носил под рубашкой кулон удачи, иные подкладывали себе в обувь монеты. Монтгомери (по его личному мнению) удачу приносил его кавалерийский стек — хлыст для управления лошадью. Он выглядел как тонкий, гибкий стержень с кожаной оплеткой, твердой рукоятью и шлепком (петлей из кожи). Этот стек Хью использовал в первый выигрышный забег. С того момента Монтгомери успел обзавестись репутацией высококлассного жокея, и ему подарили с десяток стеков самого разного вида, но на серьезных забегах альфа неизменно пользовался самым первым и самым простым хлыстом из имеющихся. А подарочные стеки Хью предпочитал использовать на тренировках или показательных выступлениях. Монтгомери вспомнил свою первую победу и чувства, которые тогда захлестнули его с головой. Родители и Ларс с Уиллом махали ему из королевской ложи, ликуя вместе с ним. Ларс даже стянул с головы цилиндр и подбросил его к потолку, а мама смахивала выступившие на глазах слезы. Если подумать, это был один из тех редких случаев, когда два доминантных альфы — мать и Аргайл — выражали яркие эмоции. И все из-за Хью. — Улыбаешься хлысту? Какая мерзость, — с таким старанием собранную безмятежность Пемброк разрушил всего парой слов. Мальчишка обладал невероятным талантом портить всем настроение начиная с себя самого. — А что в этом… такого? — Хью запнулся на середине фразы, так как развернулся к Дуайту и опешил от представшей ему картины. Монтгомери не сомневался, что Пемброк соберется ехать с ним на ипподром, но выбор омегой образа слегка выбил из-под ног Монтгомери землю. На Трэнтонском ипподроме, как и на любом другом, уважающем себя чопорном ипподроме, история которого уходила аж в XVIII век, существовал дресс-код. Причем, если ты собирался наблюдать за скачками из какой-либо ложи, для тебя дресс-код ужесточался. Хью упоминал о королевской ложе, в которой Дуайт мог бы побыть со своими друзьями-омегами, но Пемброк наотрез отказался. Хью предположил, что причина крылась в боязни Дуайта напороться на своего отца. Что ж… В этом случае омеге следовало оставаться тише воды, ниже травы. Тем не менее облик Пемброка говорил о другом. Благодаря общему дресс-коду, Дуайта ни за что не пустили бы на скачки в любимой им шипастой куртке и цепях хотя бы потому, что такие атрибуты наряда могли поранить толпящихся вокруг людей. Так что омега смирился с необходимостью одеться прилично и обратил свой взор на одежду, которую ему так щедро предоставила семья Монтгомери. Хью бы посчитал, что образ Дуайта идеален, если бы не два «но». Первое «но» заключалось в том, что омега оделся не по погоде. В это лондонское утро на градуснике красовалось двадцать два градуса тепла. Днем воздух грозил разогреться аж до двадцати семи. И в кои-то веки голубизну небес не скрадывало ни единое облачко. Дуайт при этом надел темно-коричневые брюки в клетку и темно-бордовый свитер с длинным рукавом и высоким воротом. Эта одежда максимально скрывала тело Дуайта от посторонних взглядов. Но ему же будет жарко! Как бы мальчишка не словил тепловой удар… Второе «но» бросалось в глаза куда сильнее. Дуайт поставил себе ирокез… И эта прическа смотрелась в равной степени и комично, и до смешного гармонично с брюками и свитером. Пирсинг на лице омеги завершал картинку неформала, нарядившегося на день рождения любимой бабули. Если бы Дуайт был куклой, то любой бы сразу понял, что голову ее открутили от иного тела, настолько она не сочеталась с нарядом ниже. Но Хью куда больше заинтересовало даже не это. — Как ты поставил ирокез? В смысле, у меня же нет ничего косметического для волос, — Хью постарался подчеркнуть, что его просто удивляет факт постановки ирокеза, а не его наличие. — Если ты собирался… в смысле… следовало купить лак или вроде того? Монтгомери было взялся корить себя за невнимательность к нуждам омеги, альфа ведь даже не поинтересовался, а не требуются ли Дуайту какие-то предметы личной гигиены и не только гигиены… Но попытка изничтожить себя провалилась. Хью напомнил себе, что, во-первых, Дуайт свалился ему на голову сперва фигурально выражаясь, а затем и буквально, во-вторых, альфа