Дофамин

      Очередная миссия, как всегда в воздухе витает запах дыма и гари. Всюду окружают мёртвые тела оставшихся подчинённых Достоевского. Если они правильно провели подсчёт, то во вражеской организации осталось от силы сто или сто пятьдесят человек. Для мафии это были копейки и разгромить их не стало бы проблемой. Единственная загвоздка, почему они всё ещё этого не сделали — это то, что никто понятия не имел где находится их пристанище. Фёдор молчал как рыба, будто и правда ничего не знал. Нервы уже сдавали. Чуя хотел быстрее покончить с этим и выкинуть из головы все последние события, но Достоевский словно специально каким-то магическим образом не позволял сдвинуться с мёртвой точки.       Всё это безумно утомляло. Каждый вечер Чуя приходил в дом Озаки и просто пялился в стену до глубокой ночи, а потом, постоянно ворочаясь, еле засыпал. Огай и Коё стали звонить реже, а на вопросы об их возвращении отвечали крайне размыто. Каждый новый рабочий день казался в разы тяжелее предыдущего, а деловые разговоры так вообще отнимали последние силы. Не хотелось ни говорить ни с кем, ни видеть. Даже слова давались ему с трудом в последнее время, а излишняя навязчивость раздражала до дёргающихся глаз.       По пути в свой кабинет он решил заглянуть к Достоевскому, чтобы убедиться жив ли тот вообще и, может быть, даже попытаться вытянуть из него пару слов. Но перед его глазами сразу же встала картина, после которой он был готов разломить чей-нибудь череп от ярости.       Фёдор свесил голову и наклонился вперёд, как если бы падал. Его левая ладонь была пробита насквозь и покрыта тёмно-коричневой, уже запёкшейся кровью, что оставляла свои следы везде, до куда могла дотянуться. На шее он заметил точно такие же кровавые неглубокие порезы. Как только Накахара подошёл ближе, то в нос сразу же впился мерзкий, почти осязаемый запах горелого мяса. Рубашка Фёдора была разорвана в некоторых местах, из-под неё выглядывали участки обугленной кожи и жестокие ожоги. Чуя моментально ощутил это мучение, когда плоть разрезают раскалённым куском железа, а эта горячая, бурлящая точно лава боль расходится по всему телу, заставляя содрогаться и беспомощно вырываться. Парень ошарашенно подошёл ближе и дёрнул его за волосы вверх, чтобы разглядеть лицо.       По коже пробежали липкие мурашки, хотелось инстинктивно отбежать и вымыть руки спиртом. Взгляд цеплялся за сломанный нос, слегка искривлённый в сторону, и кровавую реку на белом лице. С губ тонкой струйкой текла кровь, но уже свежая и яркая. Чуя открыл рот от удивления. Да, он видел многое, но именно Достоевского он не ожидал увидеть таким. Сердце забилось чаще, он приложил пальцы к чужой шее. Пульс еле прощупывался, а кожа отдавала неприятным холодом.       Чуя попятился назад, а потом рванул прочь, громко топая по лестнице из подвала. Он мельком увидел двух мужчин, что всегда находились у входа, контролируя входящих и выходящих. Он грубо окликнул их, а затем узнал, кто последний раз заходил к Фёдору.       Откуда-то вдруг появилась лишняя энергия и ярость. Он ожидал, что ему назовут имя Дазая, но охранники почти в один голос сообщили о Рюноске и Ацуши. Сначала Чуя думал, что ему послышалось, а потом даже не заметил как ноги сами понесли его в кабинет.       Голубые глаза, казалось, даже потемнели, становясь похожими на грозовые тучи, из которых вот-вот вырвутся молнии. Подчинённые, встречавшие его в коридоре, уважительно здоровались, но Чуя не отвечал. Он знал, что как только откроет рот, то остановиться уже не сможет.       Дверь с грохотом распахнулась, ударяясь об стену, да так, что на ней от ручки осталась заметная вмятина. Накахара залетел в кабинет и сразу же рявкнул остальным выйти. Никто не пытался задавать вопросы и лишь торопились быстрее оказаться в коридоре.       Оставшиеся Рюноске и Ацуши неуверенно переглянулись, примерно осознавая, что произошло. Они молча встали со своих мест и прошагали к Чуе, который уже во всю сжигал их взглядом.       — Вы не хотите ничего рассказать?! Какого хуя главный заключённый едва живой у вас лежит? — заорал Накахара, кривясь от возмущения.       Ацуши хотел было открыть рот, но Акутагава незаметно пихнул его в бок. Вставлять свои пять копеек было совсем неуместно.       — Кто вам давал разрешение его трогать? Ладно, вы к нему спустились, — продолжал тот. — Но для чего, блядь, его до смерти пытать?! Он нужен организации живой!       — Мы направляли к нему нескольких врачей, чтобы они стабилизировали его состояние… — заговорил Акутагава.       — И толку то?! Я что-то не заметил их работы, — недовольно выпалил Чуя. — Вы совсем отбитые?       — Накахара, извините, мы правда направляли к нему врачей. Исао и… — продолжал монотонно отвечать Рюноске.       — Исао? Я им тоже щас пиздов вставлю, — живо отозвался Накахара. Рыжие вихри разметались по плечам от его эмоций. — Но опять же. Для чего вы его так искалечили? Ещё пару часов — и пришлось бы уже его труп допрашивать. — Чуя приложил руку к лицу, прикрывая глаза.       — Хотели ускорить процесс, — виновато вздохнул уже Накаджима. — Мы поняли свою ошибку, извини.       — За такую ошибку вас убить будет мало. Поняли они, сука… — грубо процедил Чуя. — Где этих недо-врачей искать?       — На втором этаже.       Накахара мгновенно развернулся и исчез за дверью также быстро как появился. Он раздражённо закатывал глаза и ругался себе под нос, проклиная своих же подчинённых.       — Я ведь говорил, — фыркнул Акутагава.       — Да помолчи лучше. — Накаджима вернулся за свой стол, не переставая хмуриться.       — Он ещё Дазаю скажет, и на этом можем с головой попрощаться.       — Ну мы же правда послали врачей! При чём тут мы, если это они хернёй на работе занимаются, — прошипел Ацуши, откидываясь на кресле.       — Ну хорошо. Всё-таки им больше достанется от Чуи, чем нам.

