Нюанс

Αω В последнее время больничные коридоры стали для Уилла едва ли не привычнее квартиры Купера. С этим пора было кончать. Они с Оливером сидели здесь уже битый час, впитывая кожей запах хлорки и медикаментов и вздрагивая от неприятного лязга, то и дело прокатывавшегося по общему залу. Хотелось поскорее покинуть враждебную зону, но Гровенор и Купер оставались на месте в ожидании вердикта врачей относительно состояния несносного старикашки. Уильям вообще не горел желанием тащиться в госпиталь, но парамедики, приехавшие на вызов, вцепились в него мертвой хваткой, настояв на сопровождении. Больничная суета вкупе со скрипучей стерильностью под ногами здорово давила на виски. Уилл ерзал, пытаясь пристроить затекшее тело, но больничные стальные кресла, казалось, проектировали инквизиторы: они годились для чего угодно, только не для долгого ожидания. Вдобавок Гровенора не покидало зудящее чувство, что каждый проходящий мимо санитар или посетитель косится на него с немым упреком. — Тебе пора завязывать, — негромко заметил Купер. Он одарил Гровенора мимолетной, понимающей улыбкой и всунул ему в руку картонный стаканчик с обжигающим, горьким кофе. Минутой ранее Олли отошел, чтобы побеседовать с Олдридж. Учитывая, что ее вопли Гровенор слышал даже с конца коридора, начальница бригады не сильно обрадовалась сложившейся ситуации. — Завязывать с чем? — Уилл нахмурился, чувствуя, как пар щекочет нос. Аромат напитка временно отвлек от запаха медикаментов. — Испускать феромоны. У тебя сейчас аура разъярённого гризли. Так себе настрой в стенах больницы. Гровенор вздрогнул. Он украдкой принюхался к собственному запястью, но, разумеется, ничего не почувствовал. Запах — что для омег, что для альф — оставался почти неразличимым для самого владельца. — Я был уверен, что держу запах под контролем… — Гровенор тяжело вздохнул, сделал глоток обжигающего кофе и уставился на свои ладони, словно надеялся увидеть в линиях жизни молекулы собственного аромата. Вот бы обладать синестезией, как Ларс. Тогда бы Уилл не гадал, а видел масштаб катастрофы в каких-нибудь багровых или черных тонах. — Как думаешь, зачем нас попросили остаться? — спросил он, отчаянно пытаясь увести мысли Оливера от своих гормонов. Было страшно признаваться в том, что Уилл, кажется, терял контроль над своим ароматом. Такого с ним еще не случалось. Запах сочился сквозь поры вопреки воле. Хреновый расклад. Если Гровенор продолжит благоухать, как боец ММА после десяти раундов, к вечеру он вернется в эту больницу уже не как свидетель, а как пациент, ибо сторонние альфы такой аромат терпеть не станут. — Может, решили, что Уотсон — наш любимый дедушка? — хмыкнул Купер. В этот момент двери в конце коридора с шумом распахнулись. Из них вышел один из тех медработников, что грузили старика в машину. Уилл уже приготовил дежурную вежливую улыбку, но она застыла на губах, когда следом за медиком в холл плавно вплыл констебль. Бета коротко кивнул в сторону Уилла. Пульс Гровенора мгновенно сорвался на галоп, оглушительным набатом ударив в барабанные перепонки. — Мне это не нравится, — выговорил Гровенор хрипло. Полицейский двинулся в их сторону. В восприятии Уилла мир словно замедлился. Уверенная походка. Хищный, цепкий взгляд. Руки мужчина положил на пояс в опасной близости от кобуры с пистолетом. — Наверняка это всего лишь плановая проверка, — пробормотал Оливер, но уверенности в его голосе было меньше, чем в прогнозе погоды на завтрак. — Добрый вечер. Сержант Смит. Юго-восточный полицейский участок, — отчеканил офицер. Его темно-карие глаза сканировали их, как рентген. Приблизившись к Гровенору, сержант едва заметно дернул ноздрями и поморщился, словно наткнулся на невидимую стену. Однако, переведя взгляд на Оливера, он заметно смягчился. — Не сочтите за труд, подержите это во рту, — Смит протянул Уиллу герметичную упаковку с тестом на наркотики. — Прямо здесь? — вырвалось у Уилла. — Именно здесь, — кивнул полицейский. — На каком основании? — На основании того, — сержант чеканил каждое слово, — что у медперсонала данной больницы есть веские причины полагать, что приступ мистера