так щедро раздавал себя всем вокруг, что чуть не пропустил скачки, к которым готовился целый год! Нет, сегодняшний день слишком неподходящий для моральных самоистязаний. Хью следует сосредоточиться на победе и только на ней. Невозможно позаботиться обо всем мире, верно? Но Дуайт — не весь мир, а единственный человек, который находится рядом с тобой двадцать четыре часа в сутки. Уж мог бы разок и спросить, что… Хватит. Заткнись. — Я использовал сахарный сироп, — буркнул Дуайт, не отводя взгляда от хлыста. Сахарный сироп? Интересный кустарный метод. — Так что не так с хлыстом? — стараясь избежать неловкости, вернулся Хью к первоначальной теме разговора. Если вечное недовольство Пемброка можно было считать за разговор. — Ты еще спрашиваешь? — омега перевел на Хью укоризненный взгляд больших карих глаз, в которых плескалась смесь презрения и ужаса. — Лупить животное для тебя в пределах нормы?! Да как ты… — Так, стоп, — поспешно прервал Хью Дуайта таким тоном, с которым обычно обращался к неподобающе себя ведущим собакам или капризным лошадям. Как ни странно, но тон подействовал и на Пемброка. Омега замолк и захлопал глазами. — Я слышу в твоих устах высказывания, которые часто позволяют себе люди, плохо понимающие, о чем они говорят, — нахмурился Монтгомери. — Так что я выскажусь единожды и надеюсь быть услышанным. Не тебе говорить мне про жестокое обращение с животными. Это я каждый год жертвую огромные деньги на заботу о бездомных животных, это я занимаюсь реабилитацией и лечением покалеченных физически и психологически братьев наших меньших. Это я езжу в качестве волонтера по приютам, развожу еду, убираю дерьмо, меняю гниющие перевязки на лапах. И все это я делаю, потому что мне действительно не насрать. Понимаешь, если людям действительно не насрать, они что-то предпринимают. А вот те, кто строит из себя моралистов, предпочитают ничего не делать и тратить время на одно лишь осуждение. А ты знаешь, что лошадь не будет сыта твоим осуждением? Что ее надо кормить? Поить? Менять подковы? Мыть? Прививать? Чесать гриву и хвост? Баловать? Гулять? Играть? Нет? Тогда при чём здесь ты, Дуайт? Ты даже к моим собакам относишься, мягко говоря, прохладно, что уж говорить об остальных. Так с чего бы вдруг тебе разбрасываться такими громкими словами? То ты у нас борец против корпораций, то воюешь за права омег, а теперь еще и возомнил себя зоозащитником? Что ж… Раз уж взялся, доведи хотя бы это дело до логического конца. Только будь добр, что-то реально делай, а не просто раскидывайся гадостями и тряси табличками, которые, к слову, можешь засунуть себе в задницу, вот настолько они полезны. Пожалуйста, не будь одним из тех двуличных типов, которые ходят с плакатами вокруг ипподрома чисто для того, чтобы привлечь к себе внимание СМИ и получить грант или взятку, которые они потратят на что угодно, только не на животных, — выпалил Хью с жаром. — И давай уже договоримся, Дуайт, что ты, прежде чем в очередной раз бросать в мою сторону обвинение, начнешь пользоваться головой. Знаю, условие тяжелое. Но ты хотя бы попробуй! Хватит разинув рот слушать умалишённых омег и бет, заглядывать им в глаза и воспринимать каждое их слово, как истину в первой инстанции! А если ты готов поверить во что угодно, только бы обосрать всех альф мира из-за одной-единственной мрази, когда-то тебя покалечившей, твое право, вот только не лезь на мою территорию и не делай вид, будто тебе жалко животных. Потому что тебе насрать! — рыкнул Хью, разводя руки. Дуайт побледнел. Лицо его вытянулось. Монтгомери держался на волне ярости еще пару секунд, прежде чем осознал, что слегка перегнул палку. Хью с усилием взял себя в руки и сделал глубокий вдох. Слабости свои следует признавать. — Дуайт… Прости, — выговорил альфа, устало потирая переносицу. — Знаю, меня это не оправдывает, но я на нервах из-за скачек, поэтому… — Не знал, что альфы умеют извиняться, — на бледном лице омеги отразилось недоумение. — Впрочем, ничего страшного. Твои переходы на личности лишь подчеркивают мою правоту. Хью, было успокоившийся, ощутил, как новая