Нюанс

Ωω Дуайт привык заботиться исключительно о себе. Думать исключительно о себе. Спасать исключительно себя. Потому неожиданное волнение за благополучие Карла ввергло его в культурный шок. Впрочем, Пемброк лукавил. За последнее время он успел изрядно понервничать еще из-за одного человека. Лицо Хью, белоснежное, будто полотно, то и дело всплывало у Дуайта перед глазами, заставляя его покрываться мурашками ужаса. В тот момент на болоте Пемброк испугался за мертвенно бледного альфу настолько сильно, что напрочь позабыл про собственное плачевное состояние. А когда Монтгомери осел на землю, Дуайт лишь каким-то чудом проглотил рвущийся из него крик. Пемброк и не знал, что может так сильно испугаться за другого человека. Пемброк не знал, что может так сильно испугаться за альфу. В больнице с Дуайтом не церемонились и без спроса впаяли ему такую дозу лекарства на основе альфьего яда, что Пемброк уже через несколько дней позабыл и о колене, и о многочисленных ушибах и ссадинах. Что самое удивительное, после приема лекарства Дуайт все еще чувствовал себя собой, но свободным от боли. И почему он отказывался от медикаментов раньше? Потому что Пемброк вбил себе в голову, что, если еще хоть капля альфьего яда попадет в его организм, то он однозначно наложит на себя руки. Дуайт почувствует запах, ощутит сжимающиеся на запястьях фантомные пальцы прошлого и вернется к тому жалкому состоянию, в котором пребывал до того, как вышел на улицу творить бесчинства. Омега больше не хотел чувствовать себя сосудом чужого влияния. Вот только пытаясь быть независимым от альфьего яда, он стал зависимым от Хью. Ну не смешно ли? У омеги было целое утро, чтобы поразмышлять на сей счет. Парковка ипподрома пока еще утопала в тени раскидистых клёнолистных платанов, из радио лилась музыка восьмидесятых, а Карл с невозмутимым видом читал «Графа Монте-Кристо», заверив Дуайта, что эта книга всегда побуждала его на великие дела. Пусть так… Дуайт не озаботился собственным досугом, потому ему ничего не оставалось, кроме как заняться саморефлексией. Обычно он старался убегать от оценки своих поступков, предпочитая сконцентрироваться на ненависти ко всему живому. Но в последнее время ему это удавалось сделать с большим трудом. Язык больше не желал поворачиваться при произношении заветной фразы: «Все альфы одинаковые». А ведь с этой мантрой Дуайт жил годами. Он использовал ее в качестве и щита, и копья, и напоминания. Пемброку думалось, что эти слова подчеркивают его независимость, тем смешнее тот факт, что принадлежали они не Дуайту. — Что ты здесь делаешь? — помнится, спросил Пемброка усталый старик, которому на деле оказалось всего тридцать с небольшим. Но крэк в то время уже стремительно уничтожал и его тело, и его психику. Нет. Дела обстояли даже хуже. Уничтожил этого несчастного омегу альфа, а все остальное стало лишь последствием долгого морального и физического разложения на фоне душевной смерти. Энтони. Так его звали. Или нет? Дуайт невольно поморщился. — …и затем Энтони и Миранда… — резко всплыл в голове голос Джесси Ли. Точно. Память подвела Дуайта, подкинув вариант, который чаще бывал у него на слуху. Энтони — это младший брат Джесси. Но как же тогда звали того заботливого бродягу? Удивительно, что Дуайт до сих пор помнил их разговор, но не мог припомнить имя. Не Энтони. Но что-то рядом. Элвис? Господи упаси. Эндрю? Тоже мимо. Элвин? Точно! Элвин! — Как в «Элвин и бурундуки»! — кивал Элвин: тот самый умелец, благодаря которому Дуайт недавно умудрился выбраться из болота. Хороший человек, который не заслуживал выпавшей на его долю судьбы. В ночь их знакомства Элвин сидел на земле под мостом и грел руки о разведенный костер. От него пахло грязью и мочой. Вместо передних зубов зияла дыра. Дуайт зашел сюда не случайно. Он присматривал место, в котором мог бы при случае залечь на дно. Дуайт не хотел подходить к бродяге, но был слишком испуган, чтобы проигнорировать его. Тогда Пемброку казалось, что он хрупкий, будто фарфоровая ваза, которая могла разбиться, стоит лишь повысить на нее голос. Он ответил Элвину в надежде, что тот оставит его в покое, а не накинется и не растерзает те жалкие остатки, что остались от Пемброка после слишком близкого знакомства с Вероникой де Вер. — Если тебе задают вопрос, отвечай, окей? Что ты здесь забыл? — настаивал Элвин. — Ничего, — пискнул Дуайт. — Просто гуляю. — Под мостом среди бродяг в три часа ночи? — Элвин неодобрительно покачал