Нюанс

Ωх Льюис Стронг никогда не строил из себя святошу и гордился тем, что легко выставляет свои недостатки напоказ. Частично эта бравада связывалась с тем, что Льюис с самого детства знал очень простую истину: миром правит красота. А мистер Льюис Стронг дьявольски красив. Пока он обладал неземным очарованием, ему прощали даже то, за что других могли осудить и вычеркнуть из жизни раз и навсегда. Безупречная стратегия Льюиса держалась на внешности и зубодробительной правде. У людей очень странное восприятие искренности. Если ты совершил что-то плохое и промолчал, ты прослывешь негодяем. Но если ты признал, что поступил плохо, да еще и шлифанул это заявлением, что не жалеешь о содеянном, так как это сугубо твой выбор, все вокруг млели и начинали кивать, как болванчики. Да-да, дорогой, это твой путь, преодолевая который ты, конечно же, имеешь право идти по головам и танцевать на костях. Да-да, милый, ты можешь вести себя, как последняя сволочь. Это же твой характер, что ж тут поделать?! Да-да, сладкий, ты действительно имеешь право обливать чужие чувства бензином и чиркать спичкой. И та дрянь, которую Льюис совершил, уже не казалась такой вопиющей. Как же легко жонглировать эмоциями людей, если ты до невозможности красив. Стронг использовал самую простую манипуляцию из возможных, но люди с удовольствием на нее велись, скорее всего, потому, что либо когда-то они поступали так же, либо допускали такую возможность в мыслях. Конечно, бывали редкие экземпляры, которым не был присущ острый эгоизм, и потому, даже понимая мотивы Стронга, простить его за содеянное они не могли. Для таких уникальных личностей Льюис отработал самую потрясающую извиняющуюся улыбку из возможных. Лишь она расцветала на его чувственных губах, и из головы собеседника испарялись все лишние мысли. Сколько Стронг себя помнил, его всегда окружали поклонники. Первым звоночком всесилия красоты Льюиса стала драка в детском саду. Две маленькие девочки (скорее всего, будущие альфы) толкались и шлепали друг друга по рукам и ногам, желая стать единственной, с кем бы Стронг играл в мячик. А ведь тогда еще в ход не шли инстинкты и феромоны. В школе ситуация, при которой внимание Льюиса не могли поделить двое, трое, а то и четверо альф разом, повторялась не единожды. Больше всего Стронгу нравилось то, что от него самого, по сути, ничего не требовалось. Он не спал с этими альфами и не давал им шансов, не ходил с ними на свидания и не держался с ними за руки. Он просто существовал. И этого было более чем достаточно для ревнивых скандалов и кровавых драк. Порой Льюис выбирал себе самую удобную жертву, высасывал из нее внимание, деньги или выгоду иного сорта и двигался дальше, не оборачиваясь и не вспоминая имен и лиц. До какого-то момента Стронга все устраивало, а потом жизнь пошла под откос. Льюис не единожды размышлял о том, когда умудрился свернуть не туда, и в конечном счете вину за неверно принятое решение возложил на плечи родителей-бет. С самого детства они твердили Стронгу, что омегам живется тяжело и потому он должен много трудиться, чтобы доказать этому миру, что он легко обойдется без альфы. Они взяли кредит и запихнули его в дорогущий университет, надеясь, что Льюис построит карьеру и выбьется в люди. Стронг подозревал, что в глубине души родители пытались вырастить рабочую лошадку, которая бы тащила их в старости. Потому на мечты Льюиса о карьере актера они предпочитали закрывать глаза. А он ведь еще в младших классах после детской постановки «Принца и нищего» (Льюис, естественно, был принцем) взялся твердить родителям, что его место на сцене. Мама считала, что это несерьезная профессия и что в этой индустрии добиваются успеха единицы, а большинство прыгают с одной подработки на другую и еле сводят концы с концами. Они желали для Льюиса стабильности, при этом закрывая глаза на его дерзкий нрав и свободолюбие. Только идиот решил бы, что такая творческая личность, как Льюис Стронг, способна стать офисной крысой! Что бы там ни говорили родители, Стронг был бы не прочь жить за счет альфы. До поры до времени, естественно. У Льюиса имелись амбиции, и он хотел реализовывать их, не отвлекаясь на такие глупости, как зарабатывание денег! И вообще… Тяжелая работа для альф. Вот они пусть и потеют. А мои руки созданы для чего-то