Нюанс

Ωω Пришлось наступить на горло гордости. На что только не решишься ради собственного спасения. Самый легкий способ убедить противника в его победе — это слезы. Они вдвойне эффективны, если наворачиваются на глазах у человека, до этого шедшего на любые ухищрения, только бы не демонстрировать подобную эмоцию. Прилюдно плакать через несколько часов после заточения было бы не слишком правдоподобно. Такой быстрый слом не стыковался с упрямым характером Пемброка, потому истинные слезы Дуайт спрятал. Следовало выждать несколько дней, что он и делал, убивая время изучением своей темницы и взращиванием внутри себя праведного гнева, которому только предстояло вырваться наружу. Дуайт разрешил себе заплакать открыто только через несколько дней заточения. Да, несколько дней почти кромешной тьмы, сырости и холода были просто обязаны сломать даже такого крепкого орешка, как Пемброк. В конце концов, что еще можно ожидать от этих жалких омег? Они только строят из себя сильных, а на самом деле… Чуть-чуть надави, и они тут же берутся рыдать. Дуайт по внутренним часам примерно представлял, когда Гарсия наведается к нему в следующий раз, потому взялся готовиться к его приходу загодя. Пемброк попробовал разрыдаться, но после нескольких фальшивых всхлипов осознал, что у него ничего не получается. Отчаянье, которое переполняло его несколькими днями ранее, переработалось в злость и целеустремленность. Дуайт больше не хотел плакать. Дуайт хотел убивать. И эта эмоциональная составляющая здорово мешала вырваться наружу проблеску слабости, даже фальшивой. А омега ведь ко всему прочему имел дело с ищейкой. Такие типы любой эмоциональный фон противника привыкли анализировать с помощью не только органов зрения, но и органов обоняния. Значит, Пемброку было мало выглядеть сломленным. Ему следовало так еще и пахнуть. Вызвать феромоны страха или отчаянья так же сложно, как и слезы. Пришлось пойти на крайние меры. Пемброк лег на холодный пол, уставился на синюю лампочку и взялся через силу поднимать с грязного дна подсознания свои самые жуткие воспоминания. День выдался солнечным. Лучи пробивались сквозь широкие окна большой гостиной. Они переливами вплетались в рыжие локоны безумно красивой альфы, тогда казавшейся ангелом, сошедшим с небес на землю и сделавшим Дуайту большое одолжение, просто взглянув на него. Тот омега, не познавший стыда и боли, смущенно отводил взгляд и переминался с ноги на ногу. Тот омега ощущал, как быстро бьется его сердце. Тот омега влюбился не в того человека и не знал, какую цену заплатит за свою неосмотрительность. — Я… хочешь, я тебе сыграю? Позорный тон, позорное состояние, позорная слепая влюблённость! Дуайта тянуло блевать каждый раз, когда он вспоминал собственный робкий вид. Идиот. Наивный, жалкий, неразумный ребенок. — Почему бы и нет, — пожала тогда Вероника острыми плечами, смотря на Дуайта странно. Позже он не раз прокручивал тот момент в голове. Во взгляде альфы читалась откровенная похоть. Дуайт распознал желание в движениях гостьи, но не убежал. О нет. Ему было лестно. Он даже чуточку возгордился, что вызвал в Веронике такие взрослые эмоции. Подростки часто стремятся поскорее повзрослеть. Тема секса кажется невероятно чарующей, а любые намеки на него заставляют кровь закипать. «Завтра расскажу одноклассникам про то, что нравлюсь сногсшибательной альфе!» Мерзкий маленький ублюдок, так, может, случившееся позже ты и правда заслужил?! Дуайт размахнулся и влепил себе хлесткую пощечину. Твою мать! Я пытаюсь разрыдаться, а не опустить голову в реку с самоненавистью! Сперва выберись отсюда, а потом ненавидь себя, сколько твоей душе угодно! Раньше Пемброку было достаточно вспомнить лучи солнца, игравшие в волосах Вероники, чтобы на глазах его наворачивались слезы, а живот скручивали болезненные спазмы. Он боялся ложиться спать, ведь лишь закрывал глаза, и вновь против воли видел тот роковой день. Увы, эта картина так долго стояла перед глазами Дуайта, что не оставила после себя ничего, кроме бессилия и ненависти. В образование типичного аристократа всегда вписывали обучение игре на каком-нибудь музыкальном инструменте. Якобы это заставляло человека прикоснуться к прекрасному и развивало в нем эстетические чувства. У некоторых одноклассников получалось хорошо, но не у Дуайта. Родители выбрали для него уроки скрипки. Этот музыкальный инструмент казался Пемброку жутко печальным, чрезмерно громким и сводящим скулы. У истинных профессионалов скрипка пела на любой лад, но у криворукого Дуайта она исключительно скрипуче рыдала. Пемброк не понимал почему. Может, инструмент предрекал незавидное будущее своему хозяину? После того дня, того кошмара, Дуайт больше ни разу не прикоснулся к скрипке, потому что ее пение в тот день знаменовало большую трагедию. Вероника не сразу накинулась на него. Сперва она лишь слегка прикоснулась к его плечу. И ему это польстило. Ему понравилось. За одно только это Пемброк мог бесконечно себя ненавидеть. Когда ее рука опустилась к талии Дуайта, он все еще пребывал в тупом восторге, но лишь ее рука сжала ягодицу омеги, и он отшатнулся. И то скорее от смущения, нежели