головой. Каждый раз, когда он открывал рот, вонь, доносившаяся до Дуайта, усиливалась. В запах грязи и мочи вплеталось что-то еще более отвратительное. Что это? Гной? Тухлое мясо? — Омеге опасно прогуливаться по городу в такое время, — заявил бродяга, после чего взялся надсадно кашлять. — Неужели тебе некуда пойти? — выдохнул он, сплюнув себе в ладонь черную мокроту. Обычное дело для любителей крэка. Об этом Дуайт знал теперь, а тогда он испугался, что его новый знакомый болеет чем-то заразным. Пемброк лишь невероятным усилием воли не отшатнулся от бродяги. — Я слышал, в таких местах безопасно, — выдохнул Дуайт тихо, обозревая иных бродяг. Почти все под мостом были омегами. Даже бездомные предпочитали собираться в отдельные кланы и сторонились жителей улиц с иным вторичным полом. Омегам по одиночке нельзя было оставаться хотя бы потому, что вероятность быть изнасилованным и убитым в темных кварталах цивилизованного города стремилась к слишком страшным цифрам. — Да. Людям, вроде меня. А не шкетам в куртке от Louis Vuitton, — надсадно рассмеялся Элвин. — Ты не отсюда, малой. Я это вижу невооруженным взглядом, окей? Тебе здесь не место. — Мне нигде не место, — парировал тогда Дуайт, чуть нахмурившись. Он только еще учился давать отпор. — Хочешь, я отдам тебе эту куртку? — предложил Пемброк, стягивая с себя брендовую вещь. Элвин в ответ на предложение прищурился. Он не привык к подаркам. — И что же ты попросишь взамен? — прокряхтел он. Его потрескавшиеся губы с язвами у уголков растянулись в хитрой улыбке. — Ничего. — Так не бывает. — Почему же? — Дуайт стянул с себя куртку, осторожно приблизился к бродяге и протянул мужчине одежду. Тот в ответ воровато огляделся, после чего вырвал куртку из рук Дуайта и поспешно спрятал ее в один из пакетов, которыми был окружен, будто продавец специй в Стамбуле. — Никаких возвратов, окей? — выдохнул он тихо и с легким присвистом из-за отсутствующих передних зубов. — Окей, — кивнул Дуайт и попятился было обратно в свой темный уголок, но Элвин его остановил. — Сядь к костру. Погрейся, — предложил он. Дуайту не было холодно, но он все равно сел. На тот момент Пемброк успел пожалеть о том, что пришел сюда. Он искал понимания и хотел хоть на мгновение избавиться от осуждающего взгляда отца. Почему-то ему казалось, что среди бездомных он почувствует некое облегчение, ведь его жизнь несмотря на пережитый ужас все еще была в разы лучше. Но Дуайта ждало разочарование. Под этим мостом он столкнулся с упадком и безнадегой таких масштабов, что щемило в груди. Вместо облегчения омега ощутил стыд за свою слабость. Всего пару недель назад Дуайт сделал для себя удивительное открытие: он мог блуждать по Лондону до самого утра, и никто из семьи этого не замечал. Именно не замечал. Альфы семейства были слишком поглощены самолюбованием и бизнесом, а мама предпочитала все свободное время тратить на жалость к себе. Дуайт мог бы последовать ее примеру, но решил во что бы то ни стало измениться. Да, ему было страшно, больно и хотелось плакать каждую секунду своего существования, но он должен был поменяться, чтобы не превратиться в мать. Чтобы перестать быть удобным для кучки альф, которые видели в нем предмет для торга, а не человека. Отсутствие Дуайта могла подметить лишь домовая прислуга, но никто из них не рискнул бы принести плохую весть Пемброку-старшему, ведь все и каждый прекрасно знали, как он страшен в гневе. А значит, Дуайт мог делать, что ему заблагорассудится. В разумных пределах, естественно. Сперва Пемброк думал сбежать, но быстро отринул эту идею. Нет, просто уйти не получится. Отец отыщет его и на краю земли. Нельзя торопиться. Следует разработать план. Изучить разные слои населения. Найти соратников. Но главное, надо стать сильнее. — Хорошая куртка, — чуть погодя вновь заговорил Элвин, заставив Дуайта невольно поморщиться от очередной волны вони. — Пожалуй, сперва поймаю на нее пару клиентов, а потом уж продам. — Поймаешь клиентов? — не понял на тот момент еще слишком наивный Дуайт. — Ага. Альфы любят, когда омега модный, — заявил Элвин. Пемброк с таким нескрываемым удивлением уставился на зависимого омегу, что тот рассмеялся в голос. — Дай догадаюсь. Думаешь, как это я соблазняю альф, когда от меня такая вонь? — догадался он. — Тут неподалёку есть дешевый мотель. Прежде чем идти рыбачить, я тщательно моюсь, окей? А все остальное время я воняю не просто так, окей? Чем хуже ты пахнешь, тем меньше