волна гнева обдает жаром его лицо. — Это не переход на личности. Это факт, — сдержанно выговорил Хью. — Ты рассуждаешь на тему, в которой не разбираешься. Сперва изучи вопрос, а уж затем поговорим. — Мне не нужно разбираться в избиении лошадей. Достаточно увидеть это воочию. Думаешь, я никогда не бывал на скачках? Думаешь, я не знаю о скандале с Рупертом Гэнди? Руперт Гэнди, знаменитый жокей, который прославился тем, что забил свою лошадь насмерть. Да, история отвратительная. Но Гэнди являлся исключением, подтверждающим правило. В любом деле найдется пара тройка тварей, которые перевернут все с ног на голову, воспользуются положением, схитрят или каким-то другим образом дискредитируют твою деятельность. И что же теперь на основе нескольких ублюдков давать оценку многовековому спорту? Все жокеи, которых знал Хью, любили своих лошадей точно так же, как Монтгомери любил своих. Для него лошади были не просто питомцами или средством заработать деньги. Они были его семьей. Уверенный тон, с которым вещал Дуайт, страшно злил. Хью ощутил, как ноет его челюсть, с такой силой он сжал зубы. Но вместе с тем Монтгомери почувствовал убийственную слабость. Ему следовало настраиваться на предстоящую гонку, а не идти на поводу у омеги и разжёвывать Пемброку, в чем он не прав. Поэтому Монтгомери выдал примирительное: — Пусть будет так. С этими словами Хью захлопнул дверь в свою комнату, поправил спортивную сумку на плече и, молча обогнув омегу, зашагал к лестнице. — Нечего сказать? — ядовито бросил Дуайт альфе в спину. Мальчишка явно не знал, когда следует остановиться. — Есть что сказать, — парировал Хью. — А вот слушатели отсутствуют, — Монтгомери запоздало понял, что тоже не то чтобы мастер завершать разговор. Конечно, после колкой шпильки от лица альфы Пемброк завелся с новой силой. — Намекаешь на то, что я тебя не слушаю?! — прорычал Дуайт, после каждого слова выразительно стуча тростью по ступенькам. Монтгомери развернулся к омеге и посмотрел на него снизу вверх, надеясь таким жестом остановить его от слишком быстрой ходьбы и тем самым спасти мальчишку от несчастного случая. Хотя за несколько дней относительного покоя Дуайт куда уверенней ступал на больную ногу, бегать по лестницам ему все еще воспрещалось. — Это не намек, — возразил Хью. — Я говорю тебе об этом прямо. — Я не такой узколобый, каким ты пытаешься меня выставить! — заявил омега. — Разве? — хмыкнул альфа. Дуайт открыл рот, чтобы сказать какую-то гадость, но вовремя осознал, что таким образом лишь подтвердит утверждение Монтгомери. Пемброк сделал глубокий вдох, выпрямился и произнес ровным тоном: — Если я не прав, объясни мне, в чем. Пожалуйста, — выговорил он с нажимом. Последнее слово прозвучало как проклятье, но в остальном Дуайт пытался держаться нейтрального тона. Хью посчитал, что старания омеги достойны его внимания. — Хлыст — инструмент для управления лошадью. Как понимаешь, не получится просто шепнуть лошади на ушко, что ей требуется через секунду повернуть направо или налево. Также не получится объяснить ей, что следует поменять аллюр или прибавить скорости. — Что такое аллюр? — перебил Дуайт. О, живой интерес? Может быть, еще не все потеряно? — Походка. У лошади их несколько: шаг, рысь, галоп и иноходь. — Что такое иноходь? — продолжил перебивать Дуайт. М-да, если так пойдет и дальше, мы будем до ночи обсуждать тонкости конного спорта. — Иноходь — это одностороннее переставление ног, — ответил Хью, при этом протягивая Дуайту руку, чтобы помочь ему преодолеть оставшиеся ступеньки. Жест был продиктован необходимостью как можно скорее выезжать в сторону ипподрома. Омега настолько сосредоточился на объяснениях Монтгомери, что позабыл о неприязни к альфам, вложил ладонь в цепкие пальцы Хью и позволил альфе помочь ему. При этом ни Монтгомери, ни Пемброк до конца так и не осознали, что только что сделали. — Обычно лошадь на бегу последовательно переставляет ноги по диагонали. То есть, сначала вперед идут правая задняя и левая передняя нога, затем левая задняя и правая передняя. Иноходь считается «неправильным» движением, так