возвышенного, бесплотного, одухотворенного! Мое место в богеме! Пока Льюису было удобно, он предпочитал делать вид, будто полностью контролируется родителями, исподтишка предпринимая попытки проникнуть за кулисы волшебства и стать его частью. Он ходил на кастинги, на курсы, на различные мастер-классы, оплачивал которые с кредитки. Родители бы в жизни не дали ему денег на такую глупость, когда им приходилось покрывать студенческий кредит сына. Работа в кофейнях не давала необходимого финансового притока, а проституция, которая была распространена среди омег-студентов, желавших поскорее закрыть долги, оставалась ниже достоинства Льюиса. Не было в мире столько денег, за которые бы можно было купить Стронга. Родители считали, что следует потуже затянуть пояса и побыстрее расплатиться с банком, а не тратить деньги на очередной онлайн-урок по актерскому мастерству. А ведь помимо курсов у Льюиса имелись и другие вполне обыкновенные потребности. Например, одежда. Стронг появился на этот свет не для того, чтобы при своей внешности щеголять по улицам Лондона в мешке из-под картошки. Какой бы гипнотической красотой он ни обладал, ее следовало подчеркивать красивыми брендовыми нарядами, качественной косметикой и процедурами, позволявшими сохранять юношескую свежесть даже после двадцати. Из-за этого тоже пришлось лезть в кредитку. Льюис верил, что рожден для роскоши. Иной раз мимо проходила омега настолько невзрачная, что у нее на лбу было написано: ей будет достаточно сэндвича из супермаркета и жухлого букета из полевых ромашек. Стронг ради таких мелочей не разлепил бы глаз. Он появился на свет, чтобы его оглушали аплодисментами, окружали восхищенными взглядами и роскошными подарками, и никогда ничего не просили взамен. Увы, столь желанный им стиль жизни выходил за финансовые возможности его семьи, так что за несколько свободолюбивых университетских лет Льюис умудрился набрать долгов на сумму, превышавшую стоимость его обучения. Учебных долгов набралось не меньше. Стронг не считал себя виноватым. Это родители заставили его учиться там, где ему не нравится. Он желал другого, что здесь непонятного? И тут в жизни Стронга появился Хью Монтгомери. У Льюиса и до него случались интрижки, но обычно они не длились долго, так как омега быстро понимал, что партнёр до него не дотягивает. А вот богатый аристократ выглядел достойной кандидатурой. Стронг не встречался с Хью из-за денег. Льюиса куда больше привлекал статус, репутация, власть. А еще Хью был безумно мил. Хотя иногда Льюису казалось, что даже слишком мил. Как-то на окраине Лондона в одном из приютов для животных случился пожар. Половина подопечных задохнулась угарным газом или сгорела заживо, вторая половина — была спасена, но получила ужасные ожоги. Хью заплатил за восстановление приюта, а также за лечение всех выживших животных. А еще он постоянно катался по ветеринарным клиникам, в которые распределили приютских животных, менял вонючие перевязки, делал уколы и часами обнимался с погорельцами. Льюис всего раз сопровождал его. Его чуть не вырвало при виде безлапой кошки с обгорелой мордой. Она была уродливой до тошноты, а Хью с ней нянчился, будто это не дерьмо с выпученными глазами, а пушистый домашний питомец. Зачем таких спасать? Льюис считал, что милосерднее было бы это создание усыпить. Хью, помнится, на реплику Стронга отреагировал резко, парировал ее вопросом: «А если бы это был человек?». Почему он решил, будто бы мнение Льюиса изменится? Стронг считал, что эвтаназия — отличная штука. Окажись он сам изуродован, он бы наверняка обратился к ней. Все лучше, чем до старости прятаться в тени от любопытных глаз и бояться посмотреть в зеркало. — Ну а если бы это был я? — продолжал, помнится, настаивать на своем Хью. — Ты — другое дело, — соврал Льюис. Он знал, когда можно побыть прямолинейным, а когда лучше слегка приукрасить собственные мысли. Хью был чертовски привлекателен, и Льюиса это устраивало. Но если бы альфа попал в пожар и обжёг себе половину лица или потерял руку или ногу, Стронг стер бы его номер из телефонной книжки еще до того, как альфа пришел в себя на больничной койке. К черту инвалидов. К черту уродов. От одного только взгляда на них у Льюиса проявлялись на лице мимические морщины. Я, мать вашу, не сраная Джейн Эйр, чтобы