Дофамин

      За окном хлопьями падает снег, не позволяя разглядеть хоть какие-то очертания города.       — Хватит смеяться! Чуя!       Под звонкий хохот друга девчонка вытирала жидкое тесто со столешницы. Приготовить рождественские печенья, при этом никогда не державши в руках блендер, показалось для них отличной идеей. Пока родители ушли на работу, они собрались в квартире у Мивы и отчаянно пытались замесить тесто.       Получалось, конечно, с большим трудом, и то их дело больше походило на то, как если бы они мешали зелье: яйца летели в миску чуть ли не со скорлупой, а молоко благополучно выливалось мимо.       — Да ты прям шеф-повар! — воскликнул он, наблюдая за девочкой.       — А сам то чего? Весь в муке сидишь. — фыркнула Мива.       — Это маскировка! — Чуя скривился и забрал у подруги из рук увесистый блендер.       — Только осторожно, а то опять вся кухня будет в тесте!       Чуя с усмешкой взглянул на Миву. Её длинные волосы цвета шоколада были завязаны в косичку, что покоилась на плече. Когда он улыбался ей, она всегда морщила носик и отворачивалась — стеснялась.       — И всё же, какая ты ещё маленькая, — Чуя по-доброму сощурился на неё.       — Чего?! Ты сам то даже ниже Тачихары! Хотя он младше. — Она повернулась и показала язык.       — Мне только тринадцать, я ещё расту! — воскликнул Чуя.       Девочка с сарказмом закивала головой, сделав очень серьёзное лицо на секунду, а потом помещение наполнилось её звонким смехом, отчего Чуя и сам невольно заулыбался.       Они подружились ещё недавно — когда Мива Куроива перевелась в новый класс после переезда. Первым к ней сразу же подсел Чуя, оставляя обиженного Тачихару одного. А через пару минут Накахара привёл и самого Мичизу чуть ли не под руку знакомиться с новенькой. И хоть знакомы они были не долго, но дружба с первого дня обещала стать крепкой: девочку тут же радушно приняли в свою компанию и никогда не оставляли одну: показывали той всю школу и заботливо помогали с уроками.       Чуя всегда воспринимал её за сестру, хотя и видел как она на него смотрит. Он не чувствовал к ней того же, но и оттолкнуть не смел — очень ценил. Хотя на самом деле Чуя тоже любил её, но по-своему, совсем не так, как мужчины любят своих жён, а скорее как младшую сестрёнку. Накахара всегда хотел защищать её, готов был подставить своё плечо в трудное время и даже выслушать часовой монолог о том, какой очередной сопливый роман она прочитала. Накахара очень жалел ту маленькую девочку, ему хотелось никогда не видеть в её больших карих глазках грусти. Однажды та рассказала ему о том, как в детстве терпела надругательства от своего отца, и в тот момент Чуя готов был ворваться к её родителю и по несколько раз переломать его мерзкие конечности. И это был не единственный раз, когда Накахара рвался в бой за неё, далеко не единственный. В один вечер шестнадцатилетний Чуя избил троих ровесников за то, что они отпускали в сторону девушки отвратные пошлые шутки. Тогда ему сломали руку и оставили на теле кучу синяков, но он гордо держался и успокоился только тогда, когда все трое начали плеваться кровью и просить прощения. Ему было плевать на своё здоровье — главное, чтобы никто не причинял дискомфорта Миве.

***

      Дверь тихо скрипнула, всего на секунду прерывая тишину. Он осторожно вошёл в квартиру. На пороге стояла новая для привычной обстановки пара обуви, принадлежащая Миве, однако ни её голоса, ни голоса хотя бы Дазая не было слышно. Словно оба шустро спрятались, чтобы в один момент резко выпрыгнуть и залиться смехом. Парень ждал, стягивая с себя куртку.       Спустя несколько минут Накахара отмер и медленно, будто крадясь, направился к кухне. Его встретила лишь непривычная прохлада. В гостиной и своей комнате Чуя тоже никого не встретил. Парень не переставал кусать губы, пытаясь выискать в квартире хотя бы намёк на чужое присутствие, но всё тщетно.       Чуя нервно вздохнул и подошёл к ванной комнате, чтобы умыться и выкинуть тревогу из головы. По его мнению проверять её было бессмыслицей, ведь там даже прятаться негде… И только когда дверь перед ним отворилась, раскрывая помещение полностью, то он понял, насколько был глуп.       — Это очень тупая шутка. — Чуя недовольно скривился, оглядывая лежащую на полу Миву.       Ему казалось, что под окровавленными волосами, которыми прилипли к бледному личику, вот-вот проступит улыбка.       — Мива, вставай. Пол холодный, заболеешь. — Парень подошёл ближе и трясущимися руками потянулся к её телу, даже не замечая Дазая, что сидел в углу.       На ощупь её кожа ощущалась как застывающая глина — жёсткая и холодная. Чуя присел рядом и заглянул в закатившиеся глаза, что уже покрылись беловатой плёнкой, а мутный, отрешённый взгляд направлялся куда-то в потолок.       — Что с тобой? — сказал он, даже не замечая, что голос дрожит.       Чуя приложил ладонь к разодранной в мясо шее и судорожно попытался прощупать пульс, пачкаясь в крови.       Тело перед ним не подавало никаких признаков жизни. Холодное, мёртвое, родное.       — Мива? — Его глаза широко раскрылись. — Мива!       Он кричал её имя, раздирая горло, тормошил во все стороны, пытаясь привести в чувства, но ответом ему оставалась всё та же тишина.       В носу предательски защипало и Чуя откинул голову, пытаясь удержать своё безграничное горе в глазах. Лёгкие перестали дышать, а горло сжалось, не позволяя вздохнуть. Чуя вдруг закашлялся, пытаясь поймать губами воздух, но вместо этого с губ сорвался плач.       — Мива… Почему… — Словно на автомате он шептал её имя, чувствуя под руками уже бездыханную подругу.       Чуя закричал. Закричал так, что даже собственные перепонки чуть не лопнули от этого звука. Всю дорогу сюда его хрупкое и мягкое сердце обливалось кровью; оно сначала падало в пятки, а потом поднималось к самому горлу. А теперь его остановившееся от страха сердце и вовсе безжалостно вырвали из груди, ломая рёбра, ломая Чую.       Возможно, если бы он приехал раньше, то она бы осталась жива?       Всю свою жизнь Накахара хотел защищать слабых, близких, защищать свою обретённую семью, но все его старания обратились в прах смертью. Даже не неудачей или разочарованием, а смертью этой бедной, несчастной, невинной души… Он готов был лечь на кровавый пол рядом, вцепиться дрожащими руками в безмятежный труп и умереть вместе с ней. Ведь куда бы ни пошла Мива — он всегда следовал за ней; защищая, поддерживая её, и сейчас парень не собирался отпускать свою сестрёнку. Даже если их пути расходятся навсегда: его — в будущее, а её — под два метра гнилой кладбищенской земли.       Сквозь слёзы он не видел ничего, хотя не заметить тёмно-красную лужу на полу было невозможно. Ему думалось, что Мива никогда не умрёт, только вот у судьбы планы оказались иными. Смотря на это бледное лицо, которое раньше так мило ему улыбалось, он вдруг почувствовал, как внутри умерло что-то важное. То, что каждый человек хранит глубоко в потаённых уголочках души. Теперь он лишился этого, лишился почти сестры, по своей вине.       — Прости меня, прости, прости! — ему казалось, чем громче он будет рыдать, тем больше шанс, что подруга услышит его и нежно обнимет, как раньше, как это было всегда. — Я не хочу, чтобы ты умирала, — прошептал надорванным голосом Накахара, и нервно, но до жути ласково пригладил её лохматую чёлку.       Горячая соль застилала глаза и стекала по подбородку. Каждая мысль убивала его снова и снова. Чуя был уверен в том, что жизнь неописуемо длинна и времени хватит на всё, но оказалось, что ему не хватило времени даже чтобы увидеть подругу в последний раз.       Он не успел попрощаться, а её уже нет и не будет никогда.       Парень стоял на коленях, давясь своей болью. Оказывается, что всё, за что он держался — лишь пыль, и от этого осознания его накрывало самое настоящее отчаяние. Его жизнь, наполненная мнимым светом, продолжается, а её — уже нет… Как если вырвать из книги все страницы с упоминанием героя: в твоей памяти он счастлив, улыбается и смеётся, а в действительности его и не существует.       Смириться с этим казалось невозможным. Чуя взял её холодные руки в свои и аккуратно начал тереть и греть их в своих ладонях. Хотелось хоть на секунду прикрыть глаза и представить, что ты держишь её тёплую, нежную ручку, в последний раз.       От утраты горели заплаканные глаза, раздражалось сухое горло. Свет вдруг стал слишком ярким, а собственное дыхание слишком громким. Ему как в бреду захотелось уткнуться носом в шею Осаму и пропасть в его объятиях, убегая от этой жестокой реальности. От внезапной мысли тот стал прокручивать в голове где же мог находиться Дазай сейчас.       Чуя резко замолк, и робко, очень пугливо и неуверенно повернул голову в сторону угла. Костяшки побелели от сжатых в кулаки ладоней. Чуя крупно задрожал, и красные глаза неморгающим взглядом уставились на Дазая.       — Что? — Единственный пришедший в голову вопрос слетел с его губ, и Осаму в ответ молча поднял голову.       На руках и одежде Дазая уже засохла кровь, превращаясь в багровые пятна. Чуе было не тяжело сопоставить факты и тут же ужаснуться своему выводу.       — Ты убил её, — потерянно вымолвил он, сам не понимая вопрос это, или утверждение.       Накахара не отрывал от него взгляда, медленно поднимаясь на негнущихся ногах.       По лицу Дазая было невозможно прочитать что-либо. Его глаза пустовали, и казалось будто он и не жив вовсе. И без того тонкие губы сжались ещё сильнее. Чуя подошёл к нему ближе и схватил за шиворот, поднимая парня. Он вытащил его в коридор и прижал к стене.       Его ярости не было предела — хотелось убить Дазая, заставить мучиться, чтобы он почувствовал то же, что сейчас рвало сердце Чуи. Накахара хотел мучить его часами, хотел возненавидеть и стереть его лицо из своей памяти. Видеть смерть Мивы было слишком жестоко, а видеть, что её убил именно Осаму, — стало последней каплей. Чуя потерялся, он утонул в своей скорби, а вся злость обращалась именно к нему самому, разъедая своим огнём кожу и глаза.       — Хоть слово, — прошептал тот, тяжело дыша. — Пожалуйста…       Чуя сжал зубы и грубо впечатал Дазая затылком в стену. Осаму отвёл взгляд, но Накахара сразу же взял того за подбородок и повернул голову на себя.       Дазай смиренно заглянул ему в глаза и увидел там свой кошмар — ненависть, презрение и безумную ярость. Осаму не знал, но чувствовал, что если Чуя злится, не метаясь по всей комнате, а молча, то это точно катастрофа. И измученный взор голубых очей очень подтверждал такие мысли.       — Дазай, — процедил сквозь зубы Накахара.       Его голос звучал как выстрел, как настоящая смерть от родных рук. Он был готов и даже надеялся, что Чуя задушит его прямо сейчас, а может и вдоволь наиздевается перед смертью — всё лучше, чем тихая ненависть в любимых глазах.       