как лошадь переставляет одновременно сперва правую заднюю и правую переднюю ноги, затем левую заднюю и левую переднюю. Пока все понятно? — поинтересовался Хью, только заметив, что они с Дуайтом вышли из дома, все еще держась за руки. Заминка позволила альфе и омеге заметить лишнюю близость и одновременно отдернуть друг от друга руки. — Если иноходь для лошади неестественна, зачем же ее этому учат? — нахмурился Дуайт. — Ну, во-первых, такая походка может быть и врождённой, — поправил Хью Пемброка, вспоминая лекцию от лица Ларса. Друг с удивительной живостью рассказывал про мутацию, которая отвечала за иноходь. Ее называли «gait keeper», т.е. «хранитель походки». Аргайла иноходь интересовала с генетической точки зрения, а Хью — с точки зрения жокея. — Во-вторых, иноходь весьма удобна для наездника. При такой походке его меньше шатает в седле. Раньше, когда лошади являлись основным способом передвижения, при поездке на дальние дистанции это играло большую роль. — Окей, только вот я не понимаю, как это связано с хлыстом, — фыркнул Пемброк. Никак. Ты спросил, я ответил! — Если говорить о хлысте, его использование имеет свои ограничения. Хлыстом необходимо уметь пользоваться и точно знать, с какой силой бить и по какому месту. Хлопки разрешены по крупу и спине. Лошадь ориентируется на них и на звук хлыста. Адекватные жокеи не возьмутся избивать своих лошадей если не из любви, так ради победы. Подумай сам, если родители бьют ребенка, ему открываются два пути: первый путь — человек замыкается в себе и всю жизнь находится под гнетом родни, второй путь — человек добивается всего желаемого, но родителей своих ненавидит. С лошадьми то же самое. Избивая животное, ты не сделаешь его победителем. Оно либо станет зашуганным и слабым, либо выработает в себе силу, которую направит против тебя. А между жокеем и лошадью должно существовать доверие. Иначе на скачках может пострадать и тот и другой. — То есть ты хочешь сказать, что когда используешь хлыст, ты не причиняешь лошади боль? — Дуайт не скрывал недоверия. — Именно. — Покажи, — потребовал омега, неожиданно выставив вперед ладонь. — Ударь, — кивнул он на свою руку. Хью невольно приподнял брови. Помнится, еще недавно Пемброк вздрагивал и невольно пятился, если Монтгомери слишком резко поднимал руку, скажем, к верхней полке на кухне. Теперь же он предлагал ударить его по руке? Хлыстом? Воистину, упрямство людское творит чудеса. На что только не пойдешь, только бы доказать свою правоту, да, Пемброк? Хью пожал плечами, размахнулся и с необходимой силой опустил кожаную петлю стека на ладонь Дуайта. Омега поморщился, но скорее от неожиданности, нежели от боли. Пемброк почти тут же открыл глаза, уставился на свою ладонь и пошевелил пальцами, видимо, не в силах осознать, что он только что почувствовал. А ощутить ему пришлось шлепок, оставлявший после себя зудящее покалывание, которое, если честно, было даже приятным. Хью знал это на собственном опыте, ведь правильные удары хлыстом в первую очередь отрабатывал на себе. Не лучшая стратегия, но, как считал Монтгомери, самая действенная. Когда ты сам чувствуешь эффект от удара, его легче откорректировать. — Еще раз, — выдохнул Дуайт требовательней прежнего. — Зачем? Понравилось? — усмехнулся Хью, решив не упоминать, что, вообще-то, хлыстом лошадей еще и поощряли. Хочешь поощрения, Пемброк? Также Монтгомери решил не пускаться в дебри и не упоминать, что бить (именно бить) лошадь хлыстом в конном спорте категорически воспрещалось. Обращаться с животными следовало аккуратно, ласково и уважительно. Уважительно. Насилие в любой форме, включая удары, не допускалось. За игнорирование данного правила всаднику грозил штраф и дисквалификация со скачек. Монтгомери считал это верным решением. Мало того, что жестокое обращение являлось неприемлемой методикой тренировок, это также ставило под угрозу жизнь жокея. Хью ни за что бы не оседлал лошадь, которая его боится. Когда живое существо приперто к стенке, оно зачастую непредсказуемо. Дуайт в ответ на дерзкий вопрос альфы вскинул на Хью испепеляющий взгляд. — Пошел