возвращаться к кривому, косому, слепому альфе. На хер жертвенность. На хер любовь. Я собираюсь стать счастливым, и никто не остановит меня на пути к достижению моей цели. Пока Хью оставался безупречен, Льюис, так и быть, мирился с его детской жаждой быть героем. Сложнее всего в этой ситуации для Стронга оказывалась оставаться невозмутимым, видя, сколько денег улетает в трубу. Несколько тысяч, например, Хью потратил на собаку, больную раком. Вообще-то, за эту сумму было бы можно прикупить отличные брючки. А как-то раз Монтгомери выкупил лошадь — рецессивную омегу. Обычно таких кобыл усыпляли, потому что какой в них прок? Для скачек лошадь слишком слабая, потомства она не даст, и на свободу ее не выпустить, так как сама она не выживет. Предыдущий хозяин кобылы хотел пустить ее на консервы. Хью услышал разговор мимоходом и тут же побежал выкупать животное, которое даже в глаза не видел. Какая глупость. Всех все равно не спасти и не вылечить, так на черта тратить столько денег впустую?! Вот закрытие кредитов Льюиса — другое дело. Все деньги он тратил впрок, чтобы оставаться самым красивым омегой Лондона. Между прочим, это было выгодно не только ему, но и Хью. Красивый омега рядом всегда благотворно влияет на репутацию альфы. Правда, вскоре Льюис начал замечать, что Хью вроде бы не так уж и интересуется гладкостью его кожи или новыми шортами. Стронг заподозрил, что Монтгомери отвратительно наивен, ведь воспринимал Льюиса ровно таким, каким омега привык притворяться перед окружающими. Хью считал Стронга добрым и нежным и стремился его защищать. Себя защити. Кажется, именно эти черты привлекли Хью к Льюису, а не безумно красивое лицо. Получалось, альфе нравился не Стронг, а его притворство. Отвратительно дешевое, кстати говоря. В какой-то момент Льюис осознал, что Хью с этими его высокими идеалами и аристократическими замашками попросту ему наскучил. Рафинированный тип, скучный в жизни и пресный в постели. Нет, Льюис однозначно заслуживал большего. Хью — это несерьезно. Мне нужен настоящий альфа, рядом с которым я бы испытывал трепет. Чтобы он взял на себя роль главного и не стеснялся принимать за меня решения. Я хочу альфу с сильным характером, а не идиота, три часа наглаживающего гнойный выжженный кусок шерсти без конечностей. Позже Льюису посчастливилось недолгое время повстречаться с так называемым типичным брутальным альфой. Уже через месяц отношений тот в порыве лютой ревности сломал Стронгу челюсть, и на ее восстановление омеге пришлось потратить половину своих денег. Льюису потребовалось прочитать достаточно литературы, чтобы узнать, что такое настоящий сильный характер. С картинкой, проецировавшейся в каждом втором сериале, он имел мало общего. Все эти язвительные сильные герои-альфы, выпячивавшие вперед накачанные сиськи и решавшие вопросы ударом кулака по столу, оказались эфемерными. Кто бы мог подумать, что одним из главных показателей силы является умение контролировать свои эмоции и феромоны. Если альфа выходит из себя и кричит — это проявление не силы, а истеричности. Если альфа бьет кулаком по столу — это проявление не силы, а неумения донести свою мысль словами. Если альфа страшно ревнует — он не уверен в первую очередь в себе. Если альфа принимает за тебя решения — он манипулятор, что с силой также никак не вяжется. Сила таится в спокойствии, в трезвости ума, в умении слышать и слушать партнера, помнить свои обещания, держать себя в руках даже в самой непростой ситуации. Сила человека кроется в его надежности, а не в громких словах или накачанных руках. Оказалось, что Хью Монтгомери, альфа, производивший впечатление рохли, не сумевшего вовремя сепарироваться от родителей, весьма неплох. По крайней мере, на него точно было можно положиться. Увы, эта мысль пришла Стронгу в голову уже после того, как он принял деньги от матери Монтгомери и поехал навстречу мечте. Двойное увы крылось в том, что не всегда достаточно одного лишь желания, внешности и денег, чтобы исполнить задуманное. Оказывается, есть еще такое понятие, как талант. Льюис считал, что всему можно научиться. Его преподаватели убеждали его в ином. — Это ужасно, — вот что сказали Льюису о его актерской игре. А вслед за неприятной характеристикой потянулись предложения иного сорта. Льюис мог получить пару незначительных