Нюанс

Ωх С самого открытия Альберт-холл в 1871 году, он являлся центром культурной жизни Лондона. Каждый уважающий себя ценитель искусства хотя бы раз побывал под его огромным стеклянным куполом. Льюис Стронг лишь однажды оказывался в стенах Альберт-холл. С родителями. Еще в школьные времена. Они приехали на оперу, и весь вечер Льюис, вместо того чтобы смотреть на сцену, строил глазки альфе двумя рядами выше. Он ведь не виноват, что опера оказалась страшно скучной, и ни пафосный зал, ни дорогие костюмы, ни наигранная восторженность на лицах зрителей не сделали ее интересней ни на йоту. То ли дело молодой альфа, который в ответ на томные взгляды Льюиса краснел как мак! В общем-то, на том единственном посещении данного места познания Стронга относительно Альберт-холл заканчивались. Поэтому пока Льюис ехал в такси, ему пришлось в срочном порядке подтягивать свою осведомленность относительно столь величественной постройки. Всю информацию, которую омега успел почерпнуть из интернета, он переработал в невинные фразы сценария, наспех написанного у него в голове. Случайным репликам предназначалось ненавязчиво показать как эрудированность омеги, так и его искреннюю заинтересованность искусством. В конце концов, уважающий себя омега должен быть созданием возвышенным, уметь созерцать и созидать, ценить красоту и создавать ее, пока альфа увеличивает свою власть, наращивает связи и утраивает капитал. Проще говоря, для того чтобы оставаться правдоподобным, Льюису следовало поменьше говорить и побольше вертеть головой. Они с Флоренс изящно избежали излишнего внимания фотографов (конечно же, по просьбе скромного омеги) и зашагали к главному входу, когда Льюис задрал голову и уставился на украшенный фреской фасад здания. Этот жест был таким же выверенным, как и все телодвижения Стронга до того. Не следовало останавливаться и разевать от восторга рот, Льюис же не какая-то там деревенщина. Так же не следовало уж очень активно скрывать свой интерес к фасаду, иначе часть сценария вылетела бы в трубу. Не следовало смотреть на фасад со знанием дела, но и совсем ничего не знающего строить из себя было нельзя. А кто сказал, что актерская игра — это легко? Нет, если ты играешь роль, ты должен просчитать все вплоть до ритма дыхания выпавшего тебе персонажа. Льюис для лицезрения фасада выбрал наилучшее место, подчеркнув свою отвлеченность от внешнего мира спотыканием на ровном месте. Учитывая, что Стронг уже продемонстрировал свою неуклюжесть на проезжей части, еще один эпизод трогательной неловкости не стал бы лишним. Льюис бы при этом очень к месту произвел впечатление человека, о котором следует заботиться. Альфы такое любят. Ни один высокомерный тип при деньгах не лишит себя удовольствия покровительствовать созданию слабому не столько в физическом плане, сколько в социальном. Это только в журналах писали, якобы альф интересует накачанная задница или пышный бюст омеги. Нет, настоящий кайф эти животные ловили от всепоглощающего доминирования. Значит, чем ты с виду слабее и ранимее, тем больше у тебя шансов загнать под каблук вульгарного идиота. Или идиотку… Флоренс подхватила Льюиса за талию, не дав ему в очередной раз рассыпать по дороге полевые цветы. Омега звонко ойкнул, после чего покрылся нежным румянцем глубокого смущения. Проходившие мимо аристократы кивали Пемброк и дарили Льюису заинтересованные взгляды. «Кто этот красивый незнакомец?» — читался вопрос на их хищных лицах. Немудрено. Все они друг друга знали. Более того, все друг с другом успели переспать и друг другу опостылеть. Новое лицо в змеином клубке аристократов привлекло бы внимание, даже будучи невзрачным. Если же это лицо не только новое, но еще и красивое, интерес к персоне мгновенно взлетал до потолка. — Прошу прощения. Я слишком неуклюж, — пробормотал Льюис себе под нос, делая вид, будто не замечает внимания вокруг. А вот от цепкого взгляда альфы, лишь нацелившейся на конкретного омегу, чужой интерес не укрылся. Высокий бета ринулся было к их парочке, но остановился в паре шагов от них, пришпиленный к полу взглядом тихо разгневанной Пемброк. А она хороша. Своего упускать не собирается. Льюис смел надеяться, что Флоренс не из числа навязчивых альф, которые даже после отказа еще месяц слали букеты к дверям квартиры. — Ничего