ты, — выдохнул он сквозь зубы и поспешно заковылял к автомобилю. Монтгомери дал омеге фору, чтобы тот мог залезть в машину первым и громко хлопнуть дверью, а затем уже двинулся вслед за Дуайтом. …я, конечно, спешу, но не могу лишить себя удовольствия понаблюдать за злящимся Пемброком… Αω Уилл позабыл об одном малюсеньком нюансе и очухался только в день скачек. — Королевские скачки уже который год проходят на ипподроме родителей Хью, — начал Гровенор объяснять издалека пока еще ничего не подозревающему Куперу. — Раньше скачки проходили на ипподроме Аскот — он принадлежит королевской семье. Но затем его закрыли на реставрацию. Тот год прошел под эгидой тихой внутренней войны, так как все владельцы ипподромов Великобритании бились за право принимать королевские скачки в стенах своего детища. Но королевская семья остановилась на Монтгомери то ли потому, что руководительница ипподрома являлась в толпе конкурентов единственной доминанткой (то есть имела дополнительные очки доверия), то ли потому, что Монтгомери вовремя подсуетились. Уилл считал, что верны сразу оба предположения. Поговаривали, что между королевской семьей и семьей Монтгомери имелся негласный договор о том, чтобы и впредь проводить Королевские скачки на Трэнтонском ипподроме, но официального объявления об этом пока еще не было. — Ты ведешь к тому, что Хью баснословно богат? Или к тому, что он ни за что не проиграет эти скачки? — не понял Оливер, делая глоток зеленого чая. В это на редкость чудесное утро они сидели на миниатюрной кухоньке Купера и завтракали тостами и яичницей. Из окна сквозь занавески проникал теплый солнечный свет, слегка подсвечивая волосы омеги. На фоне домашних растений и цветастого полотенца Олли неожиданно показался Уиллу до трогательного нежным, хотя Купер утверждал, что у него который день цветет и пахнет ПТС. Если и так, то синдром проходил в очень легкой форме, так как Уилл не заметил каких-либо изменений в настроении Оливера. Не сравнить с Купером месячной давности, когда он на работе чуть не влез в драку с альфой. Даже наоборот, в Олли будто бы проснулась некая… беспечность, в хорошем смысле этого слова. Обычно-то омега держал в голове тысячу мелких задач и проблем разом, но в последние дни он будто отпустил ситуацию и просто наслаждался моментом. Уиллу нравилось видеть Оливера вот таким: расслабленным и умиротворенным. Альфе хотелось надеяться, что такое настроение Купера — это заслуга Гровенора в том числе. — Нет, что ты. Хью никогда не пользовался своим положением! Он хорош сам по себе! — опроверг Уилл предположения Олли. — Тогда к чему этот рассказ? Просто так? — улыбнулся омега. — Ты недослушал, — заметил Уилл с укором. — Так вот: так как родители Хью — владельцы ипподрома, они и владельцы королевской ложи. В ложе всегда часть мест держится за королевской семьей вне зависимости от того, захотят они посетить скачки или нет. Это верхние трибуны, к которым ведет отдельная лестница. Но у королевской ложи есть и нижние места. Они для аристократов и друзей семейства Монтгомери. — А у семейства Монтгомери есть друзья среди не аристократов? — рассмеялся Оливер. — Теперь есть, — улыбнулся Уилл, наконец-то подходя к сути. — Ведь каждый год Хью оставляет в ложе места для меня и Ларса. Этот год, полагаю, не станет исключением. «Плюс один» были предусмотрены даже в те года, когда ни у меня, ни у Ларса пары не имелось. — Так, стоп, — встрепенулся Купер, нахмурившись. — Ты хочешь сказать, что я буду сидеть в метре от… — Ну не в метре… Расстояние будет побольше. И близко тебя к королевской семье все равно не подпустят. — Раньше я видел их только по телевизору. Любое расстояние, при котором я увижу их вживую — это чертовски близко! — взбудоражился Купер. — Боже, а я вообще… Я вообще соответствую или… От меня воняет нищетой, да?! — омега развернулся к небольшому зеркалу и критически осмотрел свое отражение. — К этому я и веду, — пробормотал Уилл тихо. — В королевской ложе строгий дресс-код. Альфам и мужчинам-бетам требуется быть в костюме тройке, а омегам и женщинам-бетам — в юбках ниже колена или