ролей, но лишь при условии совместного времяпрепровождения с парочкой важных альф. Так ему сообщил его менеджер. У Стронга не имелось предрассудков относительно получения чего бы то ни было через постель. Но он считал себя слишком красивым и особенным, чтобы размениваться на каких-то сошек. Пусть среднестатистические омеги раздвигают ноги перед этими болванами. Если я с кем и пересплю ради своей выгоды, это будет кто-то действительно стоящий. А ради роли третьего плана я не сниму даже носки. К сожалению, альфы на порядок респектабельней почему-то не торопились делать Льюису предложения, от которых он бы не смог отказаться. Время шло. Деньги, выданные матерью Хью, таяли, как снег на солнце. Омега не заметил, как вновь влез в долги, хотя, когда он брал деньги, был уверен, что никогда вновь не обратится к кредитам. Льюис настолько уверовал в то, что станет всемирно известным актером, что забыл продумать план «Б» на случай неудачи. Потому, когда ситуация окончательно вышла из-под контроля, ему ничего не оставалось, кроме как вернуться в родную страну и город, снять облезлую комнату на окраине и устроиться в кофейню. Льюис не унывал, считая, что и теперь внешность все еще способна распахнуть ему двери в новую, роскошную жизнь. Мало ли какой альфа забредет в данное заведение, увидит Стронга и без памяти в него влюбится? А дальше дело за малым. На тот момент Льюис и подумать не мог, что столкнется не с кем-нибудь, а с Монтгомери. Но лишь Стронг натолкнулся на привет из прошлого, и план «Б» в его голове наконец-то обрел очертания. «Эта встреча неслучайна! — так посчитал Льюис. — Вселенная дает мне второй шанс! И я его не упущу!» Теперь, поднимаясь по широкой лестнице к королевской ложе, Стронг уже не так верил в свои силы. Несмотря на прошлые грешки Льюиса, Хью следовало простить его. Альфа он, в конце концов, или не альфа? Таить обиды — это так по-омежьи. Может, Льюис погорячился, наградив Монтгомери статусом настоящего альфы? Или дело не в Хью и даже не в Стронге? Тот мальчишка с красным ирокезом имеет на Монтгомери виды? Из-за него альфа ведет себя так странно? Что ж, Стронг не боялся конкуренции. Вот только… от Льюиса не укрылось, что Хью будто бы оправдывался перед этим недоразумением с красным ирокезом. И все внимание альфы мгновенно перекочевало на незнакомца. Когда же незнакомый омега взялся угрожать Стронгу, Хью не побежал защищать Льюиса, как это бывало раньше. Он не отчитал мальчишку за грубые слова и не попытался спрятать Льюиса за своей широкой спиной. Вообще-то, он инстинктивно встал рядом с этим парнем, будто бы поддерживая каждое сказанное им слово. Но почему? Они пара? Глупости. Такой уродливый омега не чета альфе-аристократу. К тому же будь они вместе, мальчишке следовало устроить Монтгомери истерику за увиденный поцелуй. Но он испепелял взглядом Льюиса, а не Хью, будто бы ничего не слышал об омежьей солидарности. Мы же все знаем, что, так или иначе, в любом происшествии виновны альфы, не так ли? Судья со мной поспорит, но омега — никогда. От странного омеги пахло опасностью. Сорвавшиеся с его губ угрозы звучали пугающе убедительно. Пришлось поспешно ретироваться, но лишь для того, чтобы обдумать произошедшее. Стоит ли Льюису отступить или, наоборот, усилить напор? Стронг обязательно подумает об этом, но уже после завершения скачек. Сегодня Льюис пообещал себе окунуться в роскошь и отдохнуть от смрада нищеты, который ему приходилось вдыхать в кофейне вместе с запахом кофе. Омега показал охраннику пропускной билет, вошел в королевскую ложу и сделал глубокий расслабляющий вдох. Многие на его месте ощутили бы неловкость и смущение. Но не Льюис. Неловкость и смущение он испытывал, работая баристой, добираясь до дома на метро и засыпая в миниатюрной комнатке. А в этом элегантном месте он ощущал себя как рыба в воде. То, что все вокруг были богаче и успешнее, Льюиса абсолютно не смущало. Никого из них Стронг не считал лучше себя, потому не собирался ни перед кем лебезить или тупить взгляд. Он уверенно прошел к своему месту, не постеснявшись прихватить с собой бокал с шампанским. Устроившись в мягком кресле, Льюис окинул взглядом окружение. Сплошь знакомые лица. Быть может, наплевать на Монтгомери и подобрать себе пару поживее? Действительно, зачем тратить силы на