***

      Казалось, от его гневного тона со стен посыпалась штукатурка. Два парня сразу же поспешили спуститься в подвал к Достоевскому, шустро похватав свои врачебные принадлежности. Они стояли перед Накахарой с очень испуганными лицами, не в силах даже слова проронить в своё оправдание.       Чуя всё ещё не мог понять, каким образом в организации оказались два этих олуха, которые ничего без пинка не делают. От таких рассуждений он мгновенно вспомнил Дазая и сморщился. Чуя хотел больше вообще не вспоминать ни его лица, ни его голоса.       После того как парень вдоволь накричался на подчинённых, его вдруг снова охватила усталость. Он очень хорошо чувствовал эти гадкие моменты, что врачи называли «депрессивными фазами». Чуя принимал таблетки, но расстройство не сдавало позиции. Если в первое время он ощущал небольшое облегчение, то сейчас всё было с точностью наоборот.       Чуя вошёл в лифт, погружаясь в липкие мысли и попытки сосредоточиться на работе. Но тут же поднял голову, замечая знакомое лицо Кацу. Мужчина по-прежнему стоял в своих чёрных очках, смотря на наручные часы.       — Добрый день, — позвал его Накахара, нажимая на кнопку пятого этажа.       — О, Чуя. Я как раз тебя искал, — оживился мужчина, а затем сразу же замялся. — Это насчёт того, о чем мы говорили в последний раз.       Накахара устало прикрыл глаза, начиная пощипывать переносицу.       — Что такое?       — Я знаю, что она тоже была тебе дорога. И кое о чём подумал… — вздохнул тот. — Может ты поможешь мне найти её убийцу? Связей у тебя немало, а этот человек должен понести наказание. Думаю, ты с этим согласен.       Чуя сразу распахнул веки и уставился на Кацу как на безумца. Он нервно прочистил горло и глаза его забегали.       — У меня сейчас много работы, я не уверен, что смогу чем-то помочь.       — Знаю, знаю. Но ведь в порту есть очень хороший детектив, я слышал о нём, но никак не могу добиться встречи. Может ты попросишь его? — нахмурился мужчина, ероша тёмные волосы пальцами.       Чуя молился, чтобы лифт остановился на каком-нибудь этаже и к ним сейчас же зашёл Акутагава или Ацуши. Он чувствовал как по спине бегают холодные мурашки от одной только мысли о Миве. Кацу всегда был человеком слова, а это означало, что рано или поздно он найдёт убийцу, а конкретно Дазая. В голове заносились мысли о том, как этого можно избежать, но Накахара не мог ухватиться ни за одну. Его охватило чувство беспомощности, настолько тошнотворной, что хотелось кричать.       — Я… — В горле возник ком. — Постараюсь.       — Спасибо, Чуя. Я всегда знал, что на тебя можно положиться. — Кацу слегка улыбнулся и похлопал его по плечу.       — Ага, — натянуто улыбнулся тот.       Доходя до своего кабинета, он едва мог разобрать произошедшее. Кацу убьёт Дазая как только узнает, и причём убьёт заслуженно. Хотя, чем он заслужил смерть? Его ведь просто подставили? Но всё-таки это именно он замарал руки в крови. Всё это было слишком сложно, чтобы сделать окончательный вывод. Чуя кипел от ненависти, но в то же время его трясло от мысли о смерти Осаму. Хотелось больше совсем ничего не чувствовать, чтобы голова наконец перестала болеть.       Он встал у двери как вкопанный, а затем неуверенно потянул её на себя. Внутри его сразу же встретил весёлый взгляд Дазая, что сидел за компьютером. Чуя молчаливо прошёл внутрь и просто грохнулся на диван, упираясь лицом в кожаную поверхность.       — Всё в порядке? — окликнул Осаму.       Чуя в ответ лишь буркнул что-то нечленораздельное, лишь бы отвязались. Дазай же, наоборот, только сильнее заинтересовался и шустро присел на колени перед диваном. Он шутливо закопошился в рыжих волосах.       — Чуя такой грубиян.       — Сходи нахуй, — недовольно промямлил парень. — У нас есть какие-то задания?       — Да, очень важные, — серьёзно кивнул Дазай. — Веселиться. А ты грустный.       — Отвали, я просто устал.       — Ну, как знаешь, — хмыкнул Осаму, не переставая трогать чужие волосы.       Накахара чувствовал сладкое спокойствие от таких действий, но в то же время его жутко раздражала тактильность Дазая. В воздухе витал приторный запах его парфюма, что, казалось, полностью окутывает Чую когда Осаму оказывается рядом.       Дазай аккуратно положил свою голову на диван, прижимаясь носом к рыжему затылку. Сейчас его мысли занимало лишь то, как бы поаккуратнее съесть Чую, ведь просто находиться с ним рядом, пока внутри тебя всё кипит, было мучительно.       — Занимайся работой, — отозвался Чуя, хмурясь.       Осаму замер и даже дыхание его прервалось.       — А что?       Чуя развернулся к нему лицом, едва не сталкиваясь носами. Его глаза были полны усталости и чего-то отдалённо знакомого, что Осаму никак не мог вспомнить. Накахара смотрел на него словно впервые — изучающе и задумчиво. У Дазая же сердце упало в пятки, он чувствовал, что что-то идёт не так, но не мог понять что же.       Чуя глубоко вздохнул и ещё на пару секунд задержал свой взгляд на Осаму. Слегка растрёпанные волосы и испуганные карие глаза цепляли, но в то же время видеть их перед собой было противно. Накахара прекрасно помнил кто скрывается за этим милым видом, и это знание не давало покоя.       Едва Осаму хотел подать голос, как Чуя резко поднялся на локтях и встал с дивана, поворачиваясь к нему спиной.       — Ещё раз скажу, занимайся работой. — Он зашагал к двери.       — Чуя, у тебя всё хорошо? — непонимающе нахмурился Дазай.       Накахара сделал глубокий вдох. Ему захотелось повернуться, чтобы снова встретиться глазами с Дазаем, но что-то не дало ему это сделать. Он почувствовал лёгкую дрожь в пальцах и поспешил выйти прочь, оставляя слова Осаму без ответа.       Он не знал, куда в этот раз принесут ноги, но надеялся, что летний ветер освежит голову.