вероятность, что учуют твою омежью суть. Омега на улице — это приговор, окей? Если течка, а безопасного места, чтобы ее переждать, у тебя нет, лучше сразу в петлю. Легче отделаешься. Хочешь, отдам тебе взамен на куртку один из своих свитеров? — и не дождавшись ответа Дуайта, Элвин взялся лазить по пакетам. Когда из одного из них он извлек тряпку, которой Пемброку было бы страшно даже мыть полы, не то что натягивать ее на себя, новая волна вони обрушилась на него, будто снежная лавина. Запах оказался настолько сильным, что омегу повело. — Ой, совсем забыл, — спохватился Элвин, заметив, что Дуайту подурнело. Бродяга подскочил к Пемброку и мазнул чем-то у него под ноздрями. В вонь ворвался резкий запах мяты и ментола. У Дуайта от такого сочетания защипало глаза. — Эфирные масла придумали не просто так, окей? — заявил Элвин, возвращаясь на свое место. Грязнющий свитер теперь благоухал рядом с Дуайтом. — Если течка на улице — это приговор, как вы справляетесь? — выговорил он, чувствуя легкое облегчение благодаря ментолу. — У каждого свои методы. Я вот собираю кошек. — Кошек? — Ага. Дохлых кошек. Обкладываю их трупиками свою палатку перед течкой. Вонь разложения хорошо справляется с феромонами! — сообщил Элвин радостно. Пемброка невольно передернуло. Он понимал, что когда перед человеком стоит вопрос выживания, он пойдет на что угодно. И все же… Той ночью Дуайт все больше молчал (или подавлял рвотные позывы), а Элвин все больше говорил. Тогда Пемброк и узнал о незавидной судьбе подсевшего на крэк бродяги и ощутил с ним пугающую близость. — Куда ни плюнь, всюду альфы, — кряхтел Элвин. — Ни спрятаться от них, ни скрыться. Проще прогнуться, чем давать отпор, окей? — вещал Элвин, а Дуайт думал только о том, чтобы не скатиться до такого вот состояния. Нет. Он не позволит прошлому раздавить его. — А если я не хочу прогибаться? — тихо выдохнул он. — Дурак, — отмахнулся Элвин. — Сопротивляться бессмысленно. Я бы даже сказал, убийственно, окей? Мы в мире альф, малыш. Наше дело маленькое: рожать или гнить. Я выбрал второй вариант. — Так может лучше смерть, чем так? — Глупости, — возразил Элвин, который, видимо, пока еще не планировал скинуться с моста Ватерлоо. Такая идея ему в голову придет через парочку недель на фоне страшной ломки. Но пока у него в кармане пряталась доза крэка, он цеплялся за свою жизнь с большим энтузиазмом и с ним же наставлял на истинный путь окружающих. — Нет ничего важнее твоей жизни, — заявил он уверенно. — Пока у тебя нет течки, конечно же. — Но разве это жизнь? — Дуайт развел руками, намекая на сборище бродяг, повсеместную вонь, мучающие людей хвори и крыс, которые то и дело сновали от одной палатки к другой. Бродяги их не шугались, воспринимая как потенциальный обед. Элвин в ответ прокряхтел что-то нечленораздельное, после чего неожиданно выплюнул себе на ладонь побитую жизнью вставную челюсть. Некоторое время бродяга вертел ее в руках, пытаясь понять, как бы лучше вернуть на место кем-то выбитые, искусственные зубы, которые он вытащил из кармана пальто. Этот перформанс продолжался минут двадцать, после чего челюсть вернулась на свое законное место. Вот тогда-то Элвин и заявил: — Все альфы одинаковые. Куда бы ты ни поехал, где бы ни проживал и чем бы ни занимался, вокруг тебя всегда будут альфы и все они будут одинаковыми. Знаешь, почему? Дуайт неопределенно пожал плечами. — Потому что все омеги одинаковые! — выплюнул Элвин с горечью, после чего внезапно расхохотался странным, каркающим смехом, быстро перетекшим в мокрый кашель. Тогда Пемброк не понял последней фразы. Все альфы одинаковые, потому что все омеги одинаковые? Бред какой-то. Разговор с Элвином со временем померк в памяти. Какой-то бродяга на фоне всполохов костра, который скоропостижно оставил свою обложенную трупами кошек палатку вскоре после знакомства с Дуайтом. Всего лишь еще один человек в череде таких же несчастных. Пемброк успел познакомиться с тьмой искалеченных судеб, так почему же именно фраза Элвина застряла в мыслях Дуайта, как кость в горле. Все альфы одинаковые. Дуайт предпочитал произносить эту фразу с презрением, но Элвин говорил иначе. В его тоне не было ничего, кроме констатации факта и смирения. Все омеги одинаковые. Что он имел в виду? — Как вы в себе перебороли это? — выговорил Дуайт вопрос тихо, но четко. Карл оторвался от книги и перевел взгляд на Пемброка. — Под «этим» ты подразумеваешь… — Отвращение к альфам, — пояснил Дуайт сухо. Тень от