восстановление предыдущих отношений, когда можно начать с чистого листа? Актер у фуршетного стола слыл омежником, не пропускавшим ни единой омеги младше двадцати. Льюис для него был уже староват. В компании напыщенных аристократов Стронг не обнаружил никого, кто не успел окольцеваться. Их пары держались отдельной стайкой цветастых шляпок. Умеют же некоторые выгодно устроиться! Как бы Льюису было проще жить, не имей он амбиций! Стронг тяжело вздохнул и продолжил изучать присутствующих. Аргайл с каким-то облезлым бродяжкой (На какой помойке он нашел этого оборванца? И куда смотрит мать альфы?), Кастикс в процессе очередного развода, Сеймуры притаились в тени козырька, де Вер с сыном Ричардом, но почему-то без альфьей жемчужины своего семейства, Литлы — родители Эдварда Литла — жокея, которого СМИ противопоставляли Монтгомери последние несколько месяцев, Гровеноры… Что за тип в шляпке? Это омега? Господи боже, если в королевскую ложу будут впускать кого попало, она превратится в балаган! Куда смотрит охрана?! — Вы выглядите скучающим. И так как раньше я здесь вас не видела, вы, судя по всему, не особенно интересуетесь скачками? К Льюису обратилась альфа, сидевшая всего в метре от него. Флоренс — старшая в своем семействе и прямая наследница богатства семьи. О Флоренс редко упоминали в газетах, потому что она либо хорошо избегала скандалов, либо много работала. Льюис остановился на втором варианте, потому что нет ничего сексуальнее, чем альфа, пропадающий на работе день и ночь, чтобы ты смог купить новую сумочку Gucci. — Вы правы, — кивнул Стронг. — Я не любитель шумных мероприятий, — соврал он, расплывшись в наверняка очаровательной улыбке. Выражение лица Флоренс почти не изменилось, но по едва прищуренным глазам Льюис понял, что первое впечатление он произвел отличное. — Флоренс Пемброк, — представилась альфа, подарив Льюису клыкастую улыбку. — Льюис Стронг. — Стронг? — альфа наморщила лоб. — Стронг-Стронг-Стронг… — она в задумчивости постучала пальцем по подбородку. — Простите, но мне кажется, я не слышала этой фамилии. Альфа имела в виду, что Льюис точно не из аристократов. Но так как он все же обитал в королевской ложе, он либо был из семьи предпринимателей среднего звена, либо чьей-то пассией. Стронг не собирался ни оправдываться, ни разуверять в чем-либо Флоренс, ведь именно это в первую очередь и выдало бы его нищету. — Полагаю, таким альфам-трудоголикам, как вы, нет времени запоминать каждую фамилию, — ответил Стронг обтекаемо. Замечание о том, что альфе нет нужды знать такую незначительную персону, как Льюис, подчеркнули омежью кротость, от которой многие властные альфы сходили с ума. Упоминание же трудоголизма являлось не чем иным, как пальцем в небо, но сработало отлично. — Здесь вы правы, — усмехнулась Флоренс, и между ними завязался легкий, ни к чему не обязывающий разговор. В любой светской беседе обязательно упоминалась погода, потому с нее Флоренс и Льюис и начали. Погода, мода, парочка тем, в которых разбиралась сугубо Флоренс, а Льюис изображал интерес и даже восхищение. Бахвальство со стороны альфы, щепотка кокетства со стороны Стронга и спустя полчаса они уже расслабились достаточно для того, чтобы заняться любимым всем делом, а именно: обменом сплетен. Льюис слушал внимательно, уверенный, что любая новость из мира аристократии может оказаться полезной. Флоренс при этом вливала в себя один бокал шампанского за другим, речь ее становилась все раскованней. — …а Гровеноры и того хуже, — вещала она, кивая в сторону семейства и здоровенного парня в омежьей шляпке. — Это же оскорбительно, — махнула она рукой. — Что Гровенор-младший, что Аргайл-младший, оба сбрендили, не иначе! — выговорила она. — Раньше было строже. А теперь в эту ложу впускают кого попало! — фыркнула она. Льюис согласно закивал. — Признаться, до того как вы ко мне обратились, я думал ровно об этом же. — Трио идиотов, — фыркнула альфа. — Трио? — не понял Стронг. — Аргайл, Гровенор и Монтгомери. Та еще компания. Один связался с лишаистым цыганом, второй — с омега-халком, третий машет кулаками из-за ерунды. — Машет кулаками? — не поверил своим ушам Стронг. Это Хью-то? Дерется? Да он и мухи не обидит. Наоборот, мухе он сколотит дом и будет кормить ее из пипетки. — Да… э-э-э… — альфа споткнулась, поняв, что