***

      Осаму непонимающе смотрел на Акутагаву и Ацуши, которые ни с того ни с сего нагрянули в кабинет с виноватыми лицами.       — Надеюсь, вы не сильно злитесь? Мы поняли, что провинились и можем объясниться. — Акутагава без конца отводил взгляд в сторону.       — О чём вы? Я на вас не злюсь, вы ещё ничего такого не сделали, — хмыкнул Дазай, невольно сжимая ручку в руках чуть сильнее.       — Чуя вам не говорил? — удивлённо распахнул глаза Рюноске.       — О чём это, интересно? — Осаму заинтересованно сощурился в их сторону.       Он подпёр щёку кулаком, наблюдая за парнями, которые, видимо, уже пожалели, что пришли. Смотреть на их недоуменные мордашки было очень забавно. Ацуши тяжело вздохнул.       — Мы спускались к Фёдору в надежде получить информацию, — признался тот.       Дазай выгнул бровь и слегка скосил голову.       — И почему вы решили, что это отличная идея?       — Прошло столько времени, а он всё ещё не сказал ни капли полезной информации… — продолжил Накаджима, неуверенно сжимая предплечье за спиной.       — Вы считаете, что я плохо справляюсь со своими обязанностями? — Дазай недовольно блеснул глазами.       — Нет, нет… — тут же вмешался Рюноске.       — Ладно, опустим. А что вы такого сделали, что Чуя не одобрил?       — Достоевский остался в плохом состоянии и мы отправили к нему врачей. Но они не появились. И, по словам Накахары, ещё пару часов и допрашивать уже было бы некого, — монотонно отозвался Акутагава, пряча глаза.       — Ох как интересно! Может заглянем к нему вместе? — взбодрился Дазай.       Парни не смогли возразить и послушно последовали за Осаму в подвальное помещение. Они шли позади него и тихо переговаривались. Парни ожидали более бурной реакции от Дазая и Чуи, но оказались совершенно не правы. И это ввело их в ступор.       Дазай слишком бодро зашёл в камеру и, приблизившись к Фёдору, скосил голову в бок. На левой руке виднелись тугие перевязки и гипс. В воздухе пахло спиртом и чем-то больничным, как если бы Достоевский только вышел из госпиталя. Теперь на нём висела белоснежная, чистая рубашка, под которой скрывались уже запачканные кровью бинты. Нос был также замотан свежими бинтами и ватой. И это зрелище было словно мёд на душу. Осаму вздёрнул бровями и повернулся на парней.       — Хорошо потрудились, молодцы. — Он слабо усмехнулся. — Но всё же до меня вам ещё далеко.       Акутагава смущённо уткнулся глазами себе под ноги, а Накаджима лишь кивнул. Слышать похвалу от Дазая было не то что приятно, это было неожиданно. А особенно учитывая то, что Чуя отреагировал с точностью наоборот. И всё же Дазай даже дал обещание, что когда-нибудь покажет им свою работу на конкретном примере.       Ацуши вдруг пихнул Рюноске в бок и словил его вечно раздражённый взгляд. Они оба посмотрели на Дазая, а потом снова друг на друга. Эту тему парни уже обсуждали несколько раз за прошедший день, но сказать вслух не осмеливались.       — Дазай, можно вопрос? Только ответь честно, — обратился Ацуши, поднимая голову. — Пожалуйста.       — Очень интересно, — хмыкнул тот, напоследок оглядывая Достоевского, который то ли спал, то ли окончательно умер. — Ну?       — Вы когда-нибудь помогали Фёдору или, может, сотрудничали с ним?       Вопрос тут же растворился в тишине, что последовала после него. Осаму бегал странным взглядом от одного юноши к другому. Заметив это, они тоже стали неловко переглядываться, сходясь в немой диалог. Лицо Накаджимы выглядело довольно мрачно, учитывая то, что обычно он всегда улыбался безо всяких причин. Рюноске же, наоборот, стоял стойко, сохраняя на лице почти каменное спокойствие.       — Ну, хорошо. Честно так честно, — усмехнулся Дазай, в очередной раз растягивая пухлые губы в полуулыбке и стреляя в них недобрыми глазами.

***

      Накахара стал появляться в офисе реже: он либо уходил через час работы, либо совсем не появлялся. Никакие разговоры не тормошили его, а Осаму уже сгрыз почти все пальцы от нервозности. От Чуи постоянно отдавало вином и сигаретами, а лицо не переставало хмуриться. Единственным человеком, с которым он хоть как-то коммунцировал, на удивление Дазая, стала Азури. Та самая брюнетка с острыми зелёными глазами, что зачастую приходила к нему по каким-то делам. Осаму каждый раз бросал на неё недовольный взгляд, когда она снова заходила за Чуей, но выражать своё негодование открыто не решался. Их с Чуей по факту всё ещё ничего не связывало, но, всё равно, видеть его с этой Азури было невозможно. А ещё мучительнее было замечать то, что Накахара старается даже не смотреть на Дазая и на все расспросы отвечает максимально сухо.       Ему чертовски не хватало Чуи. Даже не его голоса или взгляда, а именно самого Чуи. Просто его нахождение рядом внушало покой, а теперь Дазай лишился и этого. И, как ни старайся, он не мог понять причины. Что он сделал не так, где он снова ошибся? Эти мысли каждый вечер приводили его в бар, где Одасаку, как обычно, выслушивал его нелепую болтовню, а потом обеспокоенно вздыхал, отбирая у парня очередной бокал виски.       И Осаму знал, что им нужно просто поговорить, но при виде хмурого Накахары все слова тут же растворялись в воздухе. Ацуши и Акутагава тоже стали замечать изменения в поведении Чуи, но на их вопросы Осаму только разводил руками, пряча колотящееся сердце за шутливой улыбкой. Он не хотел показывать насколько было грязно и пыльно на душе в последнее время, только парни и без этого всё понимали. Они спрашивали у Азури, замечала ли та что-то необычное за Чуей, но девушка лишь качала головой.       Дазай стал чаще задерживаться на работе в надежде, что Чуя заглянет. Он приезжал в дом Коё, но никак не мог застать там Накахару, поэтому ему приходилось просто сидеть на крыльце по несколько часов, а Чуя так и не появлялся. Парень проводил всё своё время непонятно где и с кем, а Дазай не осмеливался даже предъявить ему что-то, ведь, опять же, они всё ещё были друг другу лишь напарниками. И это проклятое слово «напарник» уже сидело у Осаму в печёнках, ведь он не хотел быть просто коллегой для Чуи.       