страшного, — обратилась Флоренс к Льюису, не сводя колкого взгляда с попятившегося беты. А ничего у парня костюмчик. Он не из бедных, это уж точно. Пемброк, очевидно, была еще богаче. — Смею утверждать, что вас заворожила фреска? — Флоренс кивнула на фасад, попав в очередную ловушку Стронга. Ею действительно настолько легко управлять? Или это Льюис в волшебстве манипуляции стал настолько хорош, что никто не мог устоять перед его очарованием? Никто, кроме упрямого Монтгомери. К черту мальчишку с ирокезом! И к черту любовь! Они со Стронгом создали бы великолепный брак по расчету! Хватит упираться, дурак! — Да, простите, — Льюис улыбнулся. — Я лишь недавно вычитал, что над фреской цитируют фрагменты из библии. Столько раз бывал в Альберт-холле, а таких тонкостей не замечал, — пожал он плечами. — Библия? — Флоренс искренне удивилась, уставилась на фреску и прищурилась. — А ведь действительно! Пемброк не производила впечатление человека, перед сном зачитывающегося библией, а значит, и распознать отрывки из нее она не могла, но в игре на чувствах эта альфа знала толк. До Льюиса ей, конечно, было еще далеко. И все же классической тупоголовой плебейкой, мечтающей лишь о сексе и власти, назвать ее язык бы не повернулся. Они продолжили путь и вскоре оказались в огромном концертном зале, рассчитанном на пять с половиной тысяч человек. Льюис не считал себя сильно впечатлительным, но почему-то сегодня масштаб сцены действительно захватил его дух, так что восторг даже не пришлось играть. В то время, пока Флоренс, аккуратно взяв Льюиса под руку, вела его к своей ложе, по пути ей то и дело попадались давние знакомые. Каждый раз, прежде чем заговорить с кем-то из них, она извинялась перед Стронгом. Может, аристократы и пафосные ублюдки, но вот этого напыщенного, но в то же время элегантного воспитания у них не отнять. Льюис делал вид, будто рассматривает свой букет полевых цветов, но на самом деле ловил каждое произнесенное альфой и ее знакомыми слово. В основном они говорили о финансах, бирже, о компаниях, которые потеряли несколько пунктов в рейтинге, и подобной страшно скучной белиберде. Льюис уже было отчаялся выведать что-то полезное, когда удача все же решила обратить на него свой взор. — …Сперва я решил, что вы пришли в компании брата, — прогудел низкий голос немолодого беты, перед которым Флоренс вела себя сдержанно и даже слегка подобострастно. Видимо, у этого типа состояние сильно превосходило богатство Пемброков. Бета взглянул на Льюиса всего раз и будто бы сразу учуял породу Стронга «дворняжка», потому что все остальное время он не отводил взгляда от Флоренс, о существовании омеги будто бы и вовсе позабыв. — После венецианского бала я смел надеяться, что столь прекрасное создание будет чаще радовать нас своей компанией, — улыбнулся он, обнажая желтые зубы. Льюис еле сдержался, чтобы не фыркнуть. Бете было не меньше шестидесяти, и он достаточно вульгарно для аристократа указывал на свой интерес к конкретному омеге. Стронг не считал чем-то ужасным брак по расчету, но порицал большую разницу в возрасте. Как-то он пытался встречаться с альфой за пятьдесят. Льюиса не оставляло ощущение, будто он проводит время с отцом. Все бы ничего, но когда подобные мысли приходят даже в постели… фу! Какая гадость! — Дуайт… замкнутый, — выдохнула Флоренс, явно затратив секунду для того, чтобы подобрать нужное слово для оценки характера младшего брата. Замкнутый? У Льюиса после встречи с тем парнем сложилось иное впечатление. Агрессивный. Неконтролируемый. Своенравный. А не замкнутый, черт бы вас побрал. Флоренс врала. Впрочем, в этих заскорузлых семейках любого вида норов омеги строго порицался. Ох, дорогуша, если между нами действительно что-то будет, с моим своеволием тебе придется смириться. А иначе катись в ад. — Это я уже понял, — кивнул бета, то и дело потирая украсившую его грудь золотую брошь с драгоценными камнями. Льюис посчитал ее дорогим, пропитанным нафталином кичем, которому место в музее, а не на столь шикарном костюме. — И все же я бы настоял на повторной встрече. — Если таково ваше желание, встречу я организую, но не в ближайшее время. Прямо сейчас Дуайт познает очарования сфагновых болот, — заявила Флоренс с учтивой улыбкой. Льюис еле сдержался от смешка. Вот и проговорилась. Ха. Стронг