брюках, блузках или рубашках и обязательно иметь головной убор. Наконец-то Гровенор высказал вслух то, к чему все это время вел. Олли, стоявший перед Уиллом в потертых джинсах и синей футболке оверсайз, медленно опустился на стул. — Какой еще головной убор? — выдохнул он еле слышно. — Ну… шляпку. — Шляпку? — повторил омега с хмурым видом. — Уилл, я похож на человека, у которого в гардеробе завалялась, мать твою, шляпка?! — умиротворение, которое Купер источал секунду назад, как ветром сдуло. — Без паники. Просто перед скачками заедем в пару магазинов и выберем тебе головной убор. Мне и самому придется париться в цилиндре, — пожал Уилл плечами, радуясь, что забрал костюм-тройку из отчего дома, так что не потребуется выбирать хотя бы его. — Шляпку, — все еще не мог поверить Оливер. — На мне шляпы смотрятся, как ведро на корове! То есть, мало того, что я должен предстать перед твоими родителями вот в таком виде, — Олли намекал на свой рост и массу, — так при этом мне еще и требуется быть в ШЛЯПКЕ?! Гвоздем сегодняшней программы оставались родители Уилла. После скандала с Вэлом они внимательно выслушали рассказ горемычного сына. Уильям намеренно пытался опустить некоторые детали произошедшего, и тогда в разговор влез Оливер и выдал все как на духу. После этого у родителей осталось только два вопроса: почему Иден все еще жив и когда Уилл намерен познакомить родителей со своей парой. Первый вопрос больше беспокоил отца, а второй — маму. Королевские скачки показались Уиллу хорошим местом для первой встречи. В конце концов, помимо семейства Гровеноров в ложе обязательно будет Ларс, а, соответственно, и Джесси. Альфа предположил, что незримая поддержка друга позволит Оливеру расслабиться. Уилл хотел бы надеяться, что его собственное присутствие поддержит омегу не меньше, если бы не предполагал, что и сам будет изрядно психовать. Из-за истории с Вэлом Гровенору было жутко стыдно перед родителями. Мало того что сын — альфа-рецессив, так он еще и не может постоять за собственную задницу. Ну что за тряпка?! Гровенор пытался гнать от себя такие мысли, но они сами собой вновь и вновь возникали у него в голове. Скорость, с которой Оливер собрался в магазин, произвела на Уилла неизгладимое впечатление. Уже через полчаса они были на месте и взирали на бесконечные полки со шляпами самой разной формы и цвета. Кроме того, Куперу пришлось переодеться в бежевые ситцевые брюки и белую рубашку — единственную рубашку, которая у него имелась. Уилл было заикнулся о том, что они бы могли подобрать Оливеру и новый наряд, но омега одарил Гровенора настолько злым взглядом, что альфа решил прикусить язык и больше своего благоверного не драконить. — Достаточно и шляпы, — рыкнул Купер, разве что не извергая изо рта пламя. Естественно абы какая шляпа не подходила. Большинство гостей королевской ложи шляпки делали на заказ, красуясь уникальностью и стилем. Но у Уилла и Оливера на такие пассажи времени не оставалось, так что альфа остановился на поиске шляпы в одном из тех маленьких магазинчиков в центре Лондона, владельцы которых держали свои торговые точки поколениями. Олли мерил уже шестую шляпу и в шестой раз оставался недоволен. — Как тебе? — спрашивал он, смотря в зеркало с явным скепсисом. — По-моему, я выгляжу максимально идиотски. Уилл предпочитал молча улыбаться. На его альфий вкус шляпки были вполне неплохи. Особенно если бы Олли оказался в одной из них полностью голым. — Быть может, джентльмену лучше посмотреть более лаконичные модели? — тактично предложил продавец. Да уж, шляпки с вуалями, цветами и бусами, как и пророчил Оливер, все же смотрелись на нем странновато (Уилл был уверен, что дело в одежде. Вот без нее картинка кардинально менялась!). Продавец намекал на модели для альф, и в любое другое время Уилл не сказал бы ни слова, но в королевскую ложу омегу в альфьем головном уборе могли и не пропустить. Им требовалось что-то унисекс. Уилл взялся гулять по магазину, рассматривая различные модели шляп, пока его взгляд не наткнулся на один экземпляр в самом темном углу. — Как насчет этой? — указал Гровенор