И в очередной вечер он потерянно сидел за столом под тусклым светом лампы, укладывая лицо в ладони. В спину дул прохладный воздух из открытого настежь окна. Дазай пытался разглядеть в ночном пейзаже хоть какие-то очертания, но густой туман заволок весь обзор. Ни одно здание не показывалось, полностью растворяясь в непогоде.       Осаму смотрел сквозь пространство, представляя чужие шелковистые волосы между своими длинными пальцами. Чуя прилип к его мозгу и точно едкий дым впитался в кровь, точно нечисть, что хорошо скрывает свою сущность, а потом во мгновение высасывает из тебя жизнь. И вся хладнокровная натура Дазая ломалась, стоило Чуе оказаться в поле его видения. Он как в бреду выискивал его силуэт среди остальных подчинённых, среди прохожих людей, но всё тщетно. Накахара словно стал постепенно исчезать, развеивался по воздуху, а Осаму рывками пытался ухватиться за его образ. И каждая мысль о Накахаре медленно, но верно отнимала его рассудок.       Грубо впиваясь ногтями в кожу головы, Дазай не заметил как легонько скрипнула дверь. А понял лишь тогда, когда почувствовал на себе чей-то острый, пронзительный взгляд. В полумраке он наткнулся на Чую, что устало выгнул на него бровь. Их переглядки длились не долго, Накахара молча подошёл к шкафу и закопошился в вещах. Осаму же не мог оторвать взгляда от парня, который слишком резво и уверенно достал чёрный, лёгкий плащ и закинул его себе на плечо.       — Почему ты пришёл так поздно? — выпалил Дазай, медленно поднимаясь из-за стола.       — Мне нужна была верхняя одежда, я забыл отвезти её в дом Коё, — сухо проговорил тот.       — Зачем она тебе? На улице очень тепло. — Осаму осторожно зашагал к Чуе, будто боялся спугнуть.       — Я лечу во Францию. Огай сказал, что нужно обновить сделку с поставкой оружия. — Он развернулся к двери, как и в прошлый раз.       Дазая прошило холодом, а во рту мгновенно пересохло. Его глаза удивлённо распахнулись.       — Во Францию? Почему ты едешь один?       — Я уже был там и хорошо ориентируюсь в местности. Со мной едут пару человек из ящериц, я не один, — тихо ответил Чуя, шагая за дверь.       — Стой, подожди, — оборвал его Осаму. Тревога ударила по голове, и ноги чуть не подкосились.       Чуя развернулся и демонстративно уставился куда-то позади Дазая. Осаму же поджал губы и снова подошёл ближе, сокращая расстояние до минимального, чтобы Накахара просто задохнулся в тепле его тела. Чуя непроницаемо продолжал смотреть вдаль, словно совсем не замечал Дазая.       — Я слушаю, — буркнул парень.       И в этот момент Осаму понял, что зря его остановил и затеял этот разговор. Мысли не складывались в адекватные слова и предложения, а темнота давила на него как в самом ужасном кошмаре. Но Дазай решительно заглянул ещё глубже в голубые омуты и постарался произнести хоть какие-то слова.       — Почему последнюю неделю я почти не вижу тебя в офисе? — Его голос отдавал хрипотцой, но звучал очень отстранённо, как если бы ему и правда стало плевать.       — Это всё, что ты хотел сказать? — грубо отозвался Накахара.       — Нет, не всё. — Он продолжил: — Ты какой-то слишком отстранённый. Что случилось? Ты ведь знаешь, я всегда готов помочь тебе. — Голос едва не переходил в шепот. Говорить такие слова громко было невозможно.       Накахара закусил губу и только сильнее нахмурился. Он был уверен, что все речи Дазая его раздражают и звучат глупо, но почему-то именно от этих его слов сердце вдруг заколотилось как бешеное, точно хотело сломать рёбра.       — Я просто устал и хотел отдохнуть от порта, — фыркнул Чуя. — А тебе то что?       — Блядь, ты думаешь мне всё равно?       Чуя наконец перевёл взгляд на него, и они оба будто выпали из пространства, теряясь в чужих глазах. Слова стали такими лишними, что хотелось вырвать себе язык, чтобы общаться исключительно немыми переглядками.       Дазай не хотел отрываться от него ни на секунду, ведь именно в Чуе отражалась вся его вселенная. Целиком и полностью, все звёзды, которые когда-либо горели в глазах Дазая, все созвездия, все кометы, все чувства, все слёзы, все улыбки, вся кровь и плоть, вся душа. Всё это принадлежало Чуе, всё избитое сердце Осаму принадлежало ему. Он каждый раз снова и снова доставал его из бездны и даровал новую жизнь. И Осаму не хотел никого другого, правда, никого кроме Чуи. Его постоянно окутывала паника, как только он ощущал холод в словах Накахары, ему становилось душно, а кислорода катастрофически не хватало. Только Чуя был для него светом, чем-то, за что можно зацепиться. Дазай не вспоминал своё детство, своего отца, свою грязную связь с наркотиками просто потому, что рядом был Накахара.       Чуя смотрел на него и чувствовал, как руки трясутся. Он с трудом продолжал стоять на месте, ведь больше всего ему сейчас хотелось сбежать. Далеко. В неизвестность и бесконечный туман, потеряться среди лесов и полей. Чтобы больше никогда не набрести на этого ужасного человека, которого невозможно было стереть из памяти. Внутри себя он метался и разрывался на части, он не мог, просто не мог принять эту глупую привязанность, которая сжигала его и заставляла корчиться от боли. Чуя пытался называть это «привязанностью», ведь искренне не верил слову «любовь».       Казалось бы, он видел нутро Осаму, он знал сколько там грязи, но его сердце это совсем не отталкивало. И если сердце это спокойно принимало, то вот здравый смысл — нет. Ему страшно хотелось впиться в эти мягкие губы и никогда не отпускать; глупо, но так желанно поддаться чувствам. Однако Чуя держался изо всех сил, ведь знал, что если поддастся добровольно, то больше не отпустит. А это было лишним.       От них отлетали невесомые искры, горячие и яркие, как они сами. С каждой секундой этой напряжённой тишины кости ломались, а их хруст жестоко отдавался в ушах. И снова то самое приторно-сладкое мгновение, в котором хотелось остаться навсегда, только теперь это стало невозможно. Они должны были сделать либо шаг вперёд, либо шаг назад, иначе точно безвозвратно сгорят.       Дазай коснулся его вьющихся прядей и пропустил их между пальцев, как и хотел. В одно только прикосновение он вложил всю свою тоску, и Чуя липко ощутил её на коже. Его голубые глаза стали такими печальным, что даже раскраснелись, словно из них вот-вот польются слёзы. Осаму увидел это и дыхание сбилось. Он мысленно просил у вселенной исполнение хотя бы одного его желания.       