Когда-то отец смотрел на маленького Дазая так же, и этот взгляд как клеймо отпечатался на его коже. Парень пытался смыть, стереть этот страх с себя, но слова отца застряли где-то глубоко между рёбер, не позволяя от себя избавиться. И это было больно. Очень больно — видеть в своей единственной надежде холод. Осаму закусил губу, осознавая, насколько он мудак. Да, он мудак, последний урод, заслуживший свою суровую жизнь.       — Убей меня, — вдруг вырвалось у Дазая.       Чуя сначала побледнел, а потом взгляд его забегал, и слёзы снова покатились по щекам. Язык словно занемел и еле поворачивался, чтобы он смог вымолвить хоть слово.       — Что?       — Убей меня, — разбито повторил Дазай.       — … — казалось, мир вокруг исчез, и в воздухе остались лишь эти грязные слова. — Как я могу тебя убить?..       Когда брови Чуи изогнулись, а губы задрожали, казалось, вот-вот случится взрыв. Всегда сильный, упрямый и независимый Накахара выглядел загнанным в угол.       Они смотрели друг на друга, не в силах даже пошевелиться. И несмотря на полное молчание, каждый понимал, что дальше будет лишь хуже. Хотелось хоть на немного продлить их счастье, что уже давно потрескалось и превратилось в пепел, но они зачем-то всё ещё держались за него.       — Пожалуйста, я заслужил своей смерти, — горько прошептал Дазай, прикрывая покрасневшие глаза.       Чуя смотрел на него, не замечая как его руки разжимаются на чужом воротнике и медленно опускаются. Он не понимал что делать, совсем не понимал. Как можно выбирать между двумя членами твоей семьи. Семьи, которую ты всегда так хотел обрести, а потом защищать… Как можно?       Накахара выплакал свою последнюю слезу и заглянул в карие глаза последний раз, запоминая, насколько они похожи на растопленный молочный шоколад, а затем просто развернулся и вышел из квартиры.       Он готов был впасть в истерику прямо сейчас, падая коленями на грязный пол подъезда, но носом к носу Чуя встретился с Огаем и Тачихарой, за спинами которых молчаливо стояли несколько подчинённых. Парень не проронил ни слова, осознавая, зачем те приехали, и, пряча красное лицо, стал торопливо спускаться по лестнице.       Как только дверь распахнулась, Осаму уже заранее был уверен, что это не Чуя. И эта тревога застряла в гортани, точно кусок яблока. Едва Дазай успел поднять лохматую голову, как на него направили дуло пистолета и надели наручники.       Мичизу не смотрел на него и даже не пытался вставлять свои пять копеек в чужие разговоры. Он вёл себя необычно тихо и отрешённо, будто боялся оказаться замеченным. Осаму же не задавал вопросов и только виновато передвигал ногами, пока его вели к машине. Да и сейчас вряд-ли он бы смог разобрать чужую речь — он-то и свою кучу мыслей не понимал. Не понимал и свои чувства, что нахлынули как морские волны, погружая разум в полнейшее оцепенение. Сил на размышление или сопротивление не осталось, морально Осаму был полностью уничтожен.

***

      Дорога длилась долго. Хотя, возможно, так просто показалось Дазаю, ведь он старался ни о чём не думать и просто пялился в окно. Через какое-то время показалось сероватое здание, у которого и остановилась машина. Он молчал, когда его заводили в отделение через задний вход, молчал, когда, опустив голову, шёл по длинному светлому коридору. Молчал, когда его завели в кабинет вместе с Огаем и каким-то врачом, молчал, пока на нём затягивали смирительную рубашку, а потом сорвался. По бледным щекам наконец потекла соль, размывая всё перед глазами.       Тусклый свет пробивался в окно через решётку и падал на его койку, в которой тот лежал, уткнувшись лицом в подушку. Больно делало даже не то, что его упекли в лечебницу, а то, что он потерял Чую. Так самоуверенно и глупо вёл себя, за что и поплатился.       На стене, почти под потолком висели часы, что не могло не порадовать. Пока он разглядывал чёрную стрелку циферблата, что оповещала о ночи, к нему зашёл Огай. Во время его монолога Дазай понял лишь то, что убийство Куроивы не станут развивать и прикроют, однако самого парня не выпустят из наркологии, пока он окончательно не будет здоров. Задавать вопросы тот не смел. Даже дышать удавалось с трудом, не то чтобы разговаривать, но слушать он всё равно старался внимательно.       — Я надеюсь на твоё благоразумие, — сухо сказал Мори. — Будет тяжело, но ты должен справиться с этим.       — Почему? — подал тихий голос Дазай.       Огай нахмурился и вздохнул.       — Ты сам обрёк себя на такую участь. Но из-за твоих необдуманных поступков теперь пострадали все. — Он окинул его строгим взглядом. — Пострадала организация, пострадала та невинная девушка, пострадала её мать… — он прикрыл глаза и повернулся к окну всем телом, — пострадал Чуя.       Дазай почувствовал укол вины и закусил щёку. Не хватало помимо собственных мыслей ещё и чужое осуждение выслушивать.       — Несмотря на твою зависимость, ты отличный работник и без тебя в порту будет сложно. Тем более я хотел, чтобы Тацухико Шибусаву допросил лично ты…       Только Дазай открыл рот, как его прервал монотонный рингтон звонка. Мори потянулся к карману, а затем приложил телефон к уху. Лицо его за мгновение стало очень серьёзным, а через пару секунд и вовсе помрачнело. На скулах заиграли желваки, и сам Осаму почувствовал, как наколилась атмосфера вокруг.       Мори спешно засунул телефон в карман и вновь вернул неспокойный взгляд на парня.       — Что-то случилось? — поинтересовался тот и аккуратно сел в кровати.       Огай сначала взглянул на настенные часы, а затем хмуро подошёл к двери, спеша скорее выйти из палаты. Замечая это Дазай тоже занервничал, ведь такое поведение не свойственно Боссу.       — Чую похитили.