раскидистых деревьев благодаря ползущему по небосводу солнцу становилась все меньше. Радио продолжало разливать старые треки по салону старенького автомобиля. Погода выдалась замечательной, но Пемброк все никак не мог согреть ледяные ладони. — А почему бы мне испытывать к ним отвращение? — не понял Карл. — Но ведь… — Дуайт запнулся. — После пережитого… — Погоди, — прервал его Монтгомери-старший. — У меня имелось отвращение к моей будущей жене. Но она заслужила мое прощение. Так же у меня имелись вопросы к моим и ее родителям. Здесь все оказалось не так радужно. Но причем здесь все альфы? — Все альфы одинаковые, — выпалил Дуайт и тут же больно прикусил щеку изнутри. Он ведь сейчас говорил в том числе и о сыне Карла. Как Монтгомери-старший воспримет подобный пассаж? — Кто тебе такое сказал? — Карл отреагировал на удивление спокойно. Элвин. Мне об этом сказал Элвин. — А разве это не очевидно? — Но если все альфы одинаковые, выходит, одинаковые и все омеги, — заметил Карл, легко прочитав линию логики, которой придерживался Дуайт. — Ты понимаешь, что обобщенно унижая альф, автоматически ты обобщенно унижаешь омег? Унижаешь себя, — выдохнул он тихо. — Тебя это устраивает? Нет. Дуайт пожал плечами и отвернулся, пожалев, что завел этот разговор. На что он рассчитывал? Что Карл с удовольствием возьмется вместе с ним костерить альф почем зря? У него жена и сын, и оба альфы. Было бы странно, возьмись он за такое дело. Впрочем, омеги, которые встречались на пути Дуайта раньше, так и поступали. Они рассказывали про свои пары и желали им смерти, при этом почему-то не желая с ними расставаться. Они терпели побои и унижения, чтобы не терпеть одиночества. И раз за разом уверяли Дуайта, что все альфы одинаковые. Потому что все омеги одинаковые. Альфы агрессивные токсичные звери. Омеги — ничтожества, способные только рожать. Тебя это устраивает? — Ты ведь не ребенок, Дуайт, — продолжил Карл мягко. — Ты уже не можешь позволять себе такие упрощения. Это в кино есть чистое зло и непоколебимое добро, а в реальной жизни мы находимся в серой зоне. Нельзя судить человека по первичному или вторичному полу. Нельзя клеймить какую-то отдельную часть людей за поступок одного их представителя. Понимаешь, о чем я? «Легко вам говорить», — чуть не вырвалось из Дуайта, но он вовремя прикусил язык. Нет, кому-кому, а Карлу об этом говорить было далеко не легко. Вместо язвительной реплики Пемброк заставил себя кивнуть. — Мозгом я это понимаю, но что-то внутри… — омега сжал пальцы на футболке в районе груди. — Неужели вы не чувствовали внутреннего осуждения за то, что влюбились в свою насильницу? — выпалил Дуайт, готовясь к резкому ответу. Карл мог бы послать его ко всем чертям и был бы прав. Но у Монтгомери терпение видимо было семейной чертой. — Я много чего чувствовал, — усмехнулся Карл, не поведя и бровью. — Сперва, полагаю, я страшно злился на себя. И из-за этого злился на нее. Думаю, я даже ненавидел Елизавету за то, что любил ее. Не уверен, что ты поймешь, но… Дуайт шумно выдохнул, потому что слишком хорошо понимал, о чем говорил Монтгомери-старший. — …что было, то было. Мне стало проще, когда я осознал, что нормально принять свои чувства мне не в последнюю очередь мешало окружение. — Окружение? — У меня были друзья-омеги, знавшие, что со мной произошло. Я открылся им, чтобы получить поддержку. И поначалу они были ко мне чуткими. Но когда я осознал, что мы с Елизаветой нечто большее, нежели хищник и его добыча, люди, которые до того поддерживали меня, взялись осуждать. Да как ты можешь? Она тебя изнасиловала, а теперь ты ложишься под нее добровольно? Это стокгольмский синдром? Иди лечись. Ты никогда не будешь счастлив. Ты ничтожество, прогнувшееся под свою насильницу. Как тебя не тошнит от себя?! — Карл при последних фразах всплескивал руками и искажал голос, изображая своих собеседников. — А когда я взялся противиться их негативным эмоциям и спросил, неужели мне после случившегося необходимо запереться в монастыре, они мне, знаешь, что заявили? — Что же? — Что после пережитого мне логичнее связать свою жизнь с бетой. А еще лучше — с омегой. Только вдумайся. — Разве совет так плох? — поморщился Дуайт. Он тоже слышал подобное. — Нет, он весьма разумен, если человеку не интересны твои чувства. Если он играется тобой, как куклой. Если его не волнует, чего ты хочешь, и он просто пытается впихнуть тебя в свое личное представление о счастье. Если он рассуждает так