как-то имел глупость встречаться с ботаником. В постели этот умник был ужасен, зато успел рассказать Льюису кучу всякой дребедени, которая, оказывается, была не так уж и бесполезна. Именно благодаря этому нерадивому любовнику Стронг знал, что сфагновыми болотами называли те, что питаются дождем. Для их формирования требовались определенные условия, которые имелись в Шотландии, северной Ирландии и побережье залива Моркамб на севере Англии. А теперь внимание, вопрос. Много ли поместий Пемброки имели в этом заливе? Льюис не сомневался, что одно-единственное. — Прошу прощения, я оставлю вас на пару минут? Мне необходимо припудрить носик? — коснувшись локтя Флоренс, тихо выдохнул Льюис. Ему следовало как можно скорее вывалить на Хью информацию о возможном местонахождении Пемброка. …Это, естественно, не означает, что я не пойду на сам концерт. Отнюдь. Возможно, я даже соглашусь на ужин… Ωω К моменту, когда ищейка вернулся в душное темное помещение, Дуайт уже пришел в себя. Нахлынувшая течка должна была выбить его из колеи, но почему-то возымела полярно иной эффект. Лишь возбуждение спало, и Пемброк с удвоенной силой поверил в себя. Он здесь не останется. Он сбежит. У него получится. Гарсия, как ни удивительно, исполнил два из трех пожеланий Дуайта, а именно: альфа принес пленнику закупоренную банку кока-колы и вычищенное ведро, щедро засыпанное внутри содой. Дабы не терять лицо сломавшейся жертвы, Дуайт тихо поблагодарил шестерку отца, при этом продолжая вжиматься в дальний угол комнаты. Пемброк понимал, что вся его темница с пола и до потолка насквозь пропиталась половыми феромонами, которые не выветрятся отсюда еще очень долгое время. Оставалось надеяться на выдержку Хосе. Впрочем, пустые глаза альфы не выражали даже искры интереса к Дуайту. Если подумать, они не выражали вообще ничего, как если бы Гарсия был и не человеком вовсе, а лишь филигранно выверенным механизмом. Дуайт подозревал, что ищейка являлся психопатом или социопатом. Таких альф половые феромоны не привлекали. Их возбуждали феромоны страха и вонь крови. Ищейка забрал пустой поднос из-под еды и вышел из комнаты. Прежде чем захлопнуть за собой дверь, он окинул обнаженного омегу подозрительным взглядом, как если бы чуял, что тот что-то замышляет. Мужчина покачал головой, при этом показав Дуайту знак из языка жестов. «Без фокусов» — означало его послание. Омега постарался не впадать в панику, но тело его все равно покрылось мурашками. Ищейка оставался слишком внимательным и не поверил игре Дуайта в жертву? Немудрено. Между ними за столько лет произошло достаточно стычек для того, чтобы мужчина воспринимал младшего Пемброка всерьез. Однажды омега сломал ему своим трубным ключом палец на левой ноге, а в другой раз попробовал скинуть его с лестницы (безуспешно). Каждый раз, когда отец внезапно воспоминал о существовании Дуайта, Гарсия перевоплощался в навязчивую няньку, перед которой ставили задачу во что бы то ни стало позаботиться о Пемброке. В этой формулировке таились личные пожелания отца подавить сына, выбить из него непокорный дух и превратить в удобный инструмент для заработка денег. Даже если Гарсия точно знал, что именно задумал Дуайт (что сомнительно), Пемброку все равно следовало испробовать все возможные способы бегства. Или, точнее, единственный способ, который пришел ему в голову. План был пугающе простым и потому казался несерьезным. Но лучше так, чем сидеть сложа руки и жалеть себя. К черту жалость. К черту отца. К черту всех вонючих альф. Всех, кроме Монтгомери. Выждав минут двадцать, Дуайт поднялся с пола и медленно побрел к кольцу, к которому крепилась цепь его ошейника. Эта цепочка ограничивала движения омеги. Даже если бы сейчас каким-то чудом дверь его темницы внезапно распахнулась и проход оказался свободен, Дуайт все равно не смог бы убежать из-за этой цепи. Значит, первым делом следовало избавиться от нее. Вот только как, когда наросты ржавчины на ней не давали добраться до старых анкерных болтов? Пемброк впервые в жизни мысленно поблагодарил свою маму, которая даже после происшествия с Вероникой не теряла надежды сделать из Дуайта идеального домохозяина, которому следовало положить жизнь, угождая гипотетическому альфе и многочисленным совместным детям. — Знаешь, что лучше всего убирает