от страха. Только после того как Дуайт пролепетал бессвязное «нет», относившееся всего лишь к вульгарному прикосновению, альфа показала свое истинное лицо. Никто, кроме родителей и сестер, не знал, но семь передних зубов (четыре верхних и три нижних) Дуайта были имплантами, потому что Вероника одним ударом выбила их ему в тот день. Рот тут же наполнился кровью, а голова — странными мыслями. Обожженный сильной болью, Дуайт все еще не понимал, что происходит. Казалось, что чувство самосохранения слегка запаздывало. Потому Дуайт еще целую секунду после удара переживал не о себе. Он переживал о Веронике, которую расстроил. И о том, как разозлится сестра за то, что он разозлил ее подругу. Он переживал, что родители поругают его, узнав, что он остался наедине с альфой без их разрешения. Он переживал о слухах, о школе, о недоделанном реферате, посвященном Королю Артуру. Скрипка упала на пол. Несколько струн с лязгом лопнули. Омега коснулся своего рта и поморщился от боли. В тот момент он и не думал ненавидеть Веронику. Он просто не понимал. Второй удар пришелся в живот. Такой боли Дуайт никогда раньше не испытывал. Она отличалась от боли при порезе пальца или разбивании коленей. Она будто бы пускала свои острые когти прямиком в мозг, мешая мыслить. Дуайт знал, что боль бывала «отупляющей». Такая характеристика обозначала тупые, ноющие физические муки. Но в тот момент Дуайт нашел истинное значение этой характеристики. Отупляющая боль — боль, которая затормаживала работу мозга, сковывала мышцы, лишала воли и превращала в идеальную жертву. Помнится, Вероника швырнула Дуайта животом в стол, прижала его голову к столешнице и сказала: — Не дергайся. Я быстро. Как если бы она была врачом, собиравшемся взять у него кровь. «Я быстро». От воспоминания одной этой фразы у Дуайта вставали волосы на загривке, а во рту появлялся привкус крови. Вероника тогда соврала. Это было далеко не быстро. Это было бесконечно. Дуайт захлебывался слезами и кричал в голос, но ни единая живая душа не пришла ему на помощь. Дальше окунаться в воспоминания не хотелось, но Пемброк заставил себя вспомнить, как сквозь жуткую боль в животе он почувствовал холодные пальцы на своей пояснице. Он вспомнил свои позорные слова: — Если я сделал что-то не так, прости меня! Пожалуйста! Я больше так не буду! Я больше так не буду! Я больше так не буду… Я больше не… Так его фраза звучала в голове. На самом деле из него исторгались невнятные звуки, потому что, когда у тебя выбито семь зубов и рот заполнен кровью, оратор ты так себе. Дуайт вел себя жалко и ненавидел себя за это. К горлу начал подкатывать предательский ком. Он никогда не смирится в первую очередь не с тем, что с ним произошло. Дуайт не мог простить себя за свою реакцию. Почему он вел себя так трусливо? Потому что он и был трусом. Он трус до сих пор. В горле запершило. Дуайт нервно сглотнул. То, что надо. Натяжение пуговиц. Звук рвущейся ткани. Дуайт не мог развернуться и посмотреть на Веронику. В тот вечер это было единственной удачей. Он уперся взглядом в окно. В цветущий сад. В блики на стекле. В белую бабочку, летавшую на фоне яркой зелени. Какой чудесный день. — Отойди от него. Дуайт вздрогнул, потому что на неприятные воспоминания начали накладываться непрошеные фантазии. Даже не так. Скорее, на первые воспоминания накладывались вторые. Так как большую часть времени Дуайт сидел в кабинке туалета и скорее слышал стычку между Монтгомери и де Вер, чем видел ее, мозг его автоматически додумал недостающую информацию. Пемброк не смог взять под контроль этот момент. Хью ворвался в его плохое воспоминание в своем дурацком костюме для венецианского бала и с размаху вмазал Веронике кулаком по лицу. Ком в горле рассосался. Сердце ликующе забилось чаще. Губы Дуайта против воли омеги растянулись в довольной улыбке. Прошлая его версия все еще давилась кровью и выплевывала на пол осколки зубов. Прошлая версия, беззащитная и жалкая, сползла на пол и зажала рот ладонями, пока Монтгомери впечатывал рыжую дрянь в пол. Какое же приятное чувство. Восхитительно возбуждающее. Давай, Хью! Отомсти ей за меня! Люди склонны вспоминать неудачные диалоги или провальные собеседования и в своих фантазиях давать себе второй шанс, представляя, как красиво они высказались или с каким блеском все же прошли сложное тестирование. Дуайт пытался проделать такое с воспоминаниями о де Вер, но с жалких четырнадцати и до нынешних двадцати трех лет ему ни разу такое не удавалось. Ни разу. Сколько бы раз он ни пытался изменить воспоминания, как бы ни силился превратить себя в победителя, правда поглощала любые фантазии. И Дуайт вновь оказывался прижатым к столу и должен был испытывать страх, боль и унижение. Он так и не смог дать Веронике отпор в своем подсознании даже после того, как дал его наяву, лишив ее клыка. Зато с этим легко справился Монтгомери. Он нарисовался так просто и вписался настолько гармонично, что Дуайту оставалось лишь наслаждаться видом разбитого лица никчемной девчонки. — Что за… Дуайт вздрогнул и распахнул глаза. Все его тело начало ощущаться иначе. Он сел на полу, чувствуя знакомую дрожь в руках