***

      Стеклянный, начищенный до блеска бокал заполнялся красным вином. Запах винограда витал в воздухе и оседал в лёгких, вызывая непонятное спокойствие. Сидеть привязанным к стулу было неудобно — ноги затекли, а руки, заведённые за спину, болели. Он раздражённо сдувал со лба пряди волос, что спадали прямо на глаза.       Помещение казалось до боли знакомым, но Чуя никак не мог вспомнить, где находился. Вокруг висели картины и искусственные цветы, окна плотно задёрнуты, и единственным источником света стала большая хрустальная люстра, что висела над квадратным светлым столом около Чуи.       Бледная рука погладила его по голове, а потом аккуратно приподняла подбородок и приставила к губам бокал. В нос врезался терпкий запах сладкого алкоголя, и Накахара сразу же замотал головой.       — Я не буду пить. — Он нахмурился и смело заглянул в чёрные глаза.       — Почему? — тоскливо сказал Фёдор.       — Развяжи меня. — сдержанно проговорил он. — И тогда поговорим.       Парень напротив не ответил и лишь сильнее сжал его подбородок, пытаясь влить вино в приоткрытый рот.       Чуя задёргался и вино пролилось, почти попадая на его чёрные брюки с блузкой и чужой чёрный костюм. Достоевский распахнул глаза и отставил бокал на стол, возвращаясь глазами к Чуе. Накахара же показушно отвернулся.       — Ну же, взгляни на меня.       Чуя даже не шевельнулся, продолжая пялиться в стену, будто это поможет ему избежать общества Достоевского. Последний же смотрел на него с трепетом и нежностью, готовый положить весь мир к ногам Накахары лишь по одному слову.       — Я ведь знаю, что ты чувствуешь сейчас. Я всё ещё люблю тебя и не забывал ни на день с того самого момента… — Фёдор мягко погладил его по щеке.       — Ничего ты не знаешь. Ты предал меня, когда сбежал из мафии, — процедил сквозь зубы парень, прикрывая свои чуть влажные глаза.       — Милый, ты не прав… Я сбежал, чтобы не быть убитым.       — Тебе хотели дать второй шанс! — крикнул Накахара, снова поворачиваясь к нему своим злым взглядом.       — Тебе сказал это Огай? На самом деле он говорил мне совсем другие вещи… Он сказал, что если я вернусь, то очень скоро меня по чистой случайности собьёт машина, либо же мой чай внезапно окажется отравленным. — Он хмыкнул. — Я хотел вернуться, но таковы были обстоятельства.       Чуя слушал всё это, сильнее кусая губы.       Фёдор и понятия не имел, как Накахара просыпался по ночам, как не вставал с постели неделями, насколько сильно его мучили собственные мысли. Он всеми способами пытался забыть о нём после его ухода из мафии, потому что каждое воспоминание о Достоевском приносило неимоверную боль, которую не могло заглушить ничто. А потом, спустя годы — Чуя наконец отпустил. Точнее, не отпустил, а возненавидел. Ему казалось, что так проще: просто убедить себя в ненависти, и тогда переживать разлуку уже станет не так тяжело. И в это время он встретил Дазая. Дазая, который во многом походил на Фёдора, но в то же время кардинально от него отличался. Чуя думал, что Достоевский для него остался далеко в прошлом, что он будет рад, когда его наконец найдут и жестоко убьют, но в глубине души парень всегда представлял вместо Осаму Фёдора.       И тогда, когда в том парке он увидел Достоевского — увидел как тот возмужал, подметил глубокие синяки под блестящими глазами, прочувствовал на себе его нежный, любящий взгляд — вся иллюзия ненависти к Достоевскому исчезла. Сопоставив Осаму и Фёдора, он, казалось, убедился в своём решении и своих чувствах, но потом снова потерялся. Он, возможно, любил их обоих, но Дазай постоянно делал ему очень и очень больно, а Достоевский всегда был с ним вежлив и заботлив, и в этом заключалась их разница.       — Чуя, прошу тебя, не мучайся. Поделись со мной своими мыслями… Ты ведь знаешь, что я приму тебя любым. — Он присел перед ним на колени.       Накахара заглянул в две чёрные бездны вместо глаз, пытаясь найти там отголоски опасности и лжи, но его встречал лишь чуткий и тёплый взгляд. Он поджал губы и откинулся на спинку стула.       — Развяжи меня, — вновь попросил Чуя.       Фёдор с опаской глянул на него, а потом действительно принялся развязывать тугие верёвки на чужих запястьях, что были заведены за спину, чуть наклоняясь вперёд. Отчего его плечи встретились с животом Чуи и последний услышал до боли знакомый запах духов.       — Знаешь… — начал Чуя, когда верёвка беззвучно спала на пол, — я всё ещё люблю тебя.       Вскоре и ноги его оказались свободны; парень немного пошевелил ими, осторожно разминая. Достоевский уставился на него хищными и жадными глазами, словно слова Накахары вызвали в нём огромный восторг.       Чуя почувствовал свою власть над этим человеком. Фёдор сидел перед ним на коленях с горящими от интереса глазами — как ручной зверёк, и это очень заводило.       — А как же тот парень? — ехидно прищурился Достоевский и невесомо коснулся внутреннего бедра Чуи.       — Дазай — это ошибка. Большая и глупая ошибка. — Он улыбнулся без малейшего стыда.       Чуя почувствовал, насколько быстро забилось его сердце и машинально облизнул губы, обращая всё своё внимание на Фёдора. Накахара наклонился к нему и мягко прошёлся пальцами по щеке, пытаясь запомнить какова эта бархатная кожа на ощупь. Достоевский нетерпеливо сжал его ляжку, отчего у Чуи заныло в паху, а после Фёдор поддался вперёд и прильнул к пухлым, влажным губам. Рука Накахары сразу же скользнула к чужому затылку и грубо сжала тёмные волосы, на что парень простонал ему в губы.       Тепло в животе подобно горячей карамели растекалось по телу, вызывая волны мурашек. Чуя так долго не мог ощутить Фёдора и безумно скучал по нему и по его мокрым, чувственным поцелуям. Хотелось разложиться перед ним прямо на столе, а может даже на полу — уж слишком он его жаждал.       Ещё недавно он был готов убиться от горя, а сейчас легко поддавался своим развратным желаниям. Казалось, после смерти Мивы у него напрочь отбило голову, а способность контролировать себя и свои эмоции затерялась где-то в глубине больного разума. Думать о своих рыданиях хотелось в самую последнюю очередь. Чуя решил, что лучше провалиться в бездну сумасшествия, нежели в помойную яму горя.       Целоваться с согнутой спиной оказалось не совсем удобно. И только Чуя почувствовал лёгкое напряжение в спине, как Достоевский тут же будто прочитал его мысли: он обхватил его за ягодицы и, не отрываясь от чужого сладкого рта, спустил парня со стула прямо к себе на колени. Чёрный костюм Фёдора заметно помялся под чужим весом, а Накахара охотно принял новое место и заёрзал, чувствуя под собой твёрдую выпуклость. В ответ на его действия Достоевский замычал в его губы, рывком запуская холодные ладони под брюки Чуи.       Вдруг Фёдор разорвал поцелуй и заглянул в голубые глаза, в которых плескалось возбуждение и в то же время раздражение. Он довольно оглядел раскрасневшего Чую и рука, пролезшая под брюки, коснулась его стояка сквозь ткань боксеров. Наслаждаясь рваными и горячими стонами, что издавал Чуя при каждом движении прохладной ладони, Фёдор прошептал ему в лицо:       — Чуя, милый, позволь мне позаботиться об этом.       Сочетание холодной руки на разгорячённом члене, хоть и через ткань, вызывало у Чуи мурашки по всему телу, а от адской развратности в, казалось бы, тихом и хладнокровном голосе Достоевского, в животе крутились узлы и темнело в глазах. Вокруг не осталось ничего. Лишь такой желанный Достоевский и сидящий на его коленях Чуя.       — Да… да, — почти взвыл Накахара.       Если бы Чуя мог здраво мыслить сейчас, а его глаза бы не застилала безудержная похоть, то он бы скривился от того, насколько удовлетворённым выглядел Достоевский; словно целью всей его жизни было услышать сладкие вздохи Накахары рядом.       А в его же небесных глазах горел такой азарт, что любой посетитель казино бы позавидовал. Чуя с упоением представлял как прямо сейчас в комнату зашёл бы Дазай и застал своего ненаглядного в страсти с Фёдором. И, возможно, это очень странно, но именно такая картина в голове заводила его ещё сильнее. Его даже не особо удивляло то, что Осаму даже сейчас оказался в его голове, ведь они немало пробыли вместе, но так друг к другу и не прикоснулись. И Накахара совсем не считал себя предателем, ему совсем не было стыдно за свои действия. Потому что он всегда любил только Фёдора и никого другого, а то, что Осаму вызывал у него столько ярких эмоций — лишь случайность.       Фёдор аккуратно уложил парня на мраморный пол, и, подцепив пальцем свободной руки чёрные брюки, нетерпеливо потянул их вниз вместе с трусами. Сам же он устроился между его разведённых коленей и наклонился вперёд.       Когда Достоевский поднялся к его шее и начал медленно, словно растягивая сладость чужого тела, оставлять засосы на веснушчатых ключицах и плечах, Чуя был готов кричать от злости. В глазах всё размывалось и превращалось в кашу из цветов, у него уже не было сил ждать, когда Достоевский наиграется вдоволь. Каждая секунда, когда Фёдор сначала опускался ниже, заставляя парня снова и снова вздыхать его имя, а потом вдруг опять возвращался к груди или рёбрам, ощущалась как самая ужасная пытка.       Накахара грубо потянул его голову вниз, чувствуя, как всё тело горит огнём. Достоевский хищно прищурился и обхватил его член одной ладонью, а второй сжал его за талию. Не давая Чуе опомнится, Фёдор по-хозяйски прошёлся влажным языком по головке. Накахара положил руки на бледные плечи и распахнул глаза, теряясь в собственном стоне. То, как величественно выгибал свою поясницу Фёдор, облизывая с неимоверным удовольствием, словно конфету, чужой член, вызвало у Накахары ещё больше желания оттрахать его горячий рот по полной.       