Дазай никогда не был счастлив так, как рядом с Чуей, и сейчас ему больше всего хотелось ощутить это снова. Пускай у него больше не будет будущего, да пусть весь мир катится к чертям; его волновало только одно прикосновение. Было страшно, страшно до дрожи, что он не получит и этого. Даже самые жестокие убийцы могли загадать последнее желание перед казнью, так чем же он хуже?       Его вторая ладонь неуверенно поднялась к чужому лицу. Пальцы нежно обводили контур подбородка и тонких губ. Чуя замер, чувствуя как в носу начинает пощипывать. Взгляд судорожно забегал по лицу напротив, пытаясь запомнить его таким же живым, перед тем как он окончательно сожжёт все мосты. Ему не верилось, что это происходит именно с ним, не верилось, что именно он должен принять такое жестокое решение.       — Знаешь, Чуя. Я бы очень хотел… — С почти мольбой зашептал Осаму, наклоняясь к его губам. — Встретить тебя в следующей жизни. Может хоть там нам повезёт?       Он обхватил подбородок Накахары, чувствуя как жар разливается по телу. Только не оттолкни.       Чуя замер, совершенно теряясь в словах и эмоциях. А затем одним рывком крепко перехватил его запястье, сжимая почти до боли и синяков.       — Я надеюсь, что мы больше никогда не встретимся. Ни в одной из последующих жизней. — Он грубо отбросил его руку, совершенно опустошенно пялясь в глаза, что, как он помнит, всегда были цвета шоколада.       — Чуя? — тихо позвал Дазай.       — Ты последняя мразь, Осаму, — с усилием процедил Накахара. — Твои руки всё ещё остаются в крови. Я никогда не прощу тебе этого.       Парень решительно сделал шаг назад, не отводя взгляда от Дазая. А потом резко развернулся и направился прочь из офиса, прочь от этого места, прочь прочь прочь.       Осаму же стоял как вкопанный у двери, не в силах сделать хоть движение. Его крупно затрясло, и он отрешённо опустил голову, пытаясь спрятать свои влажные глаза от мира. Боль. Тысячи осколков впились в тело и ядовито остались внутри, точно напоминание. Беспомощность закружила голову и мгновенно вызвала тошноту. Это был самый настоящий конец, но Осаму искренне не верил. Разве можно стать чужими, после столького пережитого? Разве можно так просто вычеркнуть из своей жизни того, кто стал её смыслом?       Он потерян.       И только сейчас, в тёмной комнате, что наполнилась одним лишь отчаянием, он понял. Понял, что Чуя был прав. Дазай ужасен во всём своём проявлении, он сам наломал дров и бросил в них спичку, поэтому теперь ему суждено сгореть и вернуться в мерзкое существование, в котором не было ни капли жизни. Ему стало так тошно от себя. Омерзительно, что он сломал не только себя, но и Чую. Творил самые ужасные вещи, пока Чуя пытался помочь ему и отдавал на это последние силы. И понял лишь тогда, когда стало слишком поздно. Чуя заслуживает лучшего, а Дазай не достоин ничего.

***

      Он измученно разлепил глаза, чувствуя как свинцовые веки так и норовят закрыться обратно. В помещении вокруг было всё также темно, и единственным светом стала только маленькая лампочка над потолком. Достоевский по привычке пошевелил руками и тут же почувствовал тяжёлый гипс на левой руке, которая почти онемела и продолжала неприятно колоть. Он попытался пошевелиться, и ожоги на теле сразу же напомнили о себе, заставляя кривиться и закусывать губы от боли.       Он потихоньку начал сходить с ума в этом одиноком помещении, наедине со своими мучениями. В мыслях всё ещё сидел Чуя, который без единой жалости смотрел на него, пока Дазай наносил всё новые удары. Всё происходящее было похоже на страшный сон, после которого ты просыпаешься в холодном поту. Но Достоевский снова и снова просыпался не в тёплой кровати, а в сырой комнате подвального помещения. На мозг давили шуршащие звуки, скрипы и писки, а также редкие глухие шаги в коридоре. Раз в день к нему заходил Хиротсу и давал немного еды и воды. Он почти не разговаривал с ним, а только задумчиво всматривался в его бездонные чёрные глаза, сочувствующе вздыхая. Фёдору казалось, что это худшее место в мире. Даже не потому, что жизнь висит на волоске, а из-за того, что здесь ты остаёшься сам с собой и больше не можешь прятаться от собственных мыслей и ошибок. А они только сильнее разъедают твоё сознание.       На протяжении часа в коридоре уже не было слышно ни одного звука. Ровно в девять часов вечера охрана меняется, он запомнил это ещё со времён работы здесь.       Фёдор чувствовал как руки то немеют, то холодеют, то начинают болеть. Это было мучительно и поэтому каждый раз он начинал слегка шевелить кистями, чтобы хоть как-то разогнать кровь по конечностям. Он опустил голову, осматривая новую одежду, и скривился. Его явно отпускали с цепей, чтобы наложить гипс и переодеть, но как удобно, что Достоевский даже не проснулся во время этого. Он тяжело вздохнул и откинул голову к потолку, не переставая трясти руками.       Фёдор вдруг замер и прислушался к звучанию цепей. На правой руке металл отдавал какой-то странный звук, не такой, как в предыдущие дни. Достоевский посмотрел на правую кисть и заметил, что цепь застегнулась не до конца. Сердце сразу же упало в пятки. Он затряс рукой ещё сильнее, пытаясь понять как ему освободить руку. Достоевский осторожно наклонил голову к руке и попытался достать ртом до замка, но шея больно растягивалась, и ему пришлось отбросить эту идею. Парень сначала задумался, а потом резко ударил головой по цепи. Она заколебалась и зазвенела. Биться головой о железо было слишком неприятно, но он терпел, в надежде что ему повезёт.       Видимо те, кто его отпустили, не застегнули цепи до конца, и от этого у Фёдора появилась лишняя возможность освободиться. Он не прекращал бить головой по цепи в надежде, что та распадётся или ослабнет ещё сильнее. И спустя десяток минут послышался долгожданный звук, и рука вышла наружу.       