Уотсона был спровоцирован неестественным, агрессивным всплеском феромонов. Будь вы доминантом, и вопросов бы не возникло. Но вы не доминант, верно? Гровенор похолодел. Так. Что он знал о британском законодательстве? Примерно ни хрена. Как ему в таком случае поступить? Уилл не имел ни единой идеи. Позвонить родителям, чтобы очередным позором разбить матери сердце? — Мне нужен адвокат? — холодно бросил Уилл. — Это напрямую зависит от того, что именно сейчас циркулирует в вашей крови, — парировал Смит, растягивая губы в ослепительной, торжествующей улыбке. Все в нем буквально кричало о том, что он уже вынес Уиллу приговор. Журналисты сойдут с ума от восторга. Уилл выхватил полоску из рук полицейского, с сухим треском разорвал пластик одноразовой упаковки и сунул наконечник теста в рот. …хочу как можно скорее стереть это самодовольство с твоей лощеной рожи, злобный ублюдок… Αα Хью плыл по реке обжигающего кипятка. Пар застилал глаза, а по берегам, в бесконечных полях, задыхаясь от скачки, неслись призрачные кони и гончие. В этом мареве была и мать — как всегда суровая, в шелковой рубашке, застегнутой на все пуговицы, она сквозь клыки цедила слова, как яд: — Сколько раз я должна повторять: прекрати рисковать жизнью из-за чужой глупости! — А я ему говорила! — поддакивала матери Эн — первая любовь Хью. Низенькая, пышногрудая омега, которая была старше Монтгомери на несколько лет. Она помогала ему подтянуть английскую литературу перед поступлением в университет. Ох, как он страдал, когда признался ей в чувствах, а получил от ворот поворот. — Со школьниками не встречаюсь, — сказала как отрезала Эн. — А уж с людьми с синдромом спасателя — тем более. Отношения с такими святошами — эмоциональная каторга. — С синдромом спасателя? — не понял тогда Хью. — Что это? — Самая отвратительная человеческая черта, по моему скромному мнению, — заверила его Эн, чтобы больше никогда не появиться в жизни Хью. Ее слова о синдроме спасателя почему-то обожгли Монтгомери даже глубже, чем бескомпромиссное «нет». Хью не сразу взялся изучать данный вопрос. Ему потребовалось время, чтобы продраться сквозь дебри психологии и признать: его благородство — лишь яркий фасад тлеющего здания. За каждым «героическим» жестом стоял человек, плохо понимавший, что он делает и какова истинная цель его поступков. Смирение с правдой оказалось максимально болезненным, но осознание проблемы — это ведь первый шаг к ее решению, не так ли? Синдром спасателя со стороны частенько выглядел бескорыстным самопожертвованием, но на деле оказывался деструктивной моделью поведения, которая оставалась одинаково опасна и для спасателя, и для того, кого этот спасатель стремился уберечь. Самым сложным для Хью стало признание себе в том, что не в последнюю очередь он делает те или иные поступки не из гуманистических побуждений, а для получения всестороннего одобрения и ощущения своей значимости. Казалось бы, зачем Монтгомери чье-то признание? Он богат, красив, молод, умен. У Хью было все. Так откуда вдруг такая стойкая потребность в похвале? Альфа потратил на рефлексию месяцы, пока наконец не вспомнил один момент из детства. Ему было семь лет. Родители водили его в пони-клуб, и по его же желанию записали его на турнир для начинающих. Дети на пони должны были преодолеть ряд препятствий. Это сейчас подобный конкурс казался лишь ничего не значащим развлечением. Но когда тебе семь, все выглядит совсем иначе. Хью готовился по мере детских сил, но получилось так, что на конкурсе он набрал меньше всех баллов. Оказался первым с конца. Он видел, как на пьедестал победителей поднимались другие дети. Как зал, полный исключительно родителей конкурсантов, аплодировал им, как детям выдавали медальки из супермаркетов и леденцы в виде лошадок. Хью подкосило не то, что он оказался на последнем месте. По нему ударили последствия оного. В начальных классах Хью посещал частную школу, и только когда подрос, уехал в Алтонский колледж. Частная школа — удовольствие сомнительное, особенно если в ней учатся капризные дети самых богатых и могущественных людей страны. — Эй, Монтгомери, это