на бежевую федору с лентой вокруг тульи точно такого же темно-синего цвета, что и костюм Уилла. Чем не парный наряд? Продавец, щуплый бета низкого роста, притащил раскладную лестницу, достал шляпу и протянул ее измотанному Оливеру. У омеги был такой вид, будто он уже готов надеть на голову унитаз, только бы его оставили в покое. Купер натянул на себя головной убор без энтузиазма, но, взглянув в зеркало, заметно приободрился. — А неплохо, — пробормотал он, касаясь полей шляпы. — У тебя наметан глаз на красивые вещи. — Ты только сейчас это понял? — шутливо хмыкнул Гровенор, при этом шлепнул Оливера по заднице. Продавец как раз пошел за коробкой, дав альфе возможность слегка пораспускать руки. — Если бы я знал, что мои слова про шлепки по заду обрекут меня терпеть их каждые двадцать минут, я бы промолчал, — проворчал омега, при этом явно не злясь. — Правда считаешь, что мне идет? — Оливер вновь окинул свое отражение оценивающим взглядом. — Выглядишь роскошно, — без тени преувеличения ответил Гровенор, разворачивая Оливера к себе и обнимая его за талию. — Уверен, лишь родители тебя увидят и будут очарованы тобой наповал. — Омегой-переростком? О да, несомненно, — рассмеялся Купер, смущенно почесывая кончик носа. — Надеюсь, эта шляпа не стоит как… Сколько?! — неожиданный визг омеги заставил Уилла вздрогнуть. — Эта шляпа стоит больше, чем я зарабатываю за… — Знаю, — улыбнулся Уилл, отнимая у Оливера головной убор, который омега попытался было повесить на место. — Но без хорошей шляпы тебя не пустят в королевскую ложу. А если тебя не впустят в королевскую ложу, ты не познакомишься с моими родителями. Как понимаешь, мне крайне важно, чтобы шляпа соответствовала мероприятию. И я считаю себя обязанным обеспечить тебя столь необходимым атрибутом. — Помнится, ты говорил, что не стал брать денег у родителей, — сощурив глаза, проворчал Оливер. — Так и есть, — поспешно кивнул Уилл. — Тогда на какие деньги ты собираешься покупать шляпу? — На кредитные! — бодро заявил Гровенор, смыв с лица Оливера остатки благодушия. …да ладно тебе, Олли! Я все закрою! Чтобы оплатить твою шляпу, мне всего-то и придется, что работать несколько… хм… лет?.. Но это ведь того стоит, верно?.. Ω — Тебе уже рассказали про шляпу? — первое, о чем спросил Ли, лишь Оливер взял трубку. — Шляпу!!! Какой кошмар! — Да уж… Некоторые правила слишком старомодны, — забормотал Купер с напряжением в голосе. — Хотя я переживал о шляпе ровно до момента, пока не узнал ее стоимость. Теперь я переживаю о той куче денег, которые мы выкинули на предмет одежды, который я надену целый один раз в своей жизни. — Почему же один? — послышалось тихое возмущение со стороны Гровенора. — Скачки проводят каждый год. Я рассчитываю, что ты наденешь эту шляпу еще минимум шестьдесят раз! — Шестьдесят раз, т.е. шестьдесят лет? Ты правда веришь, что я поеду на скачки в девяносто один год?! — В моей компании чего бы и не съездить? — ответил альфа. Ли невольно улыбнулся. — Рад, что у вас все в порядке, — произнес он тихо, чтобы Гровенор не различил его слова благодаря мощным динамикам телефона. — Я тоже, — в голосе Оливера прочиталась улыбка. — А ваши дела как? — Тоже все прекрасно, если не считать того, что я похож на китайского лепрекона! Ларс купил мне зеленую шляпу! Клянусь, половину скачек я буду бегать от людей, желающих поживиться моим горшочком с золотом! — Ты ведь сам ее выбрал! — возмущенно нахмурился Ларс. — Да, вот только когда ты пихал мне в рожу сайт со шляпами, ты не говорил, что в чем-то из этого мне придется выходить в свет! — парировал Джесси. Он успел заметить, что Ларс некоторые моменты умудрялся упускать из виду. Альфа делал это не специально, просто у него в голове сидела убежденность, что Ли точно знает, о чем ведется разговор. Потому, когда с неделю назад альфа подсунул Джесси сайт со шляпами со словами: «Выбери для Королевских скачек», Ли свято уверовал, что шляпу выбирает для Хью, который, например, затем вышел бы в ней на пьедестал победителя или вроде того. Джесси не думал, что выбирает шляпу себе, и стал жертвой собственной