Фёдор уставился на неё совершенно сумасшедшими глазами, аккуратно шевеля кистью. Он прикоснулся к своему носу, что скрывался за бинтами, аккуратно прошёлся по переносице и сразу же зашипел, отдергивая руку. Достоевский почувствовал как кровь снова приливает к конечности и его схватила судорога. Тот скривился, роняя сдавленные вздохи, но всё ещё не переставал слегка улыбаться от осознания даже такой маленькой свободы. Как только всё прошло, Фёдор грубо обхватил цепь на левой руке и принялся её расшатывать, она тихо скрипела и мерзко звенела, заставляя его недовольно хмуриться.       Ему потребовалось слишком много времени, чтобы сломать дряхлую цепь. Достоевский не верил своей удаче, оглядывая свободные руки. Он усмехнулся про себя и заковылял к железному столу, пытаясь вернуть контроль над размякшими ногами. Осторожно, максимально тихо открывая несколько ящиков, в поиске чего-то полезного, парень заметил длинный лом и тот самый небольшой, но острый нож, который недавно использовал против него же Акутагава. Фёдор одной рукой достал лом и едва не уронил его с грохотом обратно. Было трудно выполнять какие-то базовые вещи, учитывая его травмы и больную руку, да и к тому же железный лом оказался тяжёлым сам по себе. Достоевский снова провёл по нему пальцами, а потом обхватил всей ладонью, вытаскивая из ящика.       Достоевский приблизился к двери и опустился перед ней на колени, заглядывая в небольшую щёлку у пола. Судя по абсолютному свету, без каких либо теней, рядом с его камерой никого не было, а значит охранники затаились в другом месте. Взламывать дверь было глупо и самонадеянно, ведь это требовало огромной силы, которой у Фёдора сейчас не было. Он задумчиво отвёл взгляд в потолок. Единственным вариантом оставалось заманить охранников каким-то образом в камеру и тихо расправиться над ними, чтобы выйти уже без лишних глаз.       Достоевский вернул свой взгляд на железный стол. Он пытался быстро придумать что ему сделать, ведь его могли застать врасплох буквально каждую минуту. Время утекало сквозь пальцы, точно рыжие ласковые волосы. Фёдор аккуратно положил лом на пол, чуть дальше к стене и осторожно, едва касаясь ожогов на теле, снял рубашку. Да, это далось с трудом, но всё же его правая рука пока что работала. После этого действия он стал пытаться одной рукой отодвинуть стол. Тот заскрипел и с грохотом переместился от стены. Достоевский стиснув зубы продвинул его почти на центр комнаты, а потом попытался уронить. Пока стол скрипел и неприятно шаркал по полу, Фёдор уловил краем уха торопливые шаги и переговоры со стороны коридора. Он рывком толкнул стол и тот с шумом упал на пол, звеня всеми предметами внутри. Достоевский почувствовал как к горлу подошла тошнота от волнения, а в груди сдавило. Он быстро запихал рубашку под стол, чтобы издалека можно было разглядеть лишь её край. Чтобы всё выглядело так, будто непутёвый заключённый освободился из цепей и магическим образом попал под массивный стол.       Парень быстро схватил лом и присел у стены, около двери. Ровно в этот момент она распахнулась в его сторону, скрывая его фигуру, и в комнате повисла убийственная тишина, от которой перепонки разрывало. Достоевский задержал дыхание, смотря на тяжёлую дверь прямо перед своим носом.       Фёдор суетливо водил глазами по тени, что спадала с одного охранника из коридора, ступившего на порог. Мужчина завертел головой и Фёдор разглядел тень от пистолета в его руках. Он понимал, как малы его шансы, понимал, что с такими травмами как у него вряд ли ему повезёт выйти отсюда живым. Но он не мог не рискнуть, ведь его в любом случае ждала суровая и болезненная смерть, так почему же не попробовать вытянуть лотерейный билет напоследок? Он вряд ли что-то потеряет, кроме, конечно же, собственной жизни.       Мужчина медленно шагнул вперёд, оглядывая упавший стол. Он, словно крадясь, неторопливо зашагал к нему, наставляя пистолет. От адреналина Достоевский будто совсем перестал чувствовать боль в своём теле, а рука с ломом стала настолько горячей, что, казалось, могла легко расплавиться и закапать на пол точно воск.       Достоевский тихо, не сводя взгляда с охранника, одним шагом оказался за спиной. Он замахнулся и жёсткий лом сразу врезался в чужой затылок. Мужчина упал прямо на этот стол, издавая ещё больший грохот. Фёдор закусил губу от этих звуков и оглянулся назад. Тень второго мужчины каждую секунду приближалась всё быстрее, отнимая шансы на спасение, словно окончательно высасывая жизнь из него.       Правая рука сразу же закопошилась в чужом теле, наощупь ища пистолет. Ощутив холод железа, Фёдор не думая вцепился в пистолет двумя руками, а потом едва не застонал от боли. Он с трудом поднял увесистый пистолет и нацелился им прямо в сторону входа. В следующий момент показалось новое лицо, и оно сразу же замертво упало вперёд после мерзкого выстрела. Достоевский поднялся на ноги, не веря тому, что произошло. Руки дрожали, а он наконец-то мог спокойно задышать полной грудью. Парень заковылял к двери и осторожно высунул голову из коридора. Его вдруг накрыло такое яркое чувство удовольствия, которое разливается по венам, что захотелось не только плясать, но и с парашютом прыгнуть. Он прошёл пару шагов прямо, не переставая ухмыляться.       А потом его накрыло осознание. Он всё ещё в подвале портовой мафии, где повсюду утыканы камеры. Он расслабился слишком рано. В эту секунду мимо его плеча пролетела свистящая пуля, задевая нежную кожу и оставляя кровавый порез. Достоевский мгновенно развернулся и выпустил пару пуль в сторону чёрной фигуры. И только когда он бросился бежать, то осознал, что в него стреляла Гин. Он снова обернулся через плечо и с ухмылкой заметил, что она стоит на коленях, держась за живот и плечо. Эта картина очередной победы придала не только больше сил, но и капельку больше боли, ведь от его резких движений раны только сильнее раскрывались и кровоточили.       Ещё немного, выход так близко. Все звуки, начиная от топота и заканчивая собственным дыханием, смешались в голове. Он как в бреду увилисто бежал по коридору, ослепляясь от ярких жёлтых ламп на потолке. Он чувствовал как к нему приближаются другие мафиози, стянувшиеся на шум и выстрелы. Он всем телом ощущал как воздух давит своей неприятной атмосферой. Он знал, что сегодня кто-то умрёт, словно сам бог пророчил ему это на ухо.