правда? — помнится, рыжий мальчик с россыпью веснушек на лице на пару лет старше самого Хью так сильно толкнул его, что маленький Монтгомери нелепо шмякнулся на пол и разбил себе коленки. Старший даже бровью не повел. Вместо извинений, мальчик открыл статью, которую Хью пока еще не мог прочитать, потому что просто не умел этого делать. — Знаешь, что тут написано? — ликовал рыжий мальчик. — Что сын владельцев ипподрома оказался последним в конкурсе! Какое позорище! — радостно воскликнул он. Над Хью потешались все годы учебы в начальной школе. Его называли неудачником, который не заслуживает фамилии Монтгомери. — Эй, Хью, а может, ты приемный? — Блин, я бы на твоем месте уже провалилась от стыда сквозь землю! — Папа говорит, что на тебе природа отдохнула! Знаешь, что это значит? Да, позже Хью неожиданно вытянулся, неожиданно стал альфой, неожиданно начал побеждать на скачках. Но делал ли он это для себя или в попытке доказать, что он достоин своей семьи? Эн заставила его задуматься о собственных действиях и о том, как его решения порой влияли на других людей. Поэтому спустя много лет Хью и переключился на животных. Ведь усиленная забота о них — само собой разумеющееся. И совсем по-другому жертвенность воспринималась людьми. Не из-за этой ли ненормальной черты все отношения Монтгомери катились в тартарары на самом деле? Выходит, мать с ее попытками подкупа являлась лишь оправданием для Хью, его островком самообмана. Как удобно верить, что люди покидали его из-за денег и страха перед матерью, а не потому, что Монтгомери попросту душил их заботой. — Терпеть не могу людей, которые плюют на собственные интересы, — продолжала давить Эн. Тогда ее слова казались эгоистичными. И только много позже Монтгомери осознал их истинный смысл. Если ты все силы тратишь на то, чтобы понравиться другим, наплевав на собственные желания, с таким же успехом позже ты будешь плевать и на интересы близкого тебе человека, ведь его одобрение ты уже получил. Подобные отношения — путь в никуда. Журналисты недолюбливают меня именно поэтому. Я слишком глянцевый, слишком идеальный. Но их журналистское чутье не обмануть. Они знают, что все это — фальшь. Фееричная игра на публику, вышедшая за пределы разумного. Я уже и сам не помню, кто я есть на самом деле и чего на самом деле хочу. Я как актер, забывший собственное имя в погоне за аплодисментами. В желании быть любимым я заставил ненавидеть себя миллионы. Но в первую очередь я ненавистен сам себе. Хью надеялся, что с синдромом спасателя потихоньку справляется, и так оно, возможно, и было. А потом появился Дуайт… Лишь за мгновение до потери сознания альфа внезапно поймал себя на мысли, что его чертов синдром никогда еще не цвел так ярко, как в эту секунду на чертовом болоте. Почему я не обратился к врачу? Почему я очертя голову поехал на другой край страны, прекрасно осознавая свое состояние? Почему я вновь наплевал на себя? Неисправимый тупица! Хотелось напомнить себе, что, вообще-то, он поехал на выручку Дуайту. Не смей перекладывать на него ответственность за собственные решения! Пемброк вызволил себя сам. Ты же… Нет, дело было не в Дуайте. Точнее, далеко не только в нем. Пора было признать, что спасение любого рода — в первую очередь попытка Хью закрыть собственные психологические нужды. Чистой воды эгоизм, а никакой не героизм. Прекращай строить из себя черт-те что и начинай думать о себе. Хью очнулся от резкого звука. Он распахнул глаза и уставился в стерильно-белый давящий потолок. В первую секунду он не понял, где находится, лишь почувствовал слабость и желание вновь сомкнуть веки. Но любопытство оказалось сильнее. Монтгомери попытался подняться на локти, но в теле для этого не нашлось лишних сил. Конечности будто бы налились свинцом. Тогда он огляделся по сторонам. Взгляд зацепился за мониторы и капельницы. Вид больничной палаты сперва вызвал тревогу, но вслед за ней облегчение. Раз он в больнице, значит, Дуайт в безопасности, верно? Хью попытался поменять положение тела, но все оказалось безрезультатно. Зато левая рука случайно наткнулась на что-то, напоминающее кнопку вызова медсестры. Альфа уже