же, как рассуждает стереотипный альфа, считающий, что он-то в этом мире в отличие от омеги лучше знает, что ему нужно на самом деле, — фыркнул Карл. — Понимаешь, о чем я? Нельзя повторять паттерны, которые ты осуждаешь, иначе выходит чушь. Нельзя рекомендовать кому-то поменять ориентацию, потому что это логично. Я не исключаю возможности изменения предпочтений на фоне травмы. Не исключаю, но прекрасно осознаю, что не могу ее кому-то навязать. Если омега после пережитого насилия переключает свое внимание на другую омегу — хороший выбор. Если не переключает — он не становится хуже. И его выбор так же весьма неплох. Я до поступка Елизаветы предпочитал альф. Какого черта я должен внезапно взять и поменять ориентацию, потому что так советуют другие? Отстраниться от людей? Да. Бояться отношений как таковых? Да. Переключиться на другой вторичный пол? Нет. Я смею надеяться, что ориентация — это что-то большее, нежели прихоть. Никто не должен из-за внутреннего чувства вины перекраивать себя. Одно дело — ощутить влечение к другому омеге, и совсем другое — связывать себя с человеком, потому что кто-то другой сказал, что так правильнее. Это в первую очередь было бы нечестно к партнеру-омеге, верно? Ты, выходит, используешь его как замену, как хранителя твоих травм. Нет, я такой лжи не поддерживаю. И ты, как я понимаю, тоже. — Почему это? — встрепенулся Дуайт. — Потому что тебя привлекает мой сын. Тебе это не по нутру, я вижу. Но от себя не убежать. И на чувства свои не наплевать. Пемброк вздрогнул и уставился на Карла полными ужаса глазами. — Ничего подобного, — прошептал он побледневшими губами. — Я вижу, тебе страшно. Я понимаю, почему тебе страшно. Но я не осуждаю тебя за симпатию к Хью, потому что мой сын — достойный человек. Да, он альфа. И что с того? Нет, альфы не одинаковые. И омеги не одинаковые. Каждый из нас — отдельный уникальный индивид, ведущий свою личную борьбу за выживание. Ты уникален, Дуайт. И Хью уникален. Не надо сравнивать его с другими альфами, а себя — с другими омегами. Это просто не принесет никакого результата. Идеален ли мой сын, будучи уникальным? О боже, нет. Он слишком много думает о других и зачастую во вред себе. Этим он пошел в Елизавету. Ее самоотверженность в свое время страшно меня раздражала. Черта разрушительная, но, как оказалось, не фатальная. — Как же вы заставили свою жену перестать геройствовать? — Дуайт задал этот вопрос только для того, чтобы поменять тему. Наверное. — Ха, очень просто. Забеременел, — усмехнулся Карл. — Ты бы видел, как Елизавета вокруг меня плясала. Такое представление достойно именитых лондонских цирков. Вся ее самоотверженность разом сконцентрировалась сугубо на мне и будущем ребенке. Правда теперь я понимаю, что в какой-то момент следовало ее притормозить. Она слишком опекала Хью. И уж чего греха таить, я не лучше. В какой-то момент наша забота начала душить Хью, а мы этого и не заметили. Очухались поздновато, но лучше так, нежели глушить свое чадо до самой своей кончины, — вздохнул Карл. Дуайт не нашелся что ответить. Слушать подобные родительские рассуждения было для него дико. В их семье отношения строились иначе. Он не мог себе даже представить, чтобы его мать начала рассуждать так же, как это делал Монтгомери-старший. Отец вытянул из нее всю волю, превратив в тень былой улыбчивой женщины. — Но Елизавета — страшная упрямица. Хью в этом смысле куда мягче. Он в отличие от моей жены, умеет слушать и не такой порывистый. Потому, полагаю, если тебе того захочется, ты сможешь направить Хью на путь истинный. — Омега направит альфу? — не смог сдержать смешка Пемброк. — В этом нет ничего смешного. Умный альфа всегда слушает свою омегу, потому что знает, что она желает ему только лучшего. Характер следует показывать перед другими альфами, а рядом с омегой клыки демонстрируются исключительно в постели, — усмехнулся Карл. — А ты так не считаешь? Дуайт медленно выдохнул, стараясь скрыть нахлынувшее на него смущение. — Вы ошибаетесь, — произнес он уверенно. — Между мной и вашим сыном абсолютно точно ничего не… В первую встречу Монтгомери не понравился Дуайту больше остальных не потому, что он вел себя вызывающе или распалял вокруг свои феромоны. Нет, Пемброка разозлило то, что от Хью лживо несло спокойствием и безопасностью. А пахнуть так от альфы не должно. Он однозначно морочил всем голову, олицетворяя контроль и дурацкую аристократическую сдержанность. Но Дуайта не провести. Он научился