***

      Казалось, эти слова стояли комом в горле. «Я надеюсь, что мы больше никогда не встретимся. Ни в одной из последующих жизней». Он смотрел на свои руки, практически не ощущая их. Перед глазами всё плыло, а на стенах так привычно, почти заботливо и утешающе, плясали размытые круги. Они окружали, подбираясь всё ближе, забираясь под кожу, царапая себе всё новые ходы внутрь, ближе к сердцу. Кровать казалась мягкой крепостью, где ты не станешь сам себе врагом, где ты сможешь спокойно вздохнуть, не пугаясь своего измученного отражения. Он не хотел ощущать ни себя, ни свою личность.       И эта грязь под скверным названием «кокаин» больше не казалась чем-то мерзким. Она даровала свободу, хоть и брала за это слишком много. Дазай считал, что полная свобода — это отказ от своего тела, когда тебя не беспокоят физические нужды и боль, когда всё твоё существование сосредотачивается на чем-то другом. Ты словно приближаешься к космосу, дышишь в унисон со своей душой, отбрасывая тело на второй план. И ему было так легко впервые за столь долгое время. Не хотелось убивать себя, хотелось лишь смеяться и улыбчиво бродить по тёплой улице. Эти мысли подняли его на ноги. Сердце болело, звонко стуча под рёбрами, но это не казалось важным. Он покинул квартиру и зашагал по лестнице подъезда почти в слепую, спокойно принимая обволакивающую мягкую темноту.       Осаму даже не пытался сдерживать себя, махая трясущимися руками редким прохожим и гладя бездомных, вшивых котов. Даже трава вокруг стала зеленее, словно пока Дазай сидел в квартире, её кто-то окатил яркой краской. А сверху на него смотрела миловидная луна, что только сегодня засияла во всю красоту, становясь похожей на солнце.       Он пришёл в бар, но Оды там не нашёл. На него вежливо смотрел совсем молодой стажёр, спрашивая, желает ли тот что-то заказать. Дазай слегка печально вздохнул и заказал виски, а потом вдруг устремил свой взгляд на новенького парня за стойкой.       Сначала Осаму заговорил с ним почти вежливо, а уже через пару минут во всё горло ржал с криво сказанного слова или чужого недоуменного выражения лица. Парнише пришлось выслушивать весь бред Дазая, который решил высказать ему всё, что он думает об этом чёртовом мире.       О своей скучной работе, об ужасных подчинённых и о Чуе. С его рта сорвалось слишком много ядовитых слов в его адрес. Осаму говорил, насколько Накахара раздражает его своим блядским эгоистичным поведением, насколько уродлива его улыбка и как сильно вымораживает его голос. Он почти разбил бокал от злости, чрезмерно сильно стукая им по столу. Виски давало в голову, борясь с кокаином за рассудок Осаму, и от этого голова начинала кружиться.        — Он просто конченая сволочь, ты знаешь? — скривился Дазай. — Уехал в… Париж… А я должен отдуваться за него в портовой мафии! Просто, да, сволочь… — Речь казалась несвязной и неестественной, отчего на него пялились точно на больного.       Бармен уже какую минуту смотрел на него как на умалишённого. Возможного, он бы испугался слов, связанных с мафией, но этот пьяный собеседник не выглядел как какой-то серьёзный человек. В помещении в половину одиннадцати ночи обычно не появлялось слишком много людей, но даже те пару человек не могли не посмотреть на такого буйного посетителя.       — Да-да, очень вас понимаю… — тяжело вздохнул парень, косясь на охрану.       — Сука, он просто последний эгоист, а я ведь распереживался! — горько усмехнулся Дазай. — Какого хера они все стоят выше меня? Думают, что стоят выше меня! Это же просто бред!       На плечо легла крепкая мужская ладонь, и Осаму недовольно развернулся. Светловолосый охранник сурово смотрел на него сверху вниз.       — Прошу вас покинуть заведение.       — Что? Разве я мешаю кому-то? — скривился Дазай, опрокидывая виски.       — Если вы не уйдёте сами, то мне придётся применить грубую силу. — Мужчина повысил голос, сжимая его плечо.       — К чёрту иди.       В эту же секунду его силой подняли с места и за локоть потащили к выходу.       — Напомните своё имя, чтобы мы занесли вас в чёрный список заведения.       — Ммм… А ещё что? — Он грубо пихнул крупного мужчину в бок.       Осаму тут же прошипел от чересчур сильной хватки на локте, чужие пальцы оставляли синяки на коже. Он попытался вырваться, но охранник упорно тащил его к дверям.       — Хиро, извини, оставь его, — послышался знакомый уставший голос откуда-то со стороны.       Дазай повернул голову и сразу же широко улыбнулся Сакуноске.       — О-о-о, Ода! Где-е-е же ты был? — Он насмешливо покачал головой.       — Я дальше сам с ним разберусь, мы лично знакомы. — Ода о чём-то пошептался с охранником, успокаивающе хлопая того по плечу, а потом, кивая на прощание, вернулся глазами к Дазаю.       Осаму вяло разминал больное плечо с прикрытыми глазами. Сакуноске приобнял его за спину и проводил на улицу. Он усадил Осаму на лавку и сел рядом.       — Ты не хочешь объясниться?       — А должен?       — Осаму, — грубо прервал Ода, — Почему ты себя так ведёшь? Сколько ты уже выпил?       — Три бокала, а четвёртый не успел. — Он недовольно цокнул.       Сакуноске прищурился в его глаза, в которых мало что можно было разглядеть в одном лишь свете фонарей. Он нахмурился.       — Как ты себя чувствуешь?       — О, превосходно! Только меня крайне раздражает ситуация с… — Он шмыгнул носом. — Бесит Чуя, бесит порт. Все они твари бесчувственные.       — А что случилось? — Ода почувствовал на себе пронзительный взгляд и сразу повернулся в сторону бара.       Он заметил как на него смотрят два человека, чьи лица стало трудно разглядеть. На самом деле это было далеко не удивительно, ведь Дазай навёл шумиху в заведении своими криками, а оттого на них и смотрели. Только вот Сакуноске кожей чувствовал, что эти взгляды вызваны не просто банальным интересом, а чем-то коварным. Спустя пару секунд переглядок двое мужчин отвернулись, а Ода беспокойно посмотрел на Осаму.       — Просто… Ненавижу Чую и его характер. — Он закатил глаза. — Это не так важно, всё равно он рано или поздно умрёт от своего высокомерия. — Дазай резко рассмеялся.       — Нет, объясни мне поподробнее. — Ода снова нахмурился.       — Да отвали, Сакуноске! Что там объяснять то?       Ода ловил каждую дёргающуюся мышцу на лице Дазая и уже начинал путаться в догадках.       — Просто… — Осаму сглотнул. — Чуя сказал очередную конченную вещь. Сказал, что никогда не хотел бы встретить меня в следующей жизни. — В его голосе не ощущалось ни капли печали, только отвращение.       — И что ты почувствовал?       — Да плевать я на него хотел. — Осаму поднялся с лавки и стал разминать спину и конечности, словно делал зарядку.       — Скажи-ка, а ты ничего не употреблял кроме алкоголя сегодня? — Сакуноске хмуро поднялся за ним, щуря янтарные глаза.       Дазай усмехнулся отворачиваясь. Бар находился на широкой алее сбоку, вместе с остальными магазинами и забегаловками. Малая часть из них работала ночью, а оттого и людей на улице было немного. И вид отсюда показался ему очень уж завораживающим. Тёплый ветер дул в спину, а молчание разрезало слабое стрекотание светлячков.       — Дазай?       — Что за глупые вопросы, Одасаку? — засмеялся тот. — Может лучше сходим куда-нибудь? Например… О! Казино! — воскликнул Дазай. — У порта есть парочку, ммм… Заведений.       Дазай схватил его за руку и потащил куда-то дальше по улице. Одасаку сразу же затормозил, перехватывая его за второе запястье.       — Ты с ума сошёл?       — Почему? Я просто хочу повеселиться. — Он закатил глаза. — Мы давно не ходили куда-то вместе.       — Осаму, что ты употреблял? — Ода посмотрел на него полными шока глазами.       — Како-о-оой ты нудный, — прыснул тот. — Ну кокс, и что с того?       — Ты, блядь, вообще не в себе?! Какой кокс, какой виски? — повысил голос Сакуноске, неотрывно смотря прямо в глаза Дазаю.       — Да успокойся, у меня всё классно.       Ода грубо потащил его по улице в обратную сторону, пока Дазай брыкался и что-то пытался донести. Его словно водой окатило как только он услышал от Дазая о наркотиках. Видимо, он недооценил ситуацию, видимо, у Дазая с этим Чуей и правда случилось что-то ужасное, раз Осаму снова оказался в таком состоянии спустя столько времени. Сакуноске смутно помнил как они с Дазаем познакомились, как они стали друзьями и почему вообще Ода стал для него практически нянькой в итоге. Но несмотря на это, мужчина искренне переживал за этого отбитого на голову Осаму.       Запихнув Дазая в машину на заднее сидение, Ода поспешно уселся за руль, а потом сразу же заблокировал двери.       — Я надеюсь, что мы едем в казино? — гневно сощурился на него Осаму.       — Нет, Дазай. Мы едем в другое, более подходящее место, — фыркнул Ода.       Осаму замолчал и спокойно уселся на сидении. Сначала Сакуноске даже не заметил этого, в попытках успокоиться, а потом вдруг замер. Тишина от Дазая была слишком уж подозрительной, но Ода заметил это слишком поздно.       Его глаза вмиг стали шире чем обычно, а в горле застрял испуганный возглас. Он почувствовал затылком холодное дуло пистолета и этот холод пустил по всему телу липкие мурашки.       — Нет, Одасаку, мы поедем туда, куда скажу я, — жестоко и совершенно бездумно улыбнулся тот через стекло заднего видения.       — Ты… — Язык занемел, не проворачиваясь во рту. — Убери пистолет.       — Нет, я буду держать его у твоей головы до тех пор, пока мы не приедем.       Ода вцепился руками в руль, боясь даже шелохнуться. Он, конечно, не мог поверить, но всё-таки осознавал, что в таком состоянии Дазай запросто может застрелить его. Сакуноске всегда ощущал, что где-то в глубине у этого парня сидит бесчеловечное нечто, которое он хорошо прячет. И эта грязная сволочь руководила им исподтишка, диктовала на ухо каждое действие, поселилась в мозгу точно паразит. А увидеть её можно было лишь если заглянуть глубоко в карие глаза, посмотреть в самое нутро. Иногда она сама царапала себе выход наружу, пользовалась моментами, когда рассудок Дазая замутнён, когда он не думает ни о чём кроме своих желаний. А именно таких желаний, которые Осаму всегда прятал и не признавал, — не просто желания или прихоть, а безумная жажда жестокости. Отомстить всему миру за свою боль, утонуть в чужой крови и насладиться чужими мольбами и рыданиями. И эта его сторона открывалась крайне редко, но каждый раз оборачивалась трагедией.       — Хорошо, мы едем, скажи только адрес и я отвезу тебя… — тихо сказал Ода.       Осаму бездушно улыбнулся и сильнее вжал дуло пистолета в его затылок, заставляя немного склонять голову от напора.       — Едешь к порту, а потом, не доезжая до парка, сворачиваешь. Ты поймёшь куда.       Сакуноске втопил педаль газа. Он не знал что вообще нужно говорить в таких ситуациях, не понимал ничего из происходящего.       — Убери пистолет, Осаму. Тебе надо отдохнуть, и тогда мы поговорим…       — Мне нужно повторять дважды? Если ты двинешься, то я запущу пулю тебе в лоб, — беззаботно фыркнул Дазай, словно говорил о пасмурной погоде. — Ладно, давай поболтаем, а то скучно в тишине ехать.       Ода закусил губу. Нет, Осаму точно начинает сходить с ума. Каждая секунда ощущалась как ужасный риск, ведь мало ли что ещё Дазаю стукнет в голову? Может он выстрелит, а может долбанёт ему по голове? Сакуноске слегка трусило от паники, но он просто продолжал ехать.       — Что у вас с Чуей произошло? — хриплым голосом начал Ода.       — Я же сказал, просто он конченный идиот. Тут нечего рассказывать. Как обычно высосал очередную проблему из пальца, а я должен отдуваться. — Он возмущённо скривился.       Сакуноске снова замолчал. Он знал, что Осаму в какой уже раз недоговаривает, в какой уже раз врёт. У него аж кровь заледенела от его присутствия рядом. Хотелось чтобы всё происходящее стало лишь страшным сном, глупой выдумкой, но холодное дуло пистолета у затылка быстро напоминало о том, насколько всё вокруг реально.       Вдали уже виднелись очертания трёхэтажного здания с лестницей под землю, но Сакуноске вдруг притормозил.       — Ты видишь?       — Что?       С десяток мафиози шустро поднимались из подвального помещения казино. Они тревожно оглядывались, заранее прицеливаясь в воздух, и спешили запрыгуть в свои машины.       — Что происходит, Дазай? — тихо позвал Ода удивлённым тоном. Он метнул взгляд на сенсорную магнитолу, на которой четко светилось «22:57».       — Я без понятия, это меня не касается, — фыркнул тот.       — Проверь телефон, господи!       Дазай недовольно достал мобильник и выгнул бровь на десятки пропущенных от Акутагавы, Ацуши, Хиротсу, Огая и даже Чуи. Дыхание затруднилось, а ладони вспотели. В голову вдруг ударило точно молотком, а в ушах зазвенело. Спустя пару часов эффекты всего употребляемого стали спадать, принося за собой боль и тревогу. И это оказалось слишком не вовремя.       Он выронил пистолет, что всё ещё держал у затылка Сакуноске.       Пальцы машинально набрали несколько знакомых контактов, но в ответ слышались лишь гудки. Никто из них не ответил.