собирался было нажать на нее, когда до него донесся глухой голос за дверьми палаты. Кажется, именно он до того и пробудил его. — Не драматизируй, Карл. Я всего лишь… — голос сочился фальшивым дружелюбием. — Для тебя, Пемброк, я Альфред, — отрезал отец. — Мое второе имя исключительно для близких. — Не пытайся показывать характер. Без Елизаветы ты — пустое место, — продолжил голос уже менее любезно. — Если ты пришел сыпать оскорблениями, советую выбрать другой день. Сегодня я и без тебя сыт по горло сторонним невежеством. — С удовольствием покину общество высокомерной омеги, забывшей свое место. Хью невольно сжал клыки. Да этот тип окончательно свихнулся! Нет, конечно, Монтгомери понимал это еще на этапе спасения Дуайта, но ему-то казалось, что на людях Пемброк-старший предпочтет строить из себя униженного и оскорбленного святошу. До поры до времени так оно, скорее всего, и было. Но накал страстей возрос. Взбешенный альфа больше не справлялся с показной вежливостью. Сквозь толстые щели надтреснутой маски воспитанности демонстрировался истинный, уродливый лик. Ручка двери в палату Хью резко дернулась. — Какого черта ты делаешь? — раздался возмущенный возглас отца. — Твой выблядок похитил моего сына! — взревел Пемброк. — Клянусь богом, если он сейчас же не скажет, где Дуайт, я разнесу его палату по кирпичику! — его феромоны ярости оказались настолько густыми, что просочились сквозь дверь и добрались до рецепторов Монтгомери. — Он без сознания! Я тебя не впущу! — воскликнул отец. Он хотел сказать что-то еще, но раздался глухой удар, за которым последовал странный булькающий звук. Какого хрена?! Дверь распахнулась с такой силой, что ручкой ударилась о стену и оставила на ней след. Пемброк-старший вошел в палату и воззрился на Хью без преувеличения бешеными глазами. Выглядел он бледным, словно мертвец. Волосы его были растрепаны, одежда мятой. Многодневная щетина состарила его лет на десять. — Вот ты где, — выдохнул он, источая одну феромоновую волну гнева за другой. Хью дернулся, но у него не получилось принять сидячего положения. Все, что он смог, это слегка изменить угол зрения и заметить у дверей за спиной Пемброка скрючившегося отца. Карл держался за живот. Лицо его было искажено болью. Ублюдок! Да как ты посмел?! Очень хотелось порвать Пемброка на клочки, но от очередной попытки подняться у Монтгомери лишь закружилась голова, а к горлу подкатила тошнота. Пемброк-старший подскочил к постели Хью, схватил парня за ворот больничной рубашки и приподнял альфу над постелью, как тряпичную куклу. — Говори, щенок, куда ты дел моего сына?! — в голосе мужчины читалось чистое безумие. Нет, это была уже не злость. Эта была истерика. — Он обещан другому! Ты обязан вернуть его! Немедленно! — альфа взялся остервенело трясти Хью, тем самым лишь усиливая его тошноту. Другому? Значит, когда де Вер разорвали договор, Пемброк-старший нашел для сына нового покупателя, пообещавшего погасить все долги, в которые альфа так самозабвенно затянул всю семью. — Пошел… на хер, — прохрипел Хью сквозь клыки. Отец на заднем плане звал охрану, но Пемброк будто бы не слышал его. С минуты на минуту весь этот кошмар завершится. Мужчина понимал это, как никто другой. Судя по тому, как он держался, терять альфе было больше нечего. Потому Хью почти не удивился, когда в руке Пемброка-старшего блеснула вороненая сталь пистолета. Дуло уперлось Хью в подбородок. Скорее всего, Монтгомери накачали добротными успокоительными, потому что вместо страха перед смертью, он первым делом ощутил возмущение из-за всеобщей коррумпированности. Интересно, сколько Пемброк дал на лапу охране, чтобы пройти в больницу с оружием? Сто фунтов? Двести? Невысокая цена за человеческую жизнь. — Говори немедленно! — зарычал Пемброк-старший, возводя курок. В голове на секунду вспыхнуло привычное: «Умри, но спаси». Но тут же пришел холодный, отрезвляющий протест. Хватит строить из себя героя! Сколько еще раз ты должен наступить на эти грабли, прежде чем свернуть на путь исцеления? Исцеляться следует начинать прямо сейчас. Я не согласен умирать за Дуайта. Я не согласен отдавать жизнь