ржавчину? — мама выглядела хрупкой, маленькой и напуганной каждую секунду своей жизни. Дуайту она напоминала тех маленьких собачек, которые всегда дрожали и чуть что ходили под себя. Может, отец своими необдуманными решениями и толкнул семью в финансовую пропасть, но так было не всегда. Да и финансовая пропасть для аристократов — это совсем не то же самое, что эта же пропасть для обычного человека. Не стоило и сомневаться, что сбережений и недвижимости на данный момент все еще хватало для того, чтобы всей семьей прожить спокойную обычную жизнь, не потратив и дня на работу. Другое дело, что обычная жизнь никого бы, кроме Дуайта, не устроила. Как вообще можно жить, не покупая каждый вечер новое портмоне от Louis Vuitton? Тем смешнее было наблюдать, как мать, будучи такой же аристократкой, сама моет посуду, хотя в доме имелась прислуга и посудомоечная машина, сама справляется со ржавчиной, вытирает пыль и предпринимает попытки готовить еду. Виной всему отец. Дуайт про себя называл это бытовым терроризмом. Отец любым словом или поступком заставлял мать чувствовать себя ничтожной и давал ей даже меньше прав, чем прислуге, которая за свою работу хотя бы получала деньги. Мать четырех его детей воспринималась им как отброс. Красило ли его это? Отнюдь, ведь по его же собственной логике он женился на мусоре. — Почему ты не уходишь? — Дуайт задавал маме этот вопрос не единожды, пусть и понимал, что просто уйти от отца у женщины не выйдет. Может, Пемброк-старший и не любил супругу и даже в некоторой степени ею пренебрегал, но это еще не означало, что он отпустил бы ее. Дуайт предполагал, что отца оскорбляла одна только мысль о том, что мама наконец-то будет счастлива. Нет, не так. Что мама больше не будет страдать. Это еще не счастье, но уже нечто вопиющее. Мама каждый раз при озвучивании сыном вопроса об уходе бралась паниковать и озираться, будто боялась, что Дуайта кто-то услышит. Убедившись, что лишних ушей нет, она начинала со слепой верой в собственные умозаключения расписывать ему, что каждый омега должен найти своего альфу и никак иначе. — Ты же не хочешь остаться один?! — всплескивала мама руками, а Дуайт не понимал, в чем проблема. Одному жить куда проще. Ты ответственен исключительно за себя. Тебе не надо ни под кого подстраиваться. Тебе не надо искать компромиссов. Ты делаешь что хочешь, и тебе не требуется отчитываться, объяснять, оправдываться. Перед Хью оправдываться не требовалось. До недавнего времени Дуайт был уверен, что одиночество равно свобода. Но оказалось, что далеко не все взаимоотношения висят на тебе тяжелым грузом. В действительности, можно оставаться свободным, даже отказавшись от одиночества. Пемброк мотнул головой, отгоняя поток бессвязных мыслей, льющихся ему в голову одна за другой. За разрозненными размышлениями и воспоминаниями он успел отойти от первостепенной идеи. С чего все началось? Ах да… Мама. Мама спросила: «Знаешь, что лучше всего убирает ржавчину?», а затем показала Дуайту несколько бытовых фокусов. Так что Пемброк знал, что в уборке ржавчины может помочь кока-кола. Да-да, средство великолепное. И сода. И лимонная кислота. Последнего Дуайт не получил, но он и не рассчитывал, что ему выдадут весь список возможных ингредиентов. Честно говоря, он думал, что щедрость Хосе ограничится содой. Ее бы пришлось мешать с водой. Или мочой. Не самые приятные эксперименты, но Дуайт решил, что выберется, несмотря ни на что. Сейчас было наихудшее время для пробуждения брезгливости. Гарсия оказался великодушнее. Теперь в распоряжении Дуайта имелась и сода в ведре, и кока-кола в банке. И упускать своего Пемброк не собирался. …Хосе Гарсия Перес еще узнает, с кем в нашей семье не следует связываться на самом деле… Ω В комнате для переодеваний имелась кушетка, на которую Джесси благополучно и улегся. Не без помощи Ларса и его феромонов, естественно. Омега старался держать глаза открытыми, потому что как только он их закрывал, все его тело превращалось в антенну, которая вместо электромагнитных волн ловила альфьи феромоны. Ощущение было странным. Под аккомпанемент свистящих от натуги фильтрационных кондиционеров, воздух будто бы вибрировал от ароматов. Увидеть этого Джесси не мог хотя бы потому, что не был синестетом, как Ларс. Но «не видеть» не означало «не