шутки! Хотя стоило бы заметить, что темно-зеленая шляпа трилби с черной бархатной лентой и белыми перышками в качестве украшения выглядела на Ли здорово и отлично сочеталась с брюками того же оттенка. Брюки пришлось покупать впопыхах этим утром после того, как Ли узнал о своем головном уборе. Кроме того, Ларс вручил Ли очередной омежий ошейник — темно-зеленый ремешок с маленьким ромбовидным изумрудом у кадыка. Ли все еще ненавидел ошейники, но конкретно этот оказался не такой уж и безвкусной дорогущей дрянью, как предыдущие. — Короче, увидимся на скачках. Похвалимся друг перед другом сраными шляпками, — распрощался Ли с Купером и, засунув телефон в карман брюк, взялся тасовать карты. Ларс настолько привык к этой привычке Джесси, что перестал задавать глупые вопросы из разряда: «Зачем ты взял их с собой?». Ли думал о скачках и ждал, когда карты намекнут ему на то, что их с Ларсом ожидает впереди, но сегодня колода хранила гробовое молчание. Карты будто примагнитились одна к другой, в кои-то веки не способные подобрать нужного послания для того, чтобы описать надвигающуюся угрозу. …ну почему же сразу угрозу? Может, день будет просто пресным! Вечно я надумываю черт-те что!.. Ωω Дуайту ни разу не выдавалась возможность свободно гулять по ипподрому в свое удовольствие. Отец считал скачки пустой тратой времени и внедрил эту мысль сестрам. Мама же… Мама делала, как говорил отец. Пемброки приезжали на скачки лишь при условии, что на них имелась возможность заключить выгодную сделку. Дуайта на такие мероприятия, естественно, не брали. Так что омега всего раз бывал на скачках и далеко не на королевских. Впечатление о них осталось скверное хотя бы потому, что это произошло уже после близкого знакомства с Вероникой. Пемброк помнил, что народу было очень много. Ему стало душно и страшно, но отец то и дело одергивал его, требуя, чтобы Дуайт взял под контроль феромоны страха. Не позорь меня! Пемброк то задыхался, то приваливался к стене, готовый вот-вот потерять сознание. Его мутило от запахов, особенно от феромонов альф, которые окружали его со всех сторон. Не позорь меня, я сказал! Друзья отца — сплошь альфы — то и дело косились на Дуайта. Это спустя время он мог предположить, что они обращали на него внимание, так как омега был страшно бледен и выглядит болезненно. В тот момент каждый взгляд воспринимался, как угроза. Пемброку казалось, что все эти альфы хотят только одного: причинить ему боль, унизить, подавить, заставить. Позорище! Половину тех скачек Дуайт провел в туалете, расставаясь с обедом и завтраком. Монтгомери высказал опасение относительно свободной прогулки по ипподрому. «Как же твой отец?» — вопросил он в недоумении. Дуайт так и не смог придумать логичную отговорку. Имелась только детская: «Да, я понимаю, что это опасно, но мне жутко хочется посмотреть, что же происходит перед входами на трибуны!» Конечно же, Дуайт сказал не это. Он хотел ответить правду, но из него само собой вырвалось: «Сам решу, что мне делать». В последнее время Пемброк после очередной стандартной фразы начинал испытывать странные чувства. Кажется, ему становилось перед Монтгомери неловко. Или даже стыдно. Он же нормально спросил, что ж я сразу огрызаюсь? Монтгомери — альфа! Вот что! Монтгомери — альфа, это правда. Но вроде как при этом… ну… он вроде как… нормальный. В отличие от меня. Перед входом на трибуны разворачивался целый рынок с разнообразной атрибутикой. Продавали здесь все — от плюшевых лошадей до футболок, от флажков до термокружек, от брелоков до носков. Имелись здесь и значки. На одних красовалась символика ипподрома, на других — цифры на белом фоне. Человек мог купить значок с номером лошади, на которую поставил, вроде как «на удачу». И на чем только не делают деньги! Удачу не купить. Номер Хью «девять». Дуайт прошел мимо лавочки со значками, развернулся и прошел мимо нее в противоположную сторону, вновь развернулся и в третий раз все же подошел к столику продавца. — Мне значок с номером «девять», пожалуйста. …я не покупаю удачу. И к Монтгомери это не имеет никакого отношения! Это так просто…