сболтнула лишнего. — Эта компания кидает тень на всю британскую аристократию! — заявила Флоренс, пытаясь уйти от темы. Стронг позволил ей это, вновь согласно закивав. — Чистая правда. Не знаю насчет компании, но подбор персонала у Монтгомери оставляет желать лучшего. Кто ж на работу в конюшню нанимает омег? А если нанял, так позаботься об их внешнем виде. Можете представить мой шок, когда я, решив перед скачками поближе познакомиться с лошадьми, наткнулся на работника с красным ирокезом и пирсингом! Куда катится этот мир? Скачки всегда являлись благородным спортом, в который… — Стоп, — резко оборвала Льюиса Флоренс, уставившись на него со странным выражением лица. — Что вы только что сказали? — Говорю, скачки — это спорт для… — Нет, до того, — качнула альфа головой, при этом выглядя слишком возбужденной. — Работник конюшни — омега с красным ирокезом? Я правильно вас расслышала? — Ну… да, — пробормотал Льюис осторожно. В чем дело? Он сказал что-то не то? Узнать об этом у Стронга не вышло, ведь Флоренс резко отвернулась от него к своему семейству, и они взялись что-то тихо, но бурно обсуждать. …еще одна альфа сорвалась с крючка? Странно… Ну ничего. Я могу быть спокоен, пока у меня имеется запасной план по имени Хью Монтгомери… Αα — Эклипс готов? — Готов. Работник Ипподрома провел Хью с лошадью в предстартовую комнату. В ней альфе и коню следовало пробыть следующие полчаса. За это время и у Хью, и у его скакуна должны были взять кровь на анализ. Ничего ни пить, ни есть им уже не позволялось. За невысокими перегородками располагались другие жокеи с их скакунами. Несмотря на царящее молчание, Хью ощущал скапливающееся в помещении напряжение. Лошади то и дело мотали головами и фыркали. Жокеи изредка перекидывались парой слов со своими конюхами, настраиваясь на предстоящие скачки. Кто-то стоял с закрытыми глазами, кто-то прыгал на месте и тряс руками, пытаясь привести тело в тонус, один смельчак смотрел короткие видео в TikTok, будто гонка ничего для него не значила. — Я от Хью Монтгомери и мокрого места не оставлю, — раздалось где-то сбоку. Альфа невольно поднял глаза и сквозь несколько перегородок и других противников различил говорившего. Жокей рядом с белой лошадью держался уверено и даже самодовольно. Пронизывающего взгляда голубых глаз Хью он на себе не почувствовал, предпочитая любоваться своим отражением. Он так активно вертелся перед зеркалом, будто экипировка жокея давала ему шанс попасть на обложку Vogue. — Не оставишь — не оставишь, — последовал вздох со стороны его опытного конюха. Судя по тону, мужчина уже из последних сил терпел чрезмерное бахвальство своего работодателя. Хью нахмурился. Лицо соперника показалось ему до боли знакомым. Но где он мог его видеть? Постойте… не на венецианском ли балу? — Все же не могу не заметить, Эдвард, что скачки — это соревнования между многими людьми, а не двумя. Не ставь перед собой цель перегнать одного, а то как бы ты ни оказался позади всех остальных, — продолжал наставлять жокея старый конюх. Хорошие слова. Эдвард? Не тот ли, чья фамилия Литл? Эдвард Литл — молодое дарование в конном спорте, с которым журналисты стравливали Хью последние месяцы? Гровенору казалось, что все те дерзкие фразы, которые приписывали Эдварду в адрес Монтгомери — выдумка для красного словца. Неужели они являлись правдой? Если так, Эдвард Литл поставил перед собой цель не просто обогнать Хью, но растереть его в порошок. Весьма забавно, учитывая, что они даже не знакомы. Но таковы реалии спорта. Если есть фаворит, значит, найдется и тот, кто кинет ему вызов. Конечно, это не имело никакого отношения к личной неприязни. Соревновательный дух, не более. — Если слухи о его необычных сексуальных предпочтениях правдивы, я буду рад втоптать его в рыхлую землю ипподромного поля! Хью поспешно взял свои слова обратно. Личная неприязнь возникла прямо сейчас как минимум с его стороны. Ну почему некоторым людям настолько принципиально быть тварями? Монтгомери взялся в десятый раз перебирать гриву Эклипс. Это успокаивало его нервы и позволяло отвлечься от внешней суеты. — Бьюсь об заклад, все его победы куплены, — продолжал нести чушь Эдвард Литл. — Посмотрим, как он взвоет, когда поймет, что на поле вышел серьезный противник! Далеко не одного Хью начали раздражать речи молодого