ни за кого. Хью закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Вместо ответной агрессии он выпустил феромоны покоя — густой, обволакивающий запах должен был погасить чужое безумие. — Я только пришел в себя, — выдохнул он максимально тихо. — Не совершайте ошибок, за которые придется расплачиваться до конца жизни. Без резких движений, Хью. Хоть раз позаботься о себе любимом. — Не морочь мне голову! — зашипел Пемброк, но хватка его чуть ослабла. Запах Хью действовал на мужчину как мягкий транквилизатор. — Если сейчас Дуайта здесь нет, это еще не значит… — Пемброк сопротивлялся запаху и все еще пытался агрессировать. — Что здесь происходит? — ледяной голос Елизаветы раздался вместе с запахом доминантной мощи, от которой у любого очевидца подкосились бы ноги. С Пемброком ровно это и произошло. Резко разжав пальцы, он рухнул на колени под давлением материнского негодования. Ярость, которую источал Пемброк-старший, не шла ни в какое сравнение с яростью главы семейства Монтгомери. Хью бухнулся на постель и уставился на мать. Елизавета замерла в проеме. Ее взгляд скользнул по лицу сына, затем перепрыгнул на Карла и руку, которую он прижимал к животу, а затем вернулся к Пемброку. Матери следовало бы в первую очередь порадоваться пробуждению сына или кинуться к пострадавшему мужу, но инстинкты в женщине кипели, напоминая, что подобное неуважение, какое проявил Пемброк, спускать с рук никак нельзя. Доминантная альфа медленно, по-кошачьи подошла к тяжело дышащему нежданному гостю. — Где Дуайт? — упрямо выдохнул мужчина. На губах у него от натуги выступила пена. — Ты ударил моего омегу, — сухо выдохнула Елизавета, будто не услышав его вопроса. Взгляд ее при произнесении этого предложения опустел. Зрачки расширились, как у кошки, готовой к атаке. — Немедленно… отвечай! Где он?! Это похищение! Я подам на вас в суд! — Напал на моего сына, — продолжала перечислять Елизавета прегрешения Пемброка. Голос ее оставался ровным и тихим, но что-то в тоне заставило покрыться мурашками даже Хью. — Вам это с рук не сойдет! — не прекращал бесноваться Пемброк-старший. — Нет. Это не сойдет с рук тебе, — холодно бросила Елизавета. Пемброк усилием воли преодолел давление доминирующих феромонов, медленно встал на дрожащие ноги и замахнулся для удара, но кулак его не достиг цели. Холодная, но при этом не менее разрушительная ярость матери позволила ей не только перехватить руку противника, но и вывернуть ее с такой силой, что суставы мужчины затрещали. Пемброк завопил на всю палату. В проеме комнаты появилась охрана. Карл взялся кратко объяснять ситуацию. Елизавета же и не думала отпускать вывернутую руку Пемброка. …Хью ощутил, как страшная усталость опускается на его веки. …к черту синдром спасателя. Мне следует отдохнуть еще самую малость… Ωω Паранойя Дуайта услужливо выстроила в ряд добрую тысячу подозреваемых, способных подсыпать Хью отраву и смешать его доброе имя с грязью. Он рассчитывал, что неспешный променад по ипподрому и прицельные расспросы помогут отсеять шелуху, оставив лишь истинных ненавистников. Не тут-то было. Дуайт самонадеянно ожидал, что толпа в едином порыве будет петь дифирамбы «великому и прекрасному» Монтгомери — ведь тот был гребаным эталоном. Реальность оказалась куда более приземленной и колючей. Искренне добрые слова в адрес Хью звучали так же редко, как выигрыш в лотерею. Самым ярым фанатом Монтгомери, как ни странно, оказался Теодор. Как бы Дуайт ни изворачивался, сколько бы ни впрыскивал в разговоре с конюхом яд напускной ненависти к «этому альфе», Теодор бросался на защиту Хью с яростью цепного пса, уверяя, что Монтгомери — не парень, а чистое золото. — И вообще, он мне как сын! Прискорбно. Со своими резкими манерами и шлейфом вонючего парфюма Теодор идеально вписывался в амплуа злодея. Изначально Дуайт был на девяносто девять процентов уверен в том, что именно старый конюх повинен в проблемах Монтгомери. Но, наблюдая за Теодором, Дуайт с досадой осознал: этот человек — последний, кто решил бы подгадить Хью. Теодор в Монтгомери души не чаял. Чего нельзя было сказать о жокеях-конкурентах. Вот уж кто