чувствовать». Эмоции и тактильные ощущения мешались в единый коктейль, плавая в котором Джесси плохо понимал, что есть что. Он чувствовал обнаженной спиной мягкость кушетки, а подмышками — легкое трение из-за задранной к груди одежды. Он чувствовал холодные длинные пальцы, скользящие по его бедрам и увлекающие за собой лишние элементы одежды омеги. Горячие влажные губы ниже пупка, касания которых разжигали внутри Джесси все более сильное пламя возбуждения. Пока еще Ли получалось контролировать эмоциональный огонь, пусть с каждым новым прикосновением контроль над ним слабел все больше, а значит, в любой момент пламя могло заполнить Джесси всего без остатка, выжигая из его головы и стыд, и любые другие ограничители. Но помимо губ и пальцев Джесси ощущал и нечто иное. Запястья его рук, которые омега скрестил над головой, будто бы сжимали невидимые оковы. Ли чувствовал, как феромоны альфы подавляют его, затягивая в воронку бешеных, бесконтрольных животных инстинктов. Крупица разума продолжала балансировать над эмоциональным и тактильным штормом лишь потому, что Джесси не был готов полностью отпустить ситуацию. Ларс продолжал нести статус «нестабильного», а значит, в любого вида утехах один из них (омега) был вынужден оставаться в условной трезвости ума. Джесси даже возгордился тем, какой он осознанный и ответственный, но ровно до момента, пока альфа не толкнулся в него, одним махом разрушая все телесные и ментальные преграды и на секунду лишая омегу возможности дышать. Из Ли вырвался звонкий стон, и он невольно ухватился руками за край кушетки, чтобы не слететь с нее под альфьим напором. Ларс навис над Джесси и уставился на него почерневшими глазами, в которых не получилось бы различить, где заканчивалась радужка и начинался зрачок. Джесси подумалось, что двумя месяцами ранее он бы такого альфьего взгляда испугался, но с того времени утекло много воды. — Полег… че… — выдохнул Ли сквозь плотно сжатые зубы. Он чувствовал внутри себя сильную пульсацию, которая прокатывалась по всему его телу и возвращалась к эпицентру осязания, наращивая эмоциональные и тактильные ощущения внизу живота. Джесси понимал, что его мозг обманут. Что по большей части он тонет во впечатлениях, которые его заставляют переживать феромоны, так как Аргайл оставался для Джесси великоват, что не могло полностью избавить Ли от неприятных ощущений как минимум в начале процесса. Но феромоновое одеяло сегодня казалось даже плотнее обычного. Оно кружило голову и требовало скорейшей разрядки, заглушая любые неприятные ощущения и обостряя даже незначительные нотки наслаждения. «Расслабься и прими его всего без остатка, — навязчиво крутилось в голове омеги помимо его воли. — Давай же!» Джесси всхлипнул от единственного глубокого толчка. Ниже живота до того тугой узел сжался с такой силой, что возбуждение стало почти болезненным. Ли хотел было поторопить Аргайла, но губы его оказались в плену грубого альфьего поцелуя. Горячий язык прошелся по небу и скользнул глубже, лишая омегу возможности издать даже звук. Джесси безвольно замычал, когда Ларс возобновил движение бедрами. Тело и эмоциональный фон омеги окончательно слились в единое целое, заставив Ли чувствовать себя балансирующим между жизнью и смертью. Сознание то и дело проваливалось в кротовые норы слепого вожделения; стоны, не получив выхода, резонировали с окружающей средой; мышцы скручивало от нарастающего давления. Джесси запустил пальцы в волосы альфы и с силой сжал их, притягивая его к себе еще ближе, будто даже в положении полного единения Ли все еще было недостаточно Аргайла. Скользящие проникающие ощущения выжигали тело изнутри. Ли, сам того не осознавая, нетерпеливо насаживался на член Ларса, обуреваемый до того им неведомой жадностью. Возможно, такой напор со стороны омеги напугал бы альфу. Любого другого, но не Ларса, конечно же. Аргайл и сам плавал между сознательным и тотальным бессознательным. Из Ли вырвался стон разочарования, когда давление внизу резко схлынуло, но возмутиться он не успел. Ларс подхватил омегу за талию и перевернул его на живот с такой легкостью, будто Джесси был не тяжелее тряпичной куклы. Альфа слегка не рассчитал силу, потому от падения грудью на кушетку Джесси невольно подавился воздухом. Но уже через мгновение неприятные ощущения сменились