и ногах. Такого просто не может быть… Дуайт выпрямился и постарался дышать медленней, но это не помогло. Тело его обдало жаром, ниже пояса начало собираться напряжение, а в районе ануса появился зуд, который не получилось бы перепутать ни с чем. У Дуайта начиналась течка. …времени лучше нельзя было и представить… Ωх Справедливости ради следовало заметить, что Флоренс Пемброк обладала фантастическими внешними данными. Льюис не раз натыкался на статьи о том, что альфе, чтобы понравиться омеге, достаточно быть чуть красивее обезьяны. Якобы феромоны сгладят все углы и наденут на лицо будущего партнера розовые очки. Стронг во всю эту чепуху не верил. Он считал внешние данные важным фактором и ценил их не только в себе, но и в окружающих. Если ты кривой, косой, хромой или горбатый — мимо. Нос с горбинкой? Мимо. Водянистые непонятные голубые глазенки? Мимо. Кривые зубы? Мимо. Прыщи? Редкие волосы? Низкий рост? Толстые пальцы? Лишний вес? Болезненная худоба? Обрюзгшее тело? Мимо-мимо-мимо. Льюис тратил много сил, времени и денег, чтобы оставаться одним из самых прекрасных созданий Лондона. Партнеру следовало соответствовать его высокой планке не только относительно финансов, но и внешности. В конце концов, если ты страшный или неказистый, бери себе в пару такого же страшного и неказистого. А то, посмотрите-ка, повылезали бодипозитивщики и рассказывают, что видят красоту в рыхлом целлюлите или россыпи фурункулов на жопе. «Я принимаю себя таким, какой я есть». Да? Ну а я не принимаю тебя таким, какой ты есть. Знаешь почему? Потому что у меня есть глаза и развито чувство прекрасного. И не надо мне рассказывать про субъективность красоты. Я — отличный пример идеала. А люди вокруг по большей части — парад уродов. Да, человек не виноват, что родился страшным. Но я тоже в этом не виноват. Иди к пластическому хирургу. Носи маску. Короче, не порть мне настроение вот этим вот... ну... что у тебя там вместо лица? Да, вот этим. Флоренс же подходила Льюису идеально. Высокая, подтянутая, явно не игнорирующая спорт, статная, с острыми, хищными чертами лица, выразительными карими глазами и густыми темными волосами, которые она предпочитала собирать в тугой пучок на затылке. Вкупе со сдержанным альфьим костюмом и туфлями на высоком каблуке она была чертовски хороша и подходила Льюису не хуже сумки Parva Mea из крокодиловой кожи с десятью бабочками из белого золота, украшенными бриллиантами, сапфирами и турмалинами. Стоимость сумки составляла почти пять с половиной миллионов фунтов стерлингов. Стронг смел надеяться, что Флоренс Пемброк стоила не меньше. Немаловажную роль в образе каждого альфы играли еще и его клыки. Льюис знал, что утверждение, дескать, чем у альфы длиннее клыки, тем больше член, это тупая байка. У женщин-альф априори детородные органы были меньше, чем у мужчин-альф. Связано это было с тем, что вторичные половые признаки у женщин начинали активно развиваться только в подростковом возрасте. Это рассказывали еще в школе. У женщин-альф наблюдался временный крипторхизм — то есть яички формировались в брюшной полости и опускались не сразу. Пенис также начинал стремительно развиваться из клитора только в феромонно-гормональный бум, и назывался скрытым. Такое иногда наблюдалось и у мужчин-альф, но в их случае считалось дефектом. Для женщин пенис, частично погруженный в подкожно-жировую клетчатку лобка, был в пределах нормы. Так что член у Флоренс однозначно был меньше, чем у того же Монтгомери. Но природа неглупа. Если где-то имелся минус, в другом месте обязательно находился плюс. В девяноста трех случаях из ста узел у женщин-альф был в полтора, а то и два раза шире мужского, а он играл большую роль в удачном зачатии. И только половые феромоны женщин-альф могли довести омегу до так называемого сквирта. Впрочем, в последнее Льюис верил слабо. Он даже не был уверен, что сквирт существует на самом деле, а не является выдуманной фишкой порноиндустрии. Тем не менее по статистике шестьдесят семь процентов омег обоих первичных полов предпочитали себе в пары женщин-альф, находя их более внимательными и заботливыми партнерами как в постели, так и в жизни в целом. И все же длина клыков Флоренс не могла не радовать, даже если Льюис и не думал с ней спать, а значит, ему не следовало переживать о размерах ее детородного органа. — Неужели вы тоже идете на концерт? — поинтересовалась Флоренс, кивая на полевые цветы в руках Стронга. — Ох, что вы, — изобразил Льюис смущение. — Я бы не посмел дарить Лондонскому симфоническому оркестру столь невзрачный букет. — Вряд ли вы из тех, кто принял бы невзрачный букет в качестве подарка, — заметила Флоренс, чуть прищурившись. Ага, она прощупывает почву. Подход тонкий, но Льюис на всем этом собаку съел, так что легко читал намеренья альфы, сквозящие сквозь тактичные фразы. — Этот букет я подарил себе сам. Может, он и простой, так и я не очень сложный. К тому же я не большой любитель чрезмерности. ...