не стеснялся в выражениях, даже продолжая тренироваться на поле родителей Хью и занимать стойла в его конюшнях. Для большинства персонала Монтгомери оставался «сыночкой-корзиночкой», рожденным с золотой ложкой в заднице. И хотя в этом крылась доля правды, Хью не входил в состав холеных бездельников, каким его хотели видеть. Мог ли он просаживать жизнь на лазурных берегах, лениво потягивая коктейли на яхте, вместо того чтобы лично выгребать навоз и плести косы в конских гривах? О да, с состоянием его семьи альфа мог себе это позволить. Но он предпочел досуг, пахнущий потом и овсом, полный выматывающих тренировок и внутренних склок, с которыми не каждый захотел бы мириться. Кто-то ненавидел Хью из черной зависти, кто-то слепо верил газетным сплетням, а кто-то просто обдавал его персону ледяным равнодушием. Люди скупились на похвалу. Хорошее они привыкли воспринимать как должное. Копание же в чужом грязном белье издревле оставалось для сторонних зевак излюбленным аттракционом. Дуайт в этот момент почему-то вспомнил «Компьютерщиков» — свой любимый британский ситком. Даже у этого воистину культового сериала имелась провальная серия под названием «The Speech». И где, спрашивается, бурлили самые жаркие обсуждения? Под шедевральными эпизодами, которые хотелось засмотреть до дыр? Или под этой злосчастной серией? Ответ очевиден. Ирония в том, что сам Дуайт тоже отметился там гневным комментарием. О плохом говорить проще. Нет ничего слаще, чем выплеснуть скопившуюся желчь на чужое детище, к созданию которого ты не приложил ни малейшего усилия. Дуайт невесело усмехнулся, глядя на Эклипс. После инцидента на скачках Теодор, по его собственным словам, буквально танцевал вокруг жеребца с бубном. Хотя анализы не выявили ни ядов, ни патологий, конюх не отходил от него ни на шаг, вылавливая малейшие симптомы. Эклипс же пребывал в дурном расположении духа: капризничал, фыркал и при любой возможности норовил отвесить Теодору смачный пинок. Конь требовал внимания хозяина, но у Монтгомери сейчас были дела поважнее. — Извини. Это из-за меня он не с тобой, — тихо пробормотал Дуайт, стоя неподалеку от денника лошади, но не пытаясь проникнуть внутрь. Дуайт не сомневался, одного удара копытом Эклипс хватило бы для того, чтобы отправить омегу экспрессом к праотцам. — О, привет! — звонкий удивленный голос заставил Дуайта оторвать взгляд от Эклипс и повернуться к говорившей. В конюшню вошла растрепанная Луиза. Она волокла за собой большую корзину с арбузными корками. — Привет, — кивнул ей Дуайт, сделав вид, будто встреча их случайна, а не была распланирована им заранее. — Ты чего тут? Какие-то новости о Хью? — она встрепенулась. — Он все еще не пришел в себя, если ты об этом, — Дуайт качнул головой и готов был поклясться, что по лицу девушки мазнула тень облегчения. — И слава богу. От него столько шума, — фыркнул он настолько натурально, что аж сам поверил. Годы тренировок в поношении альф не прошли даром. Даже теперь, когда лед в его сердце по отношению к Монтгомери подтаял, старые привычки срабатывали мгновенно. — Не говори так, — нахмурилась Луиза. — Я… Я думала, вы пара, — неожиданно выпалила она. — Мы? Брови Дуайта едва не уползли под козырек кепки. Изумление было совершенно искренним. Каким безумцем нужно быть, чтобы разглядеть в них с Монтгомери романтический союз? — Да я скорее наложу на себя руки! — выпалил он и тут же осекся, подумав, что сравнение вышло так себе. — Тогда почему вы живете вместе? — Луиза принялась скармливать корки лошадям. Те принимали подношение с явным восторгом. — Долгая история, — вздохнул Пемброк. — Скажем так, я оказался под его опекой не от хорошей жизни. Но между нами ничего нет и быть не может. — Рискованно омеге делить кров с альфой, — заметила Луиза, не оборачиваясь. — Знаю. На этот случай у меня есть «аргумент», — Дуайт похлопал по тяжелому трубному ключу, который Карл помог ему прикрепить к поясу брюк проволокой. Выглядело нелепо, но Дуайту было плевать. Помимо брюк, отец Монтгомери также выдал Дуайту мягкую футболку, солнечные очки и кепку, а в руки сунул телефон с быстрым набором отца Хью и пачку