Достоевский жадно вылизывал предэякулят, не отрывая своего тёмного взгляда от лица Чуи — будто следил за каждой его эмоцией и пытался найти самую чувствительную точку. Чуя распластался на полу и непроизвольно закусил губу, пытаясь не кончить от одних лишь чавкающих звуков. Фёдор проходился по каждому сантиметру его кожи, мягко засасывая и оставляя красноватые следы. А когда тот наконец взял в рот всю головку, то Накахара заскулил так, как никогда прежде.       — Боже, Федя… Пожалуйста… — Откуда-то из глубин души вырывались бессвязные фразы, перемешиваясь со вздохами и мычанием.       Он много раз трахал каких-то сук в борделях, но ни одна не будоражила его тело и голову так, как это делал Фёдор. Он знал его тело наизусть и мог с лёгкостью ориентироваться в нём в темноте. И эта чрезмерная самоотдача со стороны Достоевского не могла остаться незамеченной и всегда как по расписанию заставляла Чую гореть от смущения. И на протяжении всех годов он представлял на месте очередной шлюхи своего Федю, который с огромным энтузиазмом и рвением берёт в рот всю длину.       Мокро и жарко, он метается по полу, не замечая как губы на автомате произносят чужое имя. Чувствуя, что вот-вот кончит, Чуя несколько раз бесцеремонно толкнулся в его рот, а потом перед глазами вдруг взорвались десятки ярких фейерверков, заставляя парня взвыть в последний раз и излиться.

***

      В смирительной рубашке руки ужасно болели, а всё тело безжалостно чесалось. После поспешного ухода Огая пару часов назад, Осаму, так и не получивший объяснений, уселся на койку, опираясь спиной на прохладную стену. Ему казалось всё происходящее глупой выдумкой, словно он внезапно переместился в рассказ больного писателя, который так бессовестно рушит его жизнь, не позволяя выйти из этого порочного круга. А, быть может, это не проделки какого-то писателя, а истинная сущность бога? Осаму в него не верил, ведь в его жизни никогда не происходили чудеса или удачливые моменты, потому что всего, что он когда-либо имел, Дазай добился сам. Он кровью и потом отвоёвывал своё право на жизнь, но судьба всё равно не была к нему благосклонна. И если бы бог дейстительно существовал и жалел детей своих, то Дазай не был бы раздавлен и сломлен с самого детства.       От скуки он разглядывал свою одинокую палату. Грязно-светло-жёлтые стены, что окружали его куда ни глянь, ему не нравились. Этот цвет он назвал бы цветом уныния и обречённости, аж смотреть на него было тошно. Под окном небольшой, но абсолютно пустой столик с мягкими накладками на углах, а рядом обычный деревянный стул. Да в целом и сама комната не сильно отличалась заполненностью, даже глаз ни за что не цеплялся.       Вскоре дверь отворилась и к нему зашла невысокая медсестра с тёмными волосами, примерно одного возраста с Дазаем. Её приставили к нему, чтобы она особенно следила за парнем и его самочувствием. Девушка окинула его строгим взглядом и заговорила.       — Так, ты у нас Осаму Дазай, верно?       Парень спокойно кивнул.       — Ты, вроде, адекватный, по крайней мере пока что. — Она ухмыльнулась. — Поэтому познакомимся прямо сейчас, потому что теперь ты будешь видеть меня часто. — Медсестра подошла к нему ближе. — Я Акико Йосано. Готова ответить на все твои вопросы. — Слегка хихикнула та и опёрлась поясницей на стол.       — А я всё время буду сидеть в смирительной рубашке? — Он недовольно выгнул бровь.       — Ах, точно! — воскликнула девушка и, подойдя ближе, аккуратно развязала длинные рукава за спиной, и потянула вещь на себя. — Тебе надели её, чтобы посмотреть на поведение. Мало ли ты совсем сумасшедший. Но сейчас она тебе уже не требуется.       — Ну что ж, спасибо? — проговорил Дазай, шевеля руками. — И что со мной тут будут делать?       На языке вертелось столько вопросов, что голова просто лопалась. Дазай ненавидел неизвестность и ему каждый раз становилось плохо, когда он не знал наперёд чего-либо.       Йосано хитро улыбнулась и приложила тонкий палец к губам.       — А это секрет.       — А телефон или телевизор у меня будет? — с надеждой спросил тот.       — Не положено.       — Можно мне хотя бы блокнот и ручку? А то я от скуки тут умру. И календарь! — крикнул Дазай уже уходящей медсестре вслед.       Вряд-ли его выпустят отсюда раньше чем через месяц, но, скорее всего, даже месяца будет слишком мало. Он ещё представить не мог, насколько серьёзно погряз в своей зависимости, ведь каждый раз парень говорил, что может бросить когда хочет. Однако скоро эти жёлтые стены напомнят ему о ценности жизни и здравого рассудка.