Сказал омега, мечтавший о сумке Parva Mea из крокодиловой кожи с десятью бабочками из белого золота и бриллиантами, сапфирами и турмалинами за пять с половиной миллионов фунтов стерлингов. Бессовестный лжец! — В простоте имеются свои прелести, — согласилась Флоренс, явно довольная тем фактом, что у омеги не имеется нищего воздыхателя. — Могу я вас пригласить? — спросила она, тут же беря быка за рога. Стронг любил альф, которые принимали решение незамедлительно. Правильно. Нефиг водить вокруг Льюиса хороводы. Лучше бы взяла за руку и повела его прямиком в магазин сумок! — К-куда? — выдохнул Стронг с запинкой, приняв ошарашенный вид. Немного детской непосредственности образу очаровательного омеги еще никогда не вредило. Следовало выглядеть в меру беспомощным, в меру неискушенным, в меру неизбалованным. Но и о характере не забывать. — На концерт, конечно же, — расплылась Флоренс в клыкастой улыбке. Черт, даже если она главная сволочь на этом празднике жизни, клыки ее выглядели жутко многообещающими. Большее впечатление на Льюиса произвел разве что платок PRADA из новой коллекции, красиво выглядывавший из нагрудного пиджака альфы. — Но мне сказали… Все билеты распроданы, разве нет? — продолжал артистично тупить Стронг, одной фразой дав Флоренс понять еще и то, что на концерт он все же собирался, но спохватился поздно. Почему это было важно? Потому что это рисовало Льюиса, во-первых, человеком, интересующимся искусством, во-вторых, тем, кто может себе позволить сходить на такой концерт, в-третьих, не имеющим или не использующим связи, чтобы попасть на подобное мероприятие. — Об этом можете не переживать. Я всегда выкупаю отдельную ложу. Не люблю компанию посторонних людей, — сообщила Флоренс с толикой пафоса. — Но как же… цветы? — продолжал Льюис хлопать большими глазами. Он будто бы хотел пойти на выступление, но переживал о своем букете. Боже, как трогательно. Льюис, наблюдай он за собой со стороны, пустил бы слезу. Это был еще один четко продуманный шаг. Альфы любили решать проблемы омег — об этом часто писалось в омежьих журналах. Дескать, альфа чувствует себя сильным и важным, когда помогает беспомощной пассии. Льюис считал это полуправдой. Альфы действительно любили решать проблемы омег. Но чаще всего они с радостью брались за вопросы, которые не требовали больших телодвижений. Им нравилось щелкать что-то легкое. Взять эти же цветы. Льюис знал, что в ложах имелись отдельные столики. И не сомневался, что, если поговорить с персоналом, они бы принесли в ложу вазу с водой. Боже мой, да такой фокус было можно провернуть почти в любом ресторане, что уж говорить об Альберт-холл — лучшем концертном зале в мире. И все же решение этой надуманной проблемы Льюис оставил Флоренс. А она с удовольствием уцепилась за эту возможность, чтобы уже через двадцать минут наслаждаться восхищением омеги. — Не переживайте. Я решу этот вопрос, — заявила альфа, так красиво подплясывая под сценарий Стронга, что он ненароком начал искать в себе задатки гения. Черт, да как же с таким талантом и внешними данными я все еще не являюсь иконой Лондона?! — Что ж… В таком случае доверюсь вам и приму ваше щедрое предложение! — кивнул Льюис со смущенной улыбкой. Светофор позади уже сменил красный сигнал на зеленый. Водители взялись бить кулаками по клаксонам. Флоренс даже бровью не повела. — В таком случае прошу… — кивнула она в сторону своей машины, после чего подошла к пассажирской двери и галантно распахнула ее перед омегой. …Хью, ты уверен, что она злодейка? А то я бы не прочь с ней замутить. Так, стоп, а с каких пор меня беспокоит моральная составляющая моих партнеров? Однозначно следует с ней замутить!.. Αα — Милый, с тобой точно все в порядке? — папа наклонился к Хью и хотел было положить ладонь на забинтованную руку Монтгомери, но альфа, сделав вид, будто не заметил жеста отца, подскочил с кресла и взялся метаться из одного угла кабинета матери в другой не хуже дикого зверя, запертого в тесной клетке. За последние дни они с Елизаветой едва ли перекинулись и парой слов. Глава семейства Монтгомери каталась по всему Лондону, то требуя аудиенции высокопоставленных лиц, то протирая штаны на TV, то ужиная с ближайшим аристократическим окружением. Хью не винил мать в том, что у нее не нашлось свободной минуты, чтобы поговорить с ним, ведь он прекрасно знал, что прямо сейчас она брала большую часть удара за случившееся на скачках на себя. Монтгомери попытался днем ранее посмотреть мамино интервью, но через пару вопросов не выдержал и выключил телевизор. Чем хороший интервьюер отличается от плохого? Хороший эмоционально дистанцируется от человека, с которым ведет беседу. Такой интервьюер не станет нападать на собеседника и не будет сыпать комплиментами, потому что оба варианта сделают интервью однобоким, и будут транслировать в первую очередь позицию интервьюера. Хью таких негодяев терпеть не мог. Почему эти типы смеют думать, будто люди — идиоты, которые не заметят их шарлатанства? Нет, безусловно, подобные телезрители существовали, но Хью смел надеяться, что большинство индивидов оставались думающими. Впрочем, когда дело касалось напыщенных богачей, средний класс с удовольствием отключал критическое мышление и мусолил каждую косточку вонючих миллионеров. «Так этим аристократишкам и надо. Что они о себе