жокея. Другие противники взялись с хмурыми видами озираться на паренька. Что ж, к чести Литла, он не из робкого десятка. — Какой энергичный, — комментарий рядом заставил Хью вздрогнуть. Рядом с ним нарисовалась Луиза с гребнем для лошадиной гривы. — О, ты всегда знаешь, как меня успокоить, — выдохнул Хью, с благодарностью забирая гребень из рук работницы конюшни и начиная им расчесывать гриву Эклипс. — Еще бы, — усмехнулась омега, то и дело зыркая на Эдварда. — Что за напыщенный индюк? — Тихо, — осадил ее Хью. — Мы не будем опускаться… до его уровня. — Мы — нет. А я приспущусь, мне совсем нетрудно, — пожала девушка плечами. Она пока что числилась в рядах младших конюхов и работала под управлением Теодора, но ей с таким пробивным характером грозило перспективное будущее. — Не горячись, — покачал Монтгомери головой. — Кто знает, вдруг один из этих жокеев — твоя судьба! Рядом с такой боевой омегой альфа может смутиться, что помешает ему позвать тебя на свидание. — Думаю, моей судьбе следует быть в восторге от каждой моей дерзости, — усмехнулась Луиза. Монтгомери хотел возразить, но вспомнил Джесси Ли и решил согласиться. Чрезмерная дерзость в определенных моментах имела свою прелесть. Даже Дуайт со своими закидонами иногда был пугающе очарователен. Что? Почему я опять думаю о Пемброке? Хью качнул головой, возвращая мысли к забегу. — Господа, прошу всех пройти в стартовые боксы, — провозгласил один из сотрудников ипподрома. Что ж, пора. — Удачи! — Луиза поймала ладонь Хью и сжала ее в качестве поддержки. — Спасибо, Луиза, — кивнул Монтгомери, возвращая ей гребень и проводя рукой по шее Эклипс. — Ну что, парень, готов стать победителем? Эклипс фыркнул. Будем считать, что это «да». В стартовых боксах лошади и жокеи размещались по выданной заранее нумерации. Хью зашел в бокс под номером девять, оседлал Эклипс и еще раз прошелся по экипировке, проверяя, все ли ремни туго затянуты. На рукаве Хью красовалась большая девятка. Она же украшала вальтрап Эклипс. Стартовый бокс напоминал Хью клетку. Ее вид угнетал альфу. Монтгомери понимал, что эти боксы исключали фальстарт и защищали возбужденных жокеев от феромонов друг друга, но ему все равно не нравилось, что гонка каждый раз начиналась с морального удушения. Хью, тебе стоит успокоиться. Ты слишком нервничаешь. Глубокий вдох. Медленный выдох. Вдох. Выдох. Монтгомери сосредоточился на себе и Эклипс, на запахе кожи и феромонов, на поле впереди, на влажном теплом воздухе. Он заставил свое сердце биться медленней, а тело расслабиться. Успокойся. Соберись. И действуй. Колокольный сигнал знаменовал начало забега, и Эклипс сорвался с места. …давай-ка покажем этому высокомерному Эдварду Литлу, почему победа в скачках всегда за Монтгомери… Ω — Почему так долго? — уже в который раз за последний час взялся ныть Ли. — Зачем мы приперлись так рано, если забеги начинаются через три тысячи лет?! — Приходить заранее — хороший тон, — заметил Ларс. — К тому же скачки состоят далеко не из одного забега. Так-то это так. Но Ли и Аргайл пришли посмотреть на Монтгомери, все остальные скачки не были Джесси интересны хотя бы потому, что ему не за кого было болеть. В связи с этим омега то поглядывал на Гровеноров, то стрелял глазками на мать Ларса, то прикладывался к закускам с фуршетного стола. Аргайл пытался убедить Ли в том, что скачки сами по себе — восхитительно изящный вид спорта, и якобы даже просто смотреть на соревнующихся лошадей весьма интересно. Ли ответил альфе зевотой. Нет, самое интересное в скачках, как и в большинстве видов спорта, по мнению Джесси, являлся азарт, который возникал лишь при условии, что ты болеешь за кого-то конкретного. Еще лучше, если ты поставил на этого кого-то последние деньги. Тогда нервы можно пощекотать будь здоров. Многие азартные особы играли на скачках именно ради этого ощущения, а богатство или долги шли как бонус. Но если в забеге фаворита нет, зрелище это весьма унылое. И даже болеющие вокруг люди не сластили пилюлю умирающего от скуки Джесси. Омега успел пройтись до фуршетного стола и обратно по меньшей мере десять раз, не преминув поглазеть на столь желанные шампанское и вино, прежде чем наконец-то начался забег Хью. Ли тут же ощутил резко подскочившую увлеченность происходящим. Вперив взгляд в поле, парень, сам того