считывать даже маломальские оттенки ароматов. От Аргайла воняло сдерживаемым гневом и нереализованным насилием за милю. Дикий зверь в хлипкой клетке — вот кем он был. Типичный доминант. Все типичное было понятным, все понятное принималось легко и просто. Дуайт знал, что делать, если Аргайл нападет. Драться. Кусаться. Биться до последней капли крови. Проиграть. Умереть. Он был готов. От Гровенора несло блудом. Типичный альфа, который не пропускает ни единой омеги и готов трахаться до потери пульса. С ним так же все было ясно как день. Бить по яйцам, пока от них не останется месива. Если повезет, можно победить и даже убежать. Но Монтгомери… Дуайт ощутил его слишком тонкий для альфы аромат и оказался обезоружен им. И это Пемброка испугало куда сильнее, нежели аромат блуда или насилия. Или тот, кто привел его в ужас на самом деле, был он сам? Потому что он, маленькая шлюха, смотрел на этого альфу с еле скрываемым детским восторгом. Он такой красивый… Какая омерзительная мысль. От него очень приятно пахнет. Да лучше бы ты сдох, чем подумал о таком. Мне кажется, с ним безопасно. Эта жизнь ничему тебя не учит? Хочешь повторения происшествия с Вероникой де Вер? Да как тебя не тошнит от себя? Твой отец был прав. Элвин был прав. Дело не в альфах. Дело в омегах, потому что все они одинаковые. Все омеги — шлюхи, которым только дай повод, и они тут же раздвинут ноги. Нет, есть индивиды, которые идут против системы. Которые презирают альф. Которые предпочитают держаться друг друга. Ты из другого теста. Ты типичный. Ты одинаковый. Раб инстинктов. Инкубатор. Да лучше бы ты сдох, чем так… Дуайт хлестнул себя по лицу до того, как подумал. Карл в ответ уставился на него, как на психбольного. Психбольным Пемброк и был, иначе бы после пережитого он никогда бы и ни за что не взялся пялиться на альфу и думать, будто рядом с ним Дуайт в безопасности. И это чувство было настолько всепоглощающим и таким желанным, что Пемброк сам не заметил, как помимо воли альфы влез в его жизнь и крепко в ней укоренился. — Самоистязанием делу не поможешь. Ты подумал над моим предложением? — прищурился Карл. Дуайт подумал и даже почти принял решение. Но сперва следовало разобраться с недоброжелателем Монтгомери. — Вы ошибаетесь насчет меня и вашего сына, — упрямо повторил Дуайт, правда теперь и сам не веря в свои слова. — Тогда почему ты здесь? — кивнул Карл на машину. — Потому что я ему должен. Он спас меня, я спасу его в ответ. И мы будем в расчете, — уверенно выдохнул Дуайт. — Ты ему ничего не должен, — возразил Карл. — Но если тебе будет легче, я, будучи его отцом, прощаю все надуманные тобой долги перед моим чадом. Так что ты свободен, — кивнул он на дверь автомобиля. — Вы меня выгоняете? — встрепенулся Дуайт. — Я тебя освобождаю, — парировал Карл. — Наша семья не любит, когда их душевные порывы принимают за долговую кабалу. Если чувства моего сына тебе в тягость, лучше не давать ему надежд подобными поступками. Не стоит бередить его душу. На него и без того в последнее время многое навалилось. Возвращайся в поместье и отдохни. Я дам тебе денег на такси. Дуайт не сдвинулся с места. — С чего вы взяли, что ваш сын что-то ко мне испытывает? — выпалил он. — С того, что он побежал тебя спасать? — Он спасает всех подряд. — А вот здесь ты не прав, — рассмеялся Карл. — Хью когда-то спасал всех подряд, это правда. Но он несколько раз обжегся, после чего зарёкся помогать людям. Он давно уже предпочитает протягивать руку исключительно животным. — То есть он и меня воспринимает как животное? — Ты идиот? — нахмурился Карл. — А показался смекалистым малым. Куда же испарился твой интеллект? — Монтгомери-старший неодобрительно покачал головой и вновь уткнулся в книгу, демонстрируя, что разговор с Дуайтом ему наскучил. — Я ведь сказал, что ты можешь возвращаться в поместья. Я обнулил твои долги перед моим сыном, — заметил он через пару минут, не отрываясь от исписанных мелким шрифтом страниц. — Я никуда не пойду, — твердо выдохнул Дуайт. — Почему? Пемброк предпочел хранить молчание. — Советую найти ответ на этот вопрос если не для меня, то хотя бы для себя, — фыркнул Карл. Разговор оборвался. Монтгомери сделал радио погромче и углубился в месть Графа Монте-Кристо. А Дуайт вновь погрузился в тяжелые думы. Все альфы одинаковые. Все омеги одинаковые. Если ты подпустишь к себе альфу, разве это не означает, что ты далеко не жертва? Потому что если бы тебя действительно покалечили… — А как