новой волной бесконтрольного возбуждения и необузданной страсти. Ли уперся лбом в кушетку, пытаясь унять дрожь предвкушения во всем теле. Желанная наполненность пришла уже через мгновение резким проникающим взрывом, заставившим омегу заскулить и невольно закусить нижнюю губу. Подошвы ботинок заскользили по полу, когда Джесси попытался приподняться под напором альфы, весившим минимум в два раза больше его самого. Конечно же, у Ли ничего не получилось. Все, что омега мог в своем положении, это принимать чужие ласки и дрожать от бесконечного ощущения пальцев на плечах, спине и бедрах. Эта пытка удовольствием могла бы длиться вечно, если бы не порывистые действия Аргайла. До того нависавший над хрупким омегой альфа резко выпрямил спину, ухватил Джесси за бока и в очередной раз толкнулся в него, вместе с тем заставив омегу податься в его сторону. От глубины проникновения у Ли буквально посыпались искры из глаз. Тело свело резкой судорогой, а узел возбуждения внизу живота будто бы лопнул и растекся по телу омеги содрогающим конечности удовольствием. Ли излился на многострадальную кушетку, застонав в голос и сжав пальцы с такой силой, что ногти наверняка оставили на ладонях глубокие борозды. За сумасшедшим блаженством должно было прийти резкое облегчение. Так обычно и случалось. Но не сегодня. Ларс не сбавил темпа даже после того, как Джесси кончил, тем самым заставив его вновь и вновь переживать остроту пикового экстаза. Вторая волна. Третья. Четвертая. — Ст… стой… — взмолился Ли, не уверенный, что может пережить все нарастающие бешеные ощущения. Хотя альфа и казался полностью поглощенный инстинктами, но к словам омеги он прислушался незамедлительно. Движение прекратилось, осталась лишь твердая пульсация глубоко внутри. Джесси, до того неосознанно приподнявшийся над кушеткой, рухнул на нее лицом вниз и дал себе возможность отдышаться. Он чувствовал нетерпение альфы. Аргайл, подобно дрессированному псу, которому на нос положили кусочек колбасы, ожидал разрешения продолжить. Джесси знал, что гипотетически Ларс может сорваться в любой момент, но предпочел верить в альфу и его силу воли. С горем пополам, но с таблеток Ларс слез. Теперь ему требовалось научиться контролировать свои желания. А кто еще ему в этом поможет, если не его омега? В конце концов, первичное удовлетворение Джесси получил, а значит, можно было дать волю фантазии и немного подразнить Аргайла. — Выйди из меня, — потребовал Джесси, и альфа с заминкой, но подчинился. Неожиданная свобода заставила Ли выдохнуть. Джесси медленно повернулся к выжидающему Аргайлу. Альфа сидел на полу перед кушеткой. Налитый кровью член блестел от омежьей смазки, оставаясь в полной боевой готовности. Прозрачно-белый латекс презерватива выглядел натянутым до предела, что несло определенную опасность, но сейчас Джесси думал об этом в последнюю очередь. Упиваясь своей возможностью диктовать альфе в постели свои правила, Ли улегся на кушетку и раздвинул ноги, но лишь альфа шелохнулся, и омега жестом попросил его замереть. — Нет. Не шевелись. Смотри, — потребовал Ли, опуская руки к своему паху. После бурного оргазма возбуждение схлынуло, но общая напряженность в теле не развеялась. Такое бывало, когда организму было недостаточно уже полученных ощущений. В этом случае вернуть себе возбуждение не составляло труда. Но Джесси не хотелось, чтобы второй раз прошел так же стремительно, как первый. Ему хотелось немного помучить нетерпеливого альфу. Джесси положил голову на кушетку, уставился в потолок и опустил руки к паху. Пальцы скользнули по расслабленному члену и ушли ниже к влажному податливому отверстию. Ли не увидел, но услышал, как альфа тихо выдохнул сквозь клыки, когда пальцы Джесси скользнули внутрь. Тело отдалось расслабленной негой. Пальцы приносили куда меньшее давление, чем альфий член, но в данном случае это было даже лучше. Ли взялся издевательски медленно ласкать себя, не стесняясь выдыхать в окружающую среду тихие стоны. Было затухшее вожделение вновь начало нарастать. До того лопнувший узел впечатлений взялся формироваться внизу живота с новой силой, с каждым движением пальцев разрастаясь и усиливаясь. Кровь ринулась обратно к омежьему члену, который на фоне альфьего выглядел смехотворно, но отлично отражал вновь пришедшее к Джесси