***

      Дазай царапал тупым карандашом по бумаге, выписывая свои эмоции на листы потрёпанного розового дневничка, что милостиво предоставила ему Йосано. Как только уже второй лист был полностью исписан, то дверь снова распахнулась и к нему вошла та самая, уже знакомая медсестра. Она протянула перепуганному от резкого визита Дазаю небольшой календарик в виде ламинированной картонки, а потом также незаметно ушла.       Осаму повертел его в руках и начал вспоминать сегодняшнюю дату, осматривая числа и проводя пальцем по гладкой поверхности. Не прошло и минуты, как дверь опять распахнулась.       — Доброй ночи, Дазай, — поздоровался Огай.       — Какое сегодня число? — не поднимая головы отозвался тот.       — Сегодня двадцать первое декабря. — Мужчина недоумевающе посмотрел на него.       Отчего-то ему вдруг стало не по себе. Парень нахмурился, хватаясь за обрывки воспоминаний. В голове завертелось множество голосов, но тот самый, самый важный, постоянно расплывался непонятными звуками. А потом он вспомнил и руки затряслись. Он вспомнил не только слова Тачихары, но и все произошедшие ранее события, которые всё это время настойчиво отодвигал на второй план.       «Двадцать первое декабря. День, когда Фёдор ушёл из организации, а Чуя возненавидел его всей душой.»       — Дазай, я насчёт Чуи, — проговорил Мори. По его голосу было понятно, что он явно нервничает, но мужчина прятал свои эмоции за строгим взглядом.       Осаму закусил губу и поднял голову на собеседника. В горле предательски застрял ком, не позволяя вымолвить хоть слово. Глаза его застеклянели, в них не осталось ничего. Он вдруг всё вспомнил, всё осознал; почувствовал, как неприятно липнут пальцы от запёкшейся крови, вспомнил как убивал Миву. Безжалостно и жестоко убивал близкого человека для Чуи, а тот в свою очередь лишь молча ушёл. Его сердце сжалось так сильно, что дрожь пробрала всё тело. Чуе было больно, адски больно, но он не ударил Дазая, не прокричал ему в лицо о своей утрате, а лишь тихо испарился, роняя слёзы. Если бы Осаму увидел его снова, то без размышлений бросился бы тому в колени, и даже если Накахара будет смотреть на него с ненавистью и отвращением — он не перестанет целовать его руки, которые могут задушить в любой момент. Но даже если Чуя простит его, Дазай не простит себя сам.       Хотелось разодрать себе глаза, чтобы больше не видеть мира, не видеть Накахару, потому что он и есть для него целый мир. А Осаму просто не заслужил его, и никогда не заслужит. Ему вдруг стало тяжело дышать, он пытался выкинуть все терзающие мысли из головы, но они злостно вцепились в самую душу, продолжая высасывать из него жизнь.       — Это был…       — Достоевский, — перебил его Дазай. — Сегодня ровно три года как он ушёл из мафии.       — Ты прав, Осаму, — холодно произнёс Мори, отводя взгляд.       — И что же теперь будет?       — … — Мужчина замялся, словно хотел сказать что-то, но передумал. — В организации тебя будет не хватать, — бросил тот и спешно вышел в коридор.       Осаму уловил изменения в его тоне, но промолчал. Он откинулся на кровать и зарылся руками в волосы, сжимая и оттягивая у корней. Парень очень хотел сбежать от своих мыслей, и в этом ему удачливо помог сон.       И в этом сне, так же как и во всех последующих к нему приходил тот самый человек из звёзд. Сколько тем они успели обсудить, сколько тайн открыть друг перед другом. И только во сне Дазай находил своё спасение. Ведь только во сне он мог не испытывать чувство вины, смотря на рыжее свечение и две голубые звезды вместо глаз. Осаму слишком сильно боялся снова увидеть в них ненависть и презрение.       — Почему ты заставил её сделать это?! Ты ведь знал, что Дазай неадекватный, — кричал Мичизу, вытирая горячую соль с щёк.       Он не мог спать, не мог есть, потому что умершая подруга приходила к нему в кошмарах. Она молчала, смотря на него пустыми карими глазами. И этот взгляд говорил понятней любых слов, что Мива могла бы произнести.       Через неделю Тачихара не выдержал. Каждый рабочий день он видел раздражённое лицо Огая и грустное Коё. Чую похитил Достоевский, значит его вряд-ли найдут, а Дазай лежит в наркологическом диспансере, запятнавший руки в крови их подруги. И всему виной Достоевский, который заставил Тачихару помогать ему, заставил Миву идти на смерть, доставил мафии немало проблем, лишив их сразу двух ценных сотрудников. Потому Мичизу пришёл туда же, где обычно виделся с Достоевским, чтобы хоть немного выплеснуть всё, что накопилось, чтобы не чувствовать вины.       — Зачем ты пришёл? Мафия ищет меня и Чую, а ты, я напомню, должен беспрекословно выполнять приказы Огая. Для своей безопасности я должен тебя убить. — Фёдор спокойно улыбнулся, будто его абсолютно не заботил расчуствовавшийся Тачихара.       — Я не совсем идиот и понимаю, чем это будет чревато для меня и для Чуи, — с отвращением процедил Мичизу, наставляя на него дуло пистолета. — Почему ты убил её? Скажи, зачем?       