не замечая, тасовал потрепанные карты таро все быстрее. Он не ждал ответа со стороны колоды хотя бы потому, что не задавал вопросов. Но одна из карт вылетела сама собой и опустилась на пол перед ботинками Ли. Джесси не обратил на нее внимание, предпочитая следить за ринувшимися вперед шестнадцатью участниками. Монтгомери обязательно слился бы с остальными жокеями в единое разноцветное месиво, если бы не девятка у него на руке. Помимо Хью, вперед ринулся еще один претендент на победу с номером три. Ли обратился к брошюрке, где перечислялись все жокеи-участники этого дня. Рядом с номерами значились имена и фотографии. — О боже, Ларс, ты не поверишь! Я знаю главного противника Хью! На венецианском балу он нюхал мою руку! Ты бы видел, как позеленело его… Ли резко замолк. Улыбка с его губ слетела сама собой. Он наконец-то увидел карту, что опустилась у его ног. Пятерка мечей. …карта, сулящая конфликт, скандал, вероломство… или проигрыш… Αα О, эта неповторимая смесь свободы, скорости и азарта. Каждая новая гонка ощущалась Хью, как первая. К такому коктейлю эмоций невозможно привыкнуть! Дыхание спирало, мышцы напрягались, пальцы сжимали узду, в лицо бил прохладный воздух, а в ушах грохотала беснующаяся толпа ипподрома. У Монтгомери при его положении не было ни времени, ни возможности вертеть головой по сторонам, чтобы определить, как близко от него несутся лошади противников. Все, что ему оставалось, — стремиться вперед со свистом в ушах и бешено колотящимся сердцем. К этому мигу Хью готовился весь последний год. Столько усилий и тренировок ради забега, который затем будет казаться секундной вспышкой, наполненной концентрированными эмоциями. Ветер проникал под одежду, топот чужих копыт сливался с топотом копыт Эклипс. Хью несся вперед, сконцентрировавшись на забеге и только на нем, не позволяя себе даже на мгновение отвлечься от гонки на неуместные мысли. Потеряешь концентрацию хоть на мгновение, и ты проиграл. Эклипс шел отлично. Хью чувствовал, как мощные мышцы лошади под ним работают в полную силу. Как животное, будто поймав общий восторг от происходящего, несется вперед, подстегнутое общим адреналином. За спиной альфы кто-то вскрикнул. Возможно, несчастный случай. Такое бывало, если нога у лошади подгибалась. Скакун мог потерять равновесие и упасть. Это грозило травмами и ему, и жокею, и тем бедолагам, на чьем пути окажется пострадавшее животное. Хью мотнул головой, не позволяя себе окунаться в черное озеро негативной фантазии, которое с удовольствием нарисовало бы Хью и раскуроченную ногу лошади, и переставшего дышать жокея. Наверняка все не так плохо. Возможно, не было даже падения. Не отвлекайся. Беги вперед. Месяцы тренировки. И жалкое мгновение, за которое тебе следует продемонстрировать плоды твоих усилий. Финиш замаячил впереди. Монтгомери позволил себе обратиться к периферийному зрению, чтобы оценить обстановку вокруг. Впереди лишь пустота, но что же происходит рядом. Эдвард Литл отставал от Хью на какие-то жалкие полшага. Нет, победить ему Хью не позволит. Не сегодня. Никогда! Таким выскочкам преподаст урок только поражение! Монтгомери накренился чуть вперед, давая Эклипс понять, что ему следует сделать последний победный рывок. Лошадь рванула быстрее прежнего, и Хью бы порадовался этому, если бы не ощутил резко ударивший в нос странный запах. Запах, который он уже чувствовал раньше. Тонкий, ненавязчивый и обычно не привлекающий к себе внимание, но теперь, смешавшись с потом, ставший ярче и потому заметнее. Так же пахло в моем доме после того, как неизвестный напал на Дуайта! А теперь этот запах исходит... от меня? Не та мысль, которая должна заполнять голову жокея. Хью, не отвлекайся. Эклипс пересек финиш! Из этого заезда Монтгомери вышел победителем! Гип-гип-ура! Зрители бесновались и ликовали! Трибуны начали походить на единый организм! Дикторы в своих специальных подвесных комнатах яростно жестикулировали! На широкоформатных экранах красовалось лицо Хью! Победа! Победа! Победа!!! Монтгомери следует победить еще в одном забеге, и тогда... Хью натянул узду в попытке остановить разогнавшегося Эклипс, но лошадь не подчинилась. Она продолжала нестись вперед, будто больше не видя и не слыша своего наездника. Более того, Эклипс, хрипя, продолжал набирать скорость. …ТВОЮ МАТЬ!..