возбуждение. Ли вздрогнул, почувствовав горячее дыхание у своих бедер. Он приподнялся и увидел, что альфа приблизился к нему. Аргайл все еще не прикоснулся к нему даже пальцем, но теперь сидел впритык к его бедрам. — Только без грилзов, — дал Джесси разрешение, не забыв озвучить условие. Укусы с грилзами болели сильнее и заживали дольше. К черту насадки на альфьи клыки. Аргайл не любил расставаться с грилзами, но прямо сейчас стянул их с зубов и бросил к своей одежде одним выверенным нетерпеливым движением. В следующее мгновение альфьи клыки вспороли кожу омеги и вошли глубоко в плоть бедра Джесси прямо рядом с его пахом. Альфий яд почти мгновенно притупил боль и внес свою лепту в общее нарастающее возбуждение. Джесси убрал руки за голову, чувствуя, что иначе неосторожными движениями доведет себя до пика самостоятельно. Вряд ли Аргайл придет от этого в восторг. Ли расслабился и позволил яду и феромонам затуманить его разум. Аргайл продвинулся дальше. Каждый укус оказывался все ближе к желанному. Но альфа по-прежнему не делал ничего более. Он ждал разрешения, догадался Ли. На губах Джесси появилась удовлетворенная улыбка. — Сделай это, — выдохнул Ли еле слышно. Он ожидал, что альфа тут же набросится на него, прижмет его к кушетке и начнет остервенело вбиваться в его тело до тех пор, пока не достигнет разрядки. Ларс вместо этого ухватил омегу за талию и потянул вниз с кушетки на себя, буквально усадив Ли на свой твердый член. От медленного, глубокого проникновения омега невольно сжался, вцепившись руками в шею альфы и дрожа всем телом. В таком положении большой амплитуды движения добиться бы не получилось. Но Аргайлу этого было и не надо. Пока Джесси оставался обезоружен своим положением, клыки Ларса вспороли кожу у его ключицы. Ли невольно вжался в Аргайла, пытаясь начать приподниматься на коленях. Новый виток выжигающего изнутри возбуждения накрыл его, лишая способности мыслить. Клыки выскользнули из тела, и Джесси по желанию альфы откинулся на кушетку. Твердый каркас впился в спину, но Ли едва ли заметил эту мелочь, ведь альфа, приподняв его задницу, начал мучительно медленно толкаться в него, каждым движением будто бы тщательно ощупывая Джесси изнутри. Стоны, срывавшиеся с пересохших губ омеги, медленно наращивали темп и громкость. Мир перед глазами помутнел. Воздух будто бы намертво сплелся с половыми феромонами альфы и омеги. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания, а пальцы сами собой царапали плечи альфы. Аргайл не ускорялся, предпочитая делать толчки не ритмичнее, а сильнее. С каждым новым движением Джесси все больше казалось, что его не столько трахают, сколько вбивают в него гвоздь. Медленно, но планомерно и исключительно эффективно. Из-за того, что альфа не ускорялся, пик ощущений подползал так же медленно, но оказался даже оглушительней прежде пережитых ощущений. Джесси невольно выгнулся назад, коснувшись затылком мягкой сидушки кушетки. Оргазм добрался до кончиков его пальцев и заставил его невольно вздрогнуть, а с губ сорвался уже не столько стон, сколько удовлетворённый вопль. …нас больше никогда не пустят в этот магазин… Αα Хью вошел в широкое помещение, и вспышки фотоаппаратов тут же ослепили его. Альфа поморщился и невольно прикрыл лицо рукой, морально готовясь к предстоящей пытке. Полчаса назад журналисты, которые с таким упрямством сидели у ворот в поместье Монтгомери, были пропущены внутрь. Комнатой для импровизированной конференция выступила семейная библиотека. Хью и слова сказать не успел, а провокационные вопросы уже посыпались со всех сторон как из рога изобилия. Журналисты с виртуозностью фокусников умело оскорбляли Хью точно выверенной постановкой вопросов. К счастью, Монтгомери чувствовал себя довольно отвратительно и ментально, и физически, чтобы не найти в себе сил для бурной реакции на чужую безосновательную злость. Сильнее головы у Хью болела разве что рука. Тело его бросало то в жар, то в сотрясающий конечности озноб. Хью надеялся, что все симптомы заболевания тут же пройдут, лишь он погасит вышедший из-под контроля скандал. — Всем добрый вечер, — выдохнул альфа тихо, но четко. Он не собирался строить из себя жертву и не торопился тупить взгляд и расшаркиваться в извинениях. Он встал перед столом, на который выставили сотни