вы решились на близость после пережитого? — выпалил Дуайт минут через сорок тяжелого молчания. Карл от неожиданности чуть не выронил из рук книгу. — Я ни на что не решался. Просто в какой-то момент понял, что… ну… готов, — развел мужчина руками. — Сколько вам потребовалось времени? Карл в ответ закатил глаза. — Вот опять ты пытаешься подстроить всех под один алгоритм. У каждого свой срок принятия и исцеления. Одному хватит месяца, а другому окажется мало и десяти лет. Никто не может сказать тебе, когда ты будешь готов. Такое решение принимаешь только ты сам. — Тот, кому хватит месяца, наверное… распущенный человек, — выговорил Дуайт, морщась. — Тот, кому хватит месяца, обладает более стойкой психикой. И только. Это никак его не характеризует, не делает его хуже кого-то и никаким образом не клеймит. Дуайт, не надо повторять слова людей, которые ненавидят омег. — Но эти слова принадлежат омегам, — парировал он. — А что, по-твоему омега не может ненавидеть омегу? О, еще как может. Омеги, альфы, беты — люди в большинстве своем несчастные. А несчастье несет за собой злость и потребность возвыситься за чужой счет. Неважно, кто и что думает, какие сроки выставляет, какую ориентацию тебе навязывает и как пытается охарактеризовать тебя самого из-за того, что ты стал жертвой насилия. То, что с тобой произошло, не означает, что ты не можешь влюбиться в альфу. Не означает, что ты не заслуживаешь семейного счастья. И уж точно не означает, что ты не можешь позволить себе секс, от которого еще и получишь удовольствие. Если ты не хочешь близости — это нормально. Но если ты стыдишься наличия у тебя желания эту близость пережить — вот это ненормально, Дуайт. Этот стыд не твой. Он тебе навязан. Отринь его во имя себя самого и живи так, как хочется именно тебе. Важно только то, что думаешь и чувствуешь ты сам. Не кто-то другой. Никто не сможет рассказать тебе о твоих чувствах кроме тебя самого. Ни я. Ни Хью. Ни любой другой омега, альфа или бета. Только ты. Только ты… Меня самого осталось не так уж и много. Все, что я из себя представляю, это горе, страх и жалость к себе, к которым как к магниту налипли чужие резкие оценки. Элвин объяснил, как выбраться из болота, но не упомянул, что делать, если болото — ты сам. Дуайт пообещал себе, что не оставил слова Карла без внимания. Ему потребуется время, чтобы все это вместить и осознать, но он справится, ну а пока… Солнце переступило порог зенита и медленно поползло к горизонту. А Карл и Дуайт, вооруженные револьвером и трубным ключом, ринулись к дому, в стенах которого скрывался недоброжелатель человека, к которому были не равнодушны они оба. …И он еще пожалеет о том, что решил превратить жизнь Хью в ад… Αα Флоренс покинула поместье Монтгомери, оставив за собой шлейф из дорогих духов и насмешки. Хью же уединился с документами: этаким договором на помолвку и последующее бракосочетание. Для обывателя такой документ показался бы ужасающе нелепым, но аристократы в такой бюрократии не видели ничего особенного. Договор играл роль более расширенной версии брачного контракта, потому что захватывал еще и промежуток времени до заключения союза. Условия были стандартными, разве что в пункте с приданым упоминалась плата не со стороны семьи омеги, а со стороны семьи альфы. Такое случалось редко. Но случалось. Главной загвоздкой в договоре являлась далеко не весьма щедрая сумма, которой следовало поступить на счет семьи Пемброков. Монтгомери должен был в течение десяти дней после подписания договора поставить на Дуайте альфью метку и сформировать с ним связь, наличие которой подтвердили бы врачи семьи Пемброков. Когда-то в аристократических кругах имелась традиция под названием «церемония укладывания». Церемония состояла в том, что новобрачных укладывали в супружескую постель в присутствии многочисленных свидетелей — как правило, родственников, друзей и соседей. Это делалось для подтверждения консумации брака: либо путём непосредственного свидетельства первого укуса, либо — значительно чаще — символически, когда гости удалялись сразу после укладывания. Основная причина присутствия свидетелей — особенно при королевских или аристократических браках — была правовой и политической. Без консумации брак мог быть аннулирован. С тех времен много воды утекло, но связь через укус в определённых кругах все еще имела большое значение. В нынешние времена если аристократ ставил метку на своем женихе или невесте, это автоматически