думают, а?» Интервьюер матери с таким смаком смешивал всю семью Монтгомери с дерьмом, что Хью оставалось лишь удивляться выдержке родительницы, державшей лицо настолько хорошо, что даже физиогномист не смог бы прочитать истинные эмоции доминантной альфы. Но на одном шоу пытка не закончилась. Мама прошлым утром заехала домой лишь для того, чтобы принять душ и переодеться, после чего двинулась на новую встречу. В общей сложности Елизавета не спала уже двое суток, и откуда у нее оставались силы держать оборону, Хью не знал. Сам он чувствовал себя отвратительно. Последние ночи он тоже почти не спал. Боль в руке мешала уйти в глубокий сон, а легкая дрема прерывалась от любого незначительного звука. А еще Монтгомери, кажется, простыл. Тело его горело и при этом дрожало от озноба. Не удивительно, учитывая, в каком стрессе он находился. К человеку в таком состоянии вирусы липли только так. Даже к обычно стойким альфам. О своем состоянии Монтгомери предпочитал помалкивать, считая, что у папы и без простуды сына достаточно хлопот. Карл, как и любой воспитанный старой школой омега, держал себя в руках даже перед Хью. Он оставался тих, тактичен и вежлив. И все так же аккуратно повязывал салфетку на шею, прежде чем взяться за ужин. Карл вел себя так, будто ничего не произошло, но сына обвести вокруг пальца ему все равно не удавалось. Тихая нервозность отца проявлялась в том, как он часами сидел в холле, якобы читая книгу, а на самом деле взирая на входную дверь в ожидании жены, в том, как мобильный телефон, обычно Карлом презираемый, теперь всегда лежал от него на расстоянии вытянутой руки, в том, что отец перестал заглядывать в свой любимый сад, временно отдав заботу о нем садовникам. Хью было немногим легче. Сторожащие у ворот журналисты брались во всю глотку орать вопросы разной степени неуместности. Сперва Монтгомери думал и вовсе перестать выходить из дома, только бы больше не слышать всех этих голосов, но спустя пару чашек кофе он решил действовать ровно наоборот. Следует держать палец на пульсе. А как еще подготовить себя к очередным выдуманным сплетням в газете, если не через каверзные вопросы папарацци. Так что он по несколько часов утром и вечером гулял с собаками в пугающей близости от беснующихся журналистов. Уходил он лишь после того, как все они охрипнут от бесконечного галдежа и выбьются из сил. В какой-то степени Монтгомери это даже забавляло. Или смешным ему это казалось из-за температуры. Тело казалось невероятно тяжелым, в горле постоянно пересыхало, и альфу страшно тянуло в сон. Но насколько сильно он хотел спать, настолько же сильно заснуть у него не получалось. В данном случае бессонница воспринималась Хью как благословение, потому что он ждал… Ждал звонка от Флоренс Пемброк. Ждал новых сообщений от Уильяма Гровенора, который с помощью родителей уже разузнал о нескольких загородных домах семьи Дуайта. Ждал, а вдруг омега каким-то чудом объявится сам. Потому Хью не хуже отца не расставался с телефоном, а перед сном клал его рядом с подушкой и гипнотизировал часами. Увы, звонки он получал все больше от Ларса, а сообщения — от Розет. Розет: Ты поговорил с Аргайлом о нашей находке? Хью: Пока нет. Розет: Чего тянешь? Хью: Мне сейчас немного не до того. Розет: Что может быть важнее подпольных лабораторий огромной корпорации? Хью: А ты включи телевизор. Розет: Хью, у меня нет времени на всякие ток-шоу! Монтгомери не следовало злиться на Кастекс. Он прекрасно понимал, что она живет в своем мире. Скандалы, будоражащие прессу и скучающих домохозяек, были ей не по душе. И все же… Жизнь Хью рушилась, а Розет хоть бы хны. Причиной, по которой Монтгомери и его отец уже час сидели в кабинете матери, послужил ее звонок. Елизавета сообщила, что получила результаты анализов той дряни, которую обнаружили на руке Хью. А еще, что у нее имеется сразу несколько новостей. Хороших или плохих, она не уточнила, потому Монтгомери не сомневался, что новости исключительно отвратительные. Мама обещала приехать в течение часа. Отец в очередной раз взглянул на наручные часы и еле слышно вздохнул, когда дверь в кабинет распахнулась и мать буквально ворвалась в помещение. Не взглянув на мужа и сына, она обессиленно рухнула в свое кресло и целую минуту хранила гнетущее молчание. Карл застыл. Хью, наоборот, взялся нервно стучать ногой по полу. — С чего бы начать… — выдохнула женщина устало. Под глазами Елизаветы залегли темные тени, но взгляд ее оставался пронзительным. — С анализов, — попросил Хью, опускаясь в свободное кресло и стараясь не морщиться от очередного колкого спазма в руке. — Мне сказали, что такую дрянь мог намешать только действительно разбирающийся в этом деле человек, — ответила мама, кладя на стол папку и раскрывая ее. — В составе смеси, которая благоухала у тебя на руке, фероминданол… О, Хью подозревал. Фероминданол — одно из главных действующих веществ всех без исключений обнулителей. Он отвечал за заморозку полового цикла и являлся тем негодяем, который искажал запах феромонов употребляющего его человека. — …а также эфирное эвкалиптовое масло и масло ревеня… Эвкалипт? Запах этого масла вызывал у лошадей