записывающих устройств, проигнорировав наличие кресла. Одна лишь фраза с его стороны тут же стала поводом для новых нападок, которые Хью выдержал стойко, не проронив ни слова. — Вы нашли в себе мужество пересмотреть приоритеты? — Каковы ваши ощущения после того, как вас прижали к стенке? — Результаты анализов получены? Вы позволите людям знать правду? Хью невольно прикусил щеку с внутренней стороны. Прямо сейчас физическая боль воспринималась им, как пилюля трезвости. Лишь эмоции пытались прорваться сквозь уставший разум, и боль тушила их, давая понять, кто здесь главенствует. Шквал вопросов продолжался минут пятнадцать. Журналисты перебивали друг друга, выкрикивая вопросы и обвинения и без устали тыча Хью в лицо микрофоны. Альфа молчал. Он уже один раз поддался эмоциям, и вот к чему это привело. Ладно бы, конфликт коснулся исключительно его. Но страдали родители. Семейный бизнес. Усилия тысяч людей, которые работали на Трэнтонском ипподроме Монтгомери. Уход королевских скачек был не просто ударом по репутации. Хью было не пятнадцать, он больше не мог позволить себе смотреть на ситуацию поверхностно. Развалился бы бизнес родителей из-за того, что семья потеряла бы покровительство королевской семьи? Нет. Были бы финансовые потери? Да. Ввергли бы эти финансовые потери семью Монтгомери в кошмарную нищету? Конечно, нет. Но потребовалась бы оптимизация рабочих процессов. «Оптимизация» — под этим красивым словом обычно скрывалось куда менее симпатичное «сокращения». Да. Первое, что сделают менеджеры ипподрома — это сократят издержки. И не в последнюю очередь это коснется работников ипподрома, людей, которые там работали годами, если не десятилетиями. Получалось, что за косяки Хью должны были платить ни в чем неповинные люди. Монтгомери не просто выбирал между своей мечтой и семейной честью. Он противопоставлял свои желания жизням других людей, ведь для многих работников ипподром был их домом, их единственным средством к существованию, их возможностью выживать в жестоком конкурентом мире. Нет, Хью принятое решение далось нелегко. Он никогда не мнил себя героем и не стремился к жертвенности, и все же… — Все вы наверняка задаетесь вопросом относительно этой пресс-конференции, — выдохнул Хью, когда журналисты прекратили галдеть. Одна фраза, и домашняя библиотека вновь потонула в чужих голосах. Хью делал медленные вдохи и выдохи, мысленно считая до пяти. Стараясь игнорировать чужие вопли, Монтгомери настолько сконцентрировался на себе, что начал улавливать собственный пульс. Сердце, несмотря на видимое спокойствие альфы, тяжелым булыжником ритмично билось в груди. Журналисты не с первого раза, но все же поняли, что Хью будет говорить лишь в момент, когда все они возьмутся сохранять тишину, и никак иначе. К этому моменту прошло уже минут двадцать, и в помещении из-за большого количества людей стало душно. Хью смахнул со лба капельки пота и продолжил свою скупую на эмоции, но витиеватую в плане формулировок речь. Ему пришлось принести извинения за резкие слова, которые он позволил себе на первой пресс-конференции, после чего Монтгомери во всеуслышание объявил, что снимает свою кандидатуру со скачек. То, к чему он так долго стремился и готовился, ускользнуло прямо из-под носа по причинам пока Хью неведомым. Но он пообещал себе разобраться в этой ситуации… конечно, уже после того, как отыщет Дуайта. После скупой речи Хью собирался сразу же уйти, но гвалт журналистов дал альфе понять, что стервятникам его речи оказалось мало. Они требовали подробностей ситуации и настаивали на том, чтобы Хью признался в употреблении допинга и не просто снялся с текущих скачек, но не выходил на поле в роли жокея больше никогда. Хью в ответ как заведенный повторял быстро всем опостылевшее «без комментариев». Ему хотелось, чтобы это дерьмо, наконец, завершилось. Альфе казалось, что этот омерзительный день уже ничто не спасет, когда на его телефоне неожиданно вспыхнуло сообщение от Стронга. Льюис: Твой мальчишка на севере Англии. Знаю, это не так уж и много. Но не так уж и мало! Ты мой должник. Хью невольно улыбнулся телефону, тем самым перевозбудив и без того перевозбужденную толпу журналистов. …Если твоя наводка правдива, я без понятия, как тебя отблагодарить, Льюис… а, впрочем, нет, погоди… Идея имеется!..