говорило о скором бракосочетании. Ни одно СМИ не упустило бы возможности рассказать такую новость. Таким образом семья Пемброка оберегала себя от попытки Монтгомери пойти на попятную. Если о свадьбе уже сказано в СМИ, отказывались от нее единицы, так как раскол до бракосочетания здорово бил по репутации всей семьи. Хью знавал случаи, когда невеста за сутки до свадьбы заставала жениха в объятьях другого, но все равно шла под венец, потому что пути назад уже не было. Да, семьи эти были исключительно несчастными, и что с того? Если уж принцессе Диане пришлось держать лицо несмотря на похождения принца Чарльза, что уж говорить о персонах менее значимых, а потому не имеющих право терять и крупицу репутации? Дуайт на такое не пойдет. Этот омега может строить из себя грозное чудовище, но при этом Хью понимал, каким он на самом деле был трепетным и чувствительным. Потому что будь это иначе, и старая травма не изменила бы его так сильно. Дуайт откажется от укуса. Но если даже нет… — Я подумаю над вашим предложением, — так ответил Монтгомери Флоренс. И он не лукавил. Кроме того, чтобы пытаться предсказать реакцию Дуайта, он пытался проанализировать и собственные чувства и ощущения. Для этого пришлось прорываться сквозь толстые слои непрошенного джентльменства и неуместной неуверенности в себе. Следовало избавиться от всей этой ненужной шелухи и открыться хотя бы себе самому. Хью расположился в гостиной, отказался от предложенного Даниэлой обеда и взялся перечитывать представленный Флоренс черновой вариант договора, который следовало подписать Хью с одной стороны и Пемброком-старшим или его дочерью Флоренс — с другой. Мнение Дуайта в бюрократическом мире альф не учитывалось. Это звучало прискорбно, но обыденно. Сколько бы Монтгомери ни пытался сосредоточиться на юридическом языке, мысли его то и дело возвращались к Дуайту и переосмыслению его персоны не в качестве раздражительного знакомого, а (ни хрена ж себе) мужа. Не решит ли Пемброк, что его пытаются из одной клетки вытолкнуть в другую? И как бы ему объяснить, что здесь он будет в полной безопасности? Ну вот, я уже рассуждаю так, будто дело решенное. Если я в очередной раз пытаюсь спасти другого человека из-за скрытого желания получить похвалу, то мне следует прекратить. Хью закрыл глаза и отринул благородные побуждения. Следовало взглянуть на ситуацию с холодной головой и посмотреть на Дуайта не как на несчастного горемыку, а как на… …омегу. Он в первую очередь омега, ты ведь помнишь об этом? К удивлению самого Хью, он даже слишком хорошо помнил сей факт, вот только все это время он по вполне понятным причинам запрещал себе смотреть на Дуайта иначе, чем на человека, нуждающегося в помощи. Лишь тон феромонов Монтгомери изменился бы или взгляд стал внимательней, Дуайт сбежал бы из гостевого дома в тот же час. И тут первым делом следовало себя спросить, а почему Хью было так важно, чтобы омега оставался в его доме? Иной раз Хью улавливал сладкий запах омеги и начинал дуреть, лишь у того вновь возникала неожиданная течка. В такие моменты Монтгомери запирался в своей комнате, старательно дыша сквозь стиснутые клыки. Зачем он добровольно обрекал себя на подобные мучения? Бывало, взгляд сам собой то и дело перекочевывал к омеге, пока тот с задумчивым видом стоял у кухонного окна, держа в руках большую кружку с кофе. И когда Монтгомери переживал из-за Дуайта, эмоции эти были более чем искренними, а страх — всепоглощающим. Признаться себе в том, что Пемброк ему интересен, оказалось настоящим испытанием. С одной стороны Хью, как ему казалось, был сыт по горло отношениями в принципе. Если он в этом ужасен, стоит ли так измываться и над собой, и над другим человеком? Можно ведь остаться и одному? Так ему казалось совсем недавно… А потом в его жизнь ворвался Дуайт, и он, будучи далеко не долгожданным гостем, каким-то непонятным образом сделал Хью счастливее. Он постоянно заставлял Монтгомери оставаться начеку, а затем приходил ночью в его постель, сворачивался калачиком у него под боком, и эта близость казалась настолько естественной, как если бы они прожили под одной крышей не один десяток лет. Хью в очередной раз пробежался взглядом по строчке, которая указывала уместный промежуток времени перед заключением брака. Прямо сейчас Монтгомери и Пемброк были далеко не близки и не так уж и много знали друг о друге. Но им ведь было можно дать шанс? …Всего один. Вдруг из этого действительно что-то получится?..