налички. А еще Карл кое-что предложил Пемброку, но… Сперва следовало решить вопрос с таинственным неприятелем Монтгомери. Карл воспринял желание Дуайта покинуть территорию семейного поместья без энтузиазма, но силой удерживать его не стал, лишь почти час читал ему нотации о безопасности и перечислял, что Пемброку следует делать, если он вновь попадет в большую беду. Весьма мило с его стороны. Вот только Дуайт выходил за пределы защищенной территории с настроением человека, который сам собирался стать чьей-то большой бедой. — Разумно, — кивнула Луиза. — А чем предпочитаешь защищаться ты? — поинтересовался Дуайт с живым интересом. — Перцовыми баллончиками. — Классика. Отличный выбор. Луиза закончила раздачу лакомства и подхватила пустую корзину. — Ну… я пойду, — подарила она Дуайту легкую улыбку и вышла из конюшни. — Ага, — бросил ей вслед Пемброк. Вопросов больше не осталось. Все и так ясно как день. Ни я, ни Хью не говорили, что живем под одной крышей. Так откуда бы ей об этом знать? Конечно, она могла предположить, раз уж приняла их за пару. Но с чего бы? С тем же успехом Дуайт мог бы оказаться кузеном Монтгомери, старым другом или просто нахлебником. Омега и альфа — это не всегда любовь до гроба. Но Луиза точно знала, что они живут вместе. Откуда? От того типа, который заставил Дуайта сигануть из окна. Они в одной связке. И прежде чем выводить ее на чистую воду, Пемброк намеревался выяснить, насколько глубоко зарыты их общие секреты. …Достаточно я пробыл в роли жертвы. Лимит исчерпан. Пожалуй, пора примерить амплуа охотника… Ω — Это правда так важно? — Джесси не выдержал и захлопнул очередной талмуд, пухлый от образцов кондитерского безумия. Ли любил поесть, но перспектива потратить остаток молодости на созерцание бисквитных завитков вгоняла его в глубокую депрессию. Тим Шварц отреагировал на бестактный вопрос Джесси в своем репертуаре: картинно схватился за левую сторону груди, издал сдавленный стон и метнул на Аргайла взгляд, полный раболепного ужаса и немого вопроса: «Милорд, вы уверены? Вы серьезно намерены связать судьбу с этой неотесанной деревенщиной, которая не отличает мастику от велюрового покрытия?!» Джесси, возможно, слегка сгущал краски — Тим старался держаться в рамках профессионального дружелюбия. Даже когда Ли начинал откровенно паясничать, Шварц лишь едва заметно раздувал ноздри. Настоящий кремень в мире атласа и крема. — А это что за кирпич? — Ли ткнул пальцем в изображение, выбивающееся из ряда сахарных розочек и шоколадных медальонов. — Богатый фруктовый кекс, — Тим просиял. — Он обязан венчать столы! — Прямо-таки обязан? — подначил Джесси. Он ничего не мог с собой поделать. Омегу забавляло, с каким священным трепетом Шварц рассуждал о вещах, которые для Ли не значили ровным счетом ничего. Взять те же салфетки или цвет ленточек для стульев. После многочасовых дебатов они сошлись на том, что свадьба будет проходить в «цвете Тиффани». Пока Джесси пытался осознать, чем этот оттенок отличается от обычного голубого и почему свадьба не может быть просто пестрой и веселой, Тим уже лихорадочно набрасывал смету на костюмы. Ага, Тим, так я и пошел к Олли с заказом на пиджак за десять кусков. Он мне этот прайс засунет туда, куда обычно предпочитает заглядывать исключительно Аргайл! — Это традиция! — припечатал Шварц. Следовало отдать ему должное. Тим быстро научился у Джесси манипулировать понятием «традиционности», иной раз выдумывая аристократические устои на ходу. — Тут я, пожалуй, на стороне Тима, — неожиданно подал голос Ларс. — Да это же просто кекс с сухофруктами, — Джесси все еще не понимал ажиотажа. — О нет, — глаза Тима фанатично блеснули. — Благодаря правильной пропитке он может храниться до двенадцати месяцев. — Пропитке? — Его неделями вымачивают в темном роме, выдержанном коньяке или бренди, — пояснил Аргайл, не отрываясь от планшета. Джесси мгновенно подобрался, как гончая, почуявшая дичь. — Беру свои слова назад. Кекс — это святое. Нам нужно два. Нет, три. — Вот и славно! Теперь вернемся к торту… Тортов было легион, но, к величайшему разочарованию Ли, алкоголем в них и не пахло. Джесси