и собак как стресс, так и вспышки агрессии. То же можно сказать и о ревене. Такие ароматы животными воспринимались крайне остро. — …а также человеческая слюна, — закончила мама. — Слюна? — Хью невольно скривился. — Именно. Слюна беты, если быть точной, — добавила мама. — Но зачем? — удивленно выдохнул альфа, не ожидая получить ответ. Елизавета неопределенно пожала плечами. — Имеется предположение, что это… хм… роспись или послание лично тебе, — выдохнула мама с неохотой. — Послание? Да это же какое-то извращение! — взбудоражился Карл. — Не без этого, — согласилась мать. — На тебя, Хью, нацелился человек с крайне нездоровым складом ума. — А можно вычленить слюну из состава этой ароматической бомбы и через нее… — заговорил Хью, игнорируя отцовские охи. — Нет. Может, твой обидчик и больной человек, но неглупый. Фероминданол, смешиваясь с биологическими жидкостями, делает результаты анализов некорректными, поэтому… это дохлый номер. Что же касается запаха… Ни одно животное не сможет выследить этого человека, потому что не сможет дышать столь ядовитой смесью. — То есть все, что мы узнали, это то, что на Хью охотится псих? — А еще то, что у этого психа, скорее всего, имелись проблемы с законом. Как ловко он подставил Хью и при этом избежал преследования полицейских ищеек, — продолжала рассуждать мама. — Я попросила поподробнее изучить слюну, но меня предупредили, чтобы я особо на результаты не рассчитывала. — Если даже мы ничего толком не добьемся, разве само наличие посторонней слюны не сможет послужить доказательством того, что меня и мою лошадь отравили? — нахмурился Хью. Отрицательный ответ витал в воздухе. — Не может, — поспешила Елизавета подтвердить внутренние ощущения сына. — Слюна могла попасть в этот коктейль случайно. Может, кто-то из работников-бет что-то рассказывал с такой страстью, что заплевал тебе всю руку. Проще говоря, улика эта косвенная и ничего не докажет толпе разъярённых репортеришек, жаждущих твоей крови. Кстати, о них… — Елизавета извлекла из кожаного портфеля вторую папку. — Я собрала лучшую команду адвокатов, которые уже взялись за поставленные перед ними задачи. Но скажу тебе прямо, еще никогда я не обращалась в адвокатское агентство настолько вовремя, ведь этим утром я получила сообщение от некоего… — женщина взяла распечатку электронного письма и прочитала имя, — …Пинкса Фербера. Знакомое имя? — поинтересовалась она, переводя взгляд на Хью. Монтгомери невольно сглотнул. …Пинкс Фербер… …Патриция Хопс… …Эммануэль Бартон… …Элли Мильгун… …Алекс Тэйфман… Личная мантра Хью, пробуждавшая в нем худшие черты. Этих людей Монтгомери считал чистейшим злом, моментально выводившим его из себя. Именно эти имена Хью крутил у себя в голове, чтобы спрятать запах Дуайта своими феромонами ярости от матери и Пемброка-старшего. Имена входили далеко не в полный список живодеров, с которыми Хью сталкивался в последние годы. Все они были ублюдками особого сорта. Все они заслуживали тюрьмы, но не все, увы, получили приговор. Пинкс Фербер являлся бывшим хозяином Кексика. Именно благодаря ему на левой ляжке собаки красовалась дырка после вырванного куска плоти, его же заслугой являлись глубокие отметины на морде собаки и шрам в палец толщиной у затылка. Бить собаку куском арматуры за проигрыш на ринге может только конченый урод. Собственно, и на сам ринг свою собаку потащит лишь редкостная тварь. — И что же ему надо? Прощения? — фыркнул Хью, не скрывая презрения. — Боюсь, что нет, — качнула мама головой. — Вообще-то, он требует обратно свою собаку, а также моральную компенсацию в размере двухсот тысяч фунтов стерлингов, а иначе он пойдет к журналистам и расскажет, как ты сломал ему обе руки. Хью с такой силой сжал подлокотник кресла, что тот пошел трещинами. — Я свою собаку ему не отдам, — процедил он сквозь клыки, чувствуя, как феромоны ярости сами собой вырываются наружу. Отец занервничал, мама не повела и бровью. — Никто об этом и не говорит. Но мне хотелось бы знать подробности того инцидента. Ты правда сломал ему руки? — спросила мама недоверчиво. Да уж, Хью точно не тянул на драчуна. — Правда, — кивнул Монтгомери. — О боже, мой мальчик! — всплеснул руками отец. Мать продолжала буравить Хью взглядом. — Он живодер. Он избивал Кексика. Стоило заявить на него в полицию, но меня на тот момент больше интересовало состояние собаки, которой он проломил череп. — О, так вот почему он не обратился в полицию раньше и вылез сейчас, когда любой новый выпад в твою сторону с большим удовольствием подхватит пресса? — выдохнула Елизавета, стуча ручкой по столу. — Что ж, он пожалеет о столь опрометчивом решении. Не беспокойся, адвокаты займутся и этим делом в том числе, — выдохнула она. — Что ж, на этом пока все, — сообщила она со вздохом. — Теперь, если позволите, я попробую несколько часов уделить блаженному сну. Альфа уже встала из-за стола, когда заговорил ее муж. — А что насчет скачек на нашем ипподроме? Об этом ты рассказать нам не хочешь? Елизавета подарила омеге мрачный взгляд, явно дававший понять, что нет, говорить ей об этом не хотелось, но и уйти, ничего не сказав, теперь она уже не могла. — Я… в