Его вновь и вновь прорывало на плач, но он старался держаться достойно. Была б его воля — давно бы выдал местоположение Фёдора, но ведь тогда ему придётся рассказать и о том, что именно он причастен ко всему происходящему.       — Я убил? — наигранно удивился Фёдор, подходя ближе. — А разве не ты привёл её ко мне?       — И что?! Ты заставил её пойти тогда к Дазаю! — поддался вперёд парень, размахивая пистолетом, но это, казалось, совсем не пугало собеседника.       — Нет. Это ты оставил её один на один с неадекватным наркоманом. Это ты подкинул ему наркотики тогда, — тихо сообщил Достоевский, щурясь.       — Это было твоим планом! Я понятия не имел о последствиях, сукин ты сын!       — Тачихара, не обманывай себя. Ты всё прекрасно знал и понимал, просто собственная карьера оказалась для тебя ценнее друзей. Главный злодей в этой истории ты и только ты. — Он подошёл к нему почти впритык и заглянул в глаза со всей яростью, будто пытался прожечь дыру в нём одним взглядом. — Если бы ты не согласился на моё предложение тогда, то всё осталось бы…       — Нет… — распахнул глаза Мичизу.       — Ты такой ничтожный и жалкий, — прыснул Фёдор. — Ты предал Дазая, предал Чую, предал Миву… Они никогда тебе этого не простят.       Мичизу лишь молча смотрел в пол, пытаясь контролировать дрожащие губы. Он всей душой верил Достоевскому, потому что и без его слов понимал свою вину. Он пожертвовал своими близкими ради карьеры, хотел найти смысл жизни в музыке. Но только когда остался совсем один, то понял, что смысл жизни — это совсем не музыка, популярность или количество заработанных денег, а друзья.       Тачихара сжал пистолет потными руками сильнее. Ничто не заменит их, ничто не вернёт их посиделки и душевные разговоры. Теперь тот самый двор заброшенной многоэтажки, где они любили собираться своей небольшой компанией, никогда не услышит их голосов. Их звонкий смех и улыбающиеся лица навсегда запечатают никем не тронутые цветы и перелётные птицы. И он сам уничтожил всё это своими руками.       Достоевский, точно ядовитая змея, продолжал улыбаться, не обращая внимания на пистолет у своего живота. Мичизу сглотнул и заглянул в его чёрные глаза, не видя в них ничего, кроме безразличия. От слёз лицо уже начинало щипать и неприятно покалывать, он поднял руку.       Мичизу вдруг слегка улыбнулся, чувствуя, как собственная рука приставляет к виску холодный металл. Через пару дней случится Новый год и он начнётся уже без Тачихары. Хотя, возможно, это и есть его новогодний подарок — осознание своего существования, к которому парень всегда так стремился.       — Бог не принимает самоубийц. — От его расслабленно-довольного лица становилось тошно.       Он не вымолвил ни слова, прокручивая в голове родные и тёплые голоса, которые он уже не сможет услышать никогда. А потом спустил курок. Тело с грохотом рухнуло на пол, и Фёдор с отвращением прикрыл трупу глаза.       — Спасибо, что сделал за меня всю грязную работу, я не люблю марать руки.       От осознания, что все свидетели мертвы он широко улыбнулся и поспешил скрыться.

***

      «А вот и моя первая запись. Сегодня 21 декабря. Мне не нравится розовый цвет блокнота, но выбора нет. Я много думаю о похищении Чуи и о смерти Мивы. Я не могу уснуть из-за этих мыслей.»       «Сегодня, вроде, 23 декабря. Я постоянно потею и жутко хочу избавиться от ломки, но пока держу себя в руках. Мне не скучно, потому что со мной часто разговаривает Йосано. Как оказалось, она не только хорошая медсестра, но и просто классная девушка, с ней весело:). Она говорит, что скоро мне станет хуже и я должен говорить о любом дискомфорте, но я ей не сильно верю.»       «Утро вообще не доброе. Сегодня 25 декабря. Всё тело болит, пропал аппетит. Я не могу перестать думать о Чуе. Он просто живёт в моей голове, только благодаря ему я терплю всё это.»       «Сегодня 31 декабря, но я не буду отмечать, да и не с кем. Я никого не хочу видеть. Я ненавижу Огая, что привёз меня сюда, я ненавижу Чую, что оставил меня, я ненавижу Йосано, что постоянно заставляет меня есть. Я ненавижу весь этот блядский мир, целиком и полностью. Я готов убить их всех голыми руками и мне не будет стыдно. Хочу увидеть, как они все корчатся от боли, пока я ломаю им гортани. Каждый день меня мучают бессоницы, все конечности трясутся и болит голова. Я бы продал душу дьяволу за пару грамм кокаина, о боже, когда же моё мучение закончится?!»       «Я не помню какое сегодня число. Время от времени на меня надевают смирительную рубашку. Мне кажется, что за мной кто-то следит, мне постоянно снятся кошмары. Недавно я решил поесть сам, а не с чужих рук и почти прирезал Йосано, но она смогла увернуться. Возможно, скоро я вообще не смогу писать всё это. Со связанными руками никак, а зубами тяжело, они постоянно скрипят. Я хочу умереть.»