мечтал стянуть с себя душный костюм, выкурить пару крепких сигарет и залипнуть в какой-нибудь тупой телеканал, но его задачей было отвлекать Шварца. Пока Тим разливался соловьем, Аргайл уже который час «нырял» в недра планшета. После встречи с Розет Кастекс они долго обсуждали варианты дальнейших действий. Их оказалось несколько, но самым безопасным оставался поиск информации непосредственно во внутренних архивах «АльфаИндастриз». Ларс методично прочесывал закрытые от обычных смертных сегменты сайта, пользуясь своими правами престолонаследника компании, но Тим со своими ленточками был как назойливая муха в операционной. Перед ним поставили задачу организовать пышную аристократическую свадьбу в сжатые сроки, и ничто не остановило бы Шварца на пути к выполнению данной цели: даже недовольные рожи Джесси и Ларса, огромные финансовые затраты (платить-то все равно не Тиму) и повсеместные страдания. Страдал все больше Ли. — Свадьба принца Гарри и Магнуса Маркл задала новые тренды! — Тим перешел на доверительный шепот. — Веками королевская семья жевала торты с фруктовой начинкой, но Сассекские совершили десертную революцию! — Невероятно! Какой вызов обществу, — Джесси изобразил обморок, прижав ладонь ко лбу. — Торт не по традициям. Вопиющее неуважение! Ларс за планшетом едва заметно качнул плечами от беззвучного смеха, а Тим, приняв иронию за чистую монету, закивал. — Именно! Они отказались от традиционного дизайна и вкуса! — Мое сердце разбито, — простонал Ли. — Но оно того стоило! — Шварц зажмурился от удовольствия. — Лимонный бисквит, сироп из бузины прямо из королевских садов Хайгроув, нежный лимонный курд и швейцарская масляная меренга… Да буду я проклят, если это не вкус самого рая! — воскликнул Тим, невольно поглаживая живот. Джесси хмыкнул. Его бы больше впечатлил рай с привкусом сорокаградусного рома, но он промолчал. Тем временем поток сознания Тима вновь вынес их на убийственный берег «ленточного вопроса». — Итак, оттенок! Посветлее, потемнее, насыщенный, матовый, глянцевый, со стразами Сваровски или жемчужным напылением? — Тим веером разложил перед Джесси образцы, которые предлагалось щупать, нюхать и разве что не пробовать на зуб. Взгляд Джесси зацепился за мелкий шрифт рядом с одним из атласных лоскутов. Он нахмурился. — А это что за порядковые номера? — спросил он, указывая на череду цифр. — Это… цена, душа моя, — Тим ласково похлопал обескураженного Джесси по плечу. — Цена за милю? Мы что, собираемся обмотать ипподром? — Нет-нет, — Шварц сочувственно улыбнулся. — Это цена за один фут. Джесси почувствовал, как в груди что-то неприятно екнуло. Он медленно повернул голову к Аргайлу. — На какую же несусветную херню вы спускаете деньги! — выдохнул он с искренним состраданием к здравому смыслу. Тим возмущенно пискнул, защищая честь лент, а Ларс наконец не выдержал и расхохотался — громко, до слез, отложив планшет. — Тим, давай прервемся, — попросил альфа, отсмеявшись. — Нам всем нужен глоток свежего воздуха. — Вы один раз уже передышали… В бутик пришлось вызывать службу феромоновой дезинфекции и проветривать помещения сутки! Как я теперь посмотрю в глаза владельцу, ума не приложу, — Шварц обиженно поджал губы. — Я оставил ему чаевые размером с его месячную выручку, — напомнил Ларс. — Тим, дай нам двадцать минут. В доме напротив открылась кофейня, там варят приличный латте. Уверен, тебе понравится. Тим помялся, поизображал из себя страдальца еще пару минут, но все же внял просьбам заказчиков и удалился в сторону кофейни. Когда за оскорбленным в лучших чувствах свадебным организатором закрылась дверь, Ларс тут же посерьезнел и развернул экран своего планшета к Джесси. Ли хотел было спросить, нашел ли тот следы проектов матери, но слова застряли в горле. В центре монитора, среди хаоса файлов и запутанных кодов, которые явно пытались замаскировать нечто важное, горело одно лаконичное системное уведомление: «ОШИБКА 403: ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН» …Ого, как любопытно. С каких это пор будущему владельцу компании запрещено смотреть, чем занимается его собственная семейная лавочка?..