процессе переговоров… — ответила она размыто. — Какие условия нам выдвигаются? — не отставал Карл. Он не хуже жены ловко блуждал и выходил из псевдополитических, королевских и предпринимательских лабиринтов. — Поговорим наедине? — предложила Елизавета тихо. — Нет, если это касается меня, я хочу знать, — не согласился Хью. Альфа воззрилась на сына внимательней прежнего. — Ты выглядишь больным, — заметила она. — Не меняй тему. — Я и не меняю. — Я плохо сплю. Только и всего. Скажи, какие условия выдвинула тебе королевская семья. — Это не условие, — качнула Елизавета головой. — Мне предоставили выбор. Либо ты снимаешься со скачек, тогда они продолжаются на нашем ипподроме, либо ты продолжаешь участие, но ипподром королевская семья поменяет. Она не хочет показаться… субъективной и слишком лояльной к высшей аристократии. …Этот выбор поставили не перед тобой, а передо мной. Семья или честь. И что же я выберу?.. Ωω Чертова течка! Приспичило же ей наступить именно сейчас! Дуайту оставалось лишь гадать, течка нагрянула из-за того, что он думал о Монтгомери, или Монтгомери ворвался в его размышления из-за приближающейся течки? Омега боялся думать о подобных вещах и намеренно избегал будоражащих сознание идей, но он был далеко не дураком и быстро подметил, что последние его приступы возникали исключительно рядом с конкретным альфой. Хорошо это или плохо, Пемброк пока не решил. Пока все его моральные силы уходили на осознание другого момента: каждая новая течка была менее мучительной, нежели предыдущая. Может, потому, что рядом оказывались вещи, пахнущие альфой, а может, ситуация менялась в целом. По крайней мере, прямо сейчас под рукой у Дуайта не было ничего, что принадлежало бы Монтгомери. Более того, у него не было ничего, что принадлежало бы ему самому. И тем не менее течка двигалась не по привычному для Дуайта сценарию. Взять хотя бы тот факт, что боль, пусть и присутствовала, но была куда слабее. Она не имела ничего общего с тем кошмаром, который Дуайту приходилось переживать последние девять лет. Разница была настолько явной, что вводила омегу в ступор. Он никогда не думал, что это состояние может приносить что-то еще помимо боли. Не предполагал, что способен испытать возбуждение. И, уж конечно, и помыслить не мог, что в нем проснется желание пережить что-то, что на подсознательном уровне вызывало исключительно тошноту. О, как мило, Дуайт. Ты нашел отличное место для похоти: холодный грязный подвал. Не успел омега посмеяться над иронией ситуации, как за дверью раздались шаги Гарсия. Твою мать! Слёз на лице Дуайта все еще не появилось, зато течка цвела и пахла! А что, если Гарсия?.. А, впрочем, нет. Этот тип умел держать себя в руках. По крайней мере, Дуайт на это надеялся. Если же нет… Дверь распахнулась. Пемброк, вздрогнув, забился в дальний угол и съёжился. Возможно, ищейка не почует его феромоны. В конце концов, у самого входа стояло ведро, игравшее роль туалета. И оно благоухало куда ярче. Альфа сделал глубокий вдох, будто и не замечая неприятных запахов жизнедеятельности человека. Свет лился в помещение из широкого коридора через открытую дверь, заставляя Дуайта, привыкшего к тьме, щуриться. Гарсия из-за этого виделся черным силуэтом. Разглядеть выражение его лица Дуайту бы не удалось даже при большом старании, и все же он знал — альфа его почуял так же, как омега почуял ищейку. К большому облегчению Дуайта аромат альфы отвратил его. Значит, что-то оставалось неизменным. — Можно попросить? — спросил омега дрожащим голосом, внезапно осознавая, что течка даже лучше слез. Ее подделать не получится. А что, если не она, способна сломить такого упрямца, как Дуайт, верно? Гарсия пожал плечами, мол: «Говори, но я ничего не обещаю». — Я хочу кока-колу с лимоном, — выдохнул он тихо, изображая течную капризную особу. — А еще можно после того, как ты вынесешь ведро, посыпать его каким-нибудь поглотителем запаха? Той же содой или чем-то подобным. Это помещение не проветривается. Дышать нечем, — пожаловался Дуайт. Гарсия положил на пол поднос с едой, подхватил ведро и вышел из темницы, так и не дав понять Дуайту, исполнит он его пожелание или нет. …если не исполнит, надо придумать что-нибудь еще. Мне необходим план «Б»… А Идея была отвратительной! Но закрыть глаза на плюсы у Аргайла не получилось. И он правда пытался отговорить Ли от этой авантюры. Его ли вина, что Джесси своеволен и непреклонен? Нет. Омега таким был и до их знакомства! — Мы ведь цивилизованные люди! — все еще пытался убедить в этом Ларс скорее себя, нежели Джесси, без стеснения щупающего член альфы. — А с каких пор цивилизованные люди перестали трахаться? — фыркнул в ответ Ли откуда-то снизу. Аргайл пялился на ворох одежды, висящий на крючках на противоположной стене. Он слишком ярко чувствовал тонкие пальцы омеги, с силой сжимавшие его член, и горячее дыхание у самой головки. Одно лишь ощущение воздуха здорово будоражило воображение. — Чего ты так паникуешь? — продолжал удивляться Ли. — Никто не узнает. — Да неужели?! Джесси, ты неожиданно забыл об одной незначительной мелочи? О чертовых феромонах?! Может, твой запах и стал куда тоньше, но мой-то остался таким, каким и был! Если не стал насыщенней! — выдохнул Аргайл, держа тон, которого бы хватило для подчеркивания его возмущения, но оказалось недостаточно для того, чтобы остановить омегу от его грязных намерений. …Потому что Ларс не хотел, чтобы Джесси останавливался. — Так держи их при себе, — не моргнул Ли и глазом в ответ на довод альфы. Держать при себе? Он, видно, спятил. Аргайл только учился контролировать свои феромоны. Ключевое слово «учился». Второе ключевое слово «контролировать». «Контролировать», а не «подавлять»! «Подавлять» феромоны могли лишь истинные мастера вроде Хью Монтгомери. Он, даже завидев летящий на него метеорит, не покажет ни запахом, ни выражением лица, какие эмоции его обуревают. И совсем другое дело Ларс, который одной ногой до сих пор увязал в животных инстинктах. Но ты, Ли, все равно продолжай. — Смешная шутка, — рыкнул альфа, чувствуя, как кровь вопреки его высокоморальным речам, предательски устремляется к паху. Вот и попробуй тут строить из себя поборника высоких идеалов, выступающего против фривольных сексуальных утех в местах, для этого не предназначенных, когда у тебя член крепче рукопожатия конкурирующих альф. Когда же к тонким пальцам присоединился мягкий, теплый язык, остатки воспитания Ларса и вовсе испарились. Аргайл напрягся, пытаясь удержать в себе половые феромоны. Удивительно, но у него это вроде бы даже получилось. Секунд на тридцать. Ровно до момента, пока губы Джесси не сомкнулись на головке его члена и не поползли ниже, вбирая в себя больше налившейся кровью плоти. Из Ларса помимо его воли вырвалось не только облако феромонов, но и гортанный звук, походящий на сдавленный стон. Усугубляли положение Ларса феромоны самого Джесси, которые он в отличие от других людей прекрасно чуял. Они уже витали вокруг, впитываясь в каждый предмет одежды в раздевалке. Как бы после такого развлечения магазин не потребовал выкупить все наряды без исключений. Кондиционеры магазина зажужжали, входя в режим фильтрации воздуха. Учитывая их продвинутые модели, ненароком закрадывалась мысль о том, что Ли далеко не первый игривый гость в этой комнате. Джесси подался вперед, но не рассчитав своих возможностей, подавился, резко отпрянул и закашлялся. Ларсу этот момент дал возможность выдохнуть и слегка протрезветь от перевозбуждения. Он опустил взгляд на сидящего перед ним на коленях Джесси Ли и невольно задержал дыхание. Омега с недовольным видом тер горло, хотя Ларс не сомневался, что так глубоко проникнуть в его глотку никак не мог. Вид Джесси, слегка растрепанного, но непреклонного, заводил не хуже феромонов. Ворот его белой рубашки-поло чуть покосился. По шее побежала одинокая капелька пота. Влажные губы раскраснелись. Грудь вздымалась от потяжелевшего дыхания. …Я хочу взять его. — Кажется, только сейчас я понял шутку про синяки в горле, — сипло выдохнул Ли, не замечая плотоядного взгляда альфы. — Природа оказалась к тебе слишком щедра, — заявил он, пытаясь прочистить горло. Подобный вульгарный разговор должен был стряхнуть с Ларса излишнее возбуждение, но в ход уже пошли феромоны, а значит, теперь ситуацией управлял не только разум, но и инстинкты. Джесси вновь наклонился к Ларсу. Альфа без стеснений запустил пальцы в блестящие волосы Ли и мягко подтолкнул омегу ближе к себе. Джесси не сопротивлялся, лишь уперся руками в бедра Ларса, тем самым не давая альфе толкнутся ему в рот глубже необходимого. Концентрация феромонов вокруг начала резко расти. Зеленые и черные вихри запахов, доступные исключительно Ларсу, кружили по небольшой раздевалке, скручиваясь в тугие спирали. Казалось, им было болезненно-тесно в небольшом помещении, и потому они устремлялись в щели между дверью и косяком и просачивались наружу не хуже воды из прохудившейся бутылки. Смесь запахов возбуждала даже больше физического контакта. Пока губы ползли по упругому стволу, оставляя за собой влажные следы, а горячий язык отображал на чувствительной коже беспорядочные росчерки, феромоны впитывались в кожу и накаляли ее до предела. Подтверждением этого являлось и возбуждение Ли, легко читавшееся сквозь тонкие брюки. Даже получая определенную помощь от Ларса, Джесси демонстрировал бойкую старательность. Его язык неустанно скользил по члену Ларса, повторяя путь набухших вен. Губы проскальзывали до головки, после чего всасывали член обратно вглубь горячего рта. Ли медленно набирал темп, увеличивая скорость, но уменьшая давление губ, скорее всего, потому, что начинал потихоньку теряться в собственном возбуждении. Феромоны стали настолько густыми, что их щекочущие прикосновения Ларс почти ощущал физически. Он видел, как зеленые щупальца липнут к его ногам и торсу, пока черные вихри кружатся вокруг омеги, создавая вокруг него что-то вроде ароматического кокона. Ларс видел, как Джесси с прикрытыми глазами втягивает в себя черные феромоны и начинает дрожать под их воздействием. — Ох, черт… — выдал Ли тихо, оторвавшись от Ларса и неуклюже плюхнувшись на пол. Кажется, собственное возбуждение почти лишило его способности шевелиться. А это значит что? …Это значит, что наступила моя очередь…