Дьявол не такой чёрный, каким его рисуют

Обхватив кучерявую голову руками, до боли стягивает волосы, зарываясь в них изящными пальцами. В глазах мутит, тело знобит. Антон сидит на ледяном полу, оперевшись на стену, неровно дышит, пытаясь унять непрекращающиеся слёзы, стекающие по его разгорячённым щекам, и сильно прикусывает нижнюю губу, оставляя на ней кровавые вмятины. Повара, присутствующие на кухне, куда, собственно, и послал друга Позов, не задают вопросов, продолжая лениво заниматься своим делом. Тяжёлые увесистые шаги заставляют скрипучий пол издать противный звук. Не поднимая головы, Шастун понимает, кто подошёл и стоит сейчас над ним, ожидая не пойми чего. — Ты как, Тох? — тихо, еле слышно, опускаясь рядом на корточки, Дима кладёт тёплую ладонь на костлявое дрожащее плечо. Вместо расспросов. Вместо осуждения. Вместо того, чтобы за десять километров обходить этого ёбаного психа. Антон поднимает зелёные глаза, сталкиваясь с карими напротив. Кладёт тонкие холодные пальцы поверх кисти друга. Выдыхает. — Дим, послушай, я… — Оставь это на потом, ладно? Поднимайся. Мы домой идём. Завтра Ирина будет с тобой разговаривать. Она, конечно, рвалась сейчас, но я подумал, не стоит, — голос по-прежнему тихий и спокойный. Антон кивает, стараясь передать этим незаметным жестом всю благодарность Позову. Дима помогает ему подняться, и друзья удаляются через задний выход с кухни. Ночной ветер приятно ложится на лицо Шастуна, заставляя парня прикрыть глаза от наслаждения и поглубже вдохнуть свежий воздух, пропуская его через лёгкие. Сразу становится легче. Хоть немного. Зелёные глаза косятся в сторону, где, сунув руки в карманы, стоит Димка, разглядывая кучерявого. В такие моменты Антону становится особенно не по себе. Он не чувствует осуждения или неприязни со стороны друга, но ему… стыдно? Стыдно, что подвёл. Снова. Позов роется в карманах своей тёмно-синей ветровки, которую накидывает поверх того самого испачканного свитера, выуживает оттуда синюю пачку и протягивает зеленоглазому тонкую сигарету. Дрожащими пальцами Антон не с первого раза зажимает её в зубах, и Дима без лишних вопросов подкуривает. *** Двое парней сидят на узкой кухне, помешивая в одинаковых старых кружках чёрный чай, растворяя кубики сахара. Дима, закинув ногу на ногу, выжидающе смотрит на друга. Спокойно, без лишних эмоций. Лишь с одним беспокойством, которое выдают поджатая нижняя губа и напряжённые плечи. Антон, локтями уперевшись в стол, громко стучит алюминиевой ложкой по керамике, смотрит в одну точку перед собой, иногда периферийным зрением подглядывая на гостя. Антоновская кухня маленькая, но уютная, со слабым освещением, в углу старый холодильник, который иногда подтекает, газовая плита и деревянный стол с сиреневой клеёнкой. Тишина. Лишь непрекращающееся постукивание ложки. Дима наконец забирает у кучерявого столовый прибор и значительно опускает его на стол, оставляя на нём чайные разводы. — Тох, — заставляет обратить на себя внимание Позов, и пацан медленно поднимает на него уставшие красные глаза, — я не осуждаю. Ты можешь выговориться, если нужно. — Не нужно, Дим, — горячий чай обжигает горло. — Я просто… я…, — лоб снова сдавливает, руки непроизвольно сжимаются в кулаки, отчего костяшки белеют. — Эта мразь… Такие люди не смеют…блять, хуйню несу, честно. — Не хуйню. Я понимаю тебя. Просто, — Дима тоже делает глоток чая и потирает переносицу, приподнимая очки, — ты же обещал, Тох, — смотрит прямо в душу своими добрыми карими глазами. Антон подвёл. Всех подвёл. Сука. И снова тишина окутывает присутствующих. И Димка. Его светлый Димка снова делает так, как нужно. Парень крепко сжимает костлявое плечо и заостряет взгляд прямо на изумрудных глазах. — И я готов принять ещё одно обещание, братан. Сколько угодно, — и улыбается, да так, что Антон не выдерживает, подаётся вперёд и сильно стискивает Позова в объятиях. Чистых, искренних. Дима остаётся на ночь, расположившись «вальтом» на широком антоновском диване. Парни долго болтают о разном, ни разу не касаясь сегодняшнего происшествия. Не за чем. Они во всём разобрались, и говорить то больше не о чем. Засыпая, Антон невольно пропускает скупую улыбку, мысленно благодаря друга за то, что тот всегда рядом. И всегда знает, как лучше для своего вечно попадающего в какую-то жопу братана. *** На следующий день погода расходится ещё сильнее, прибавляя всем настроения. Парни сидят на кухне, уплетая простенькое сахарное печенье, запивая крепким сладким чаем. Через полчаса у Антона начинаются пары, на которые он вполне может опоздать. Но прийти всё равно нужно, чтобы не было проблем в дальнейшем. Чтобы всё было не напрасно. Попрощавшись с Димкой, который, крепко, как он обычно это делает, пожимая антоновскую руку, просит не влипать больше в неприятности, хотя бы, пока его нет рядом, Шастун шагает по длинному сухому тротуару, вытягивает из кармана привычную синюю пачку и, выудив оттуда тонкую сигарету, изящными пальцами подносит к ней зажигалку. На удивление, даже солнечные лучи сегодня ощущаются приятнее, весело щекочут нос с родинкой-кнопкой. Антон наполняет лёгкие сизым дымом, приближаясь к магазинчику напротив университета. Нагибается, дабы не снести кучерявой головой дверной косяк, проходит внутрь и становится в очередь за женщиной, вкусно пахнущей какими-то недорогими духами. — В смысле сто пятьдесят? — недоумевает Антон, прищурив изумрудные глаза, когда очередь наконец доходит до него и продавец протягивает парню излюбленную едкую газировку. — Позавчера же сто десять было, не? — Это было позавчера. Брать будете, нет? Не задерживайте очередь, раз нет денег, — мужчина-продавец скалит «золотые» зубы и постукивает жестяной банкой по прилавку. Антон поджимает губы, не сводя глаз с кассира. Пилит его, выжидая момент, но тот не поддаётся. Чёрт. — Сдачи не надо, — с характерным треском припечатывает двухсотрублёвую купюру на прилавок, резко хватает напиток, окинув ненавистным взглядом всех присутствующих, накидывает капюшон и удаляется. Мрачный коридор снова погружает пацана в вакуум чужой болтовни, заставляя напрячь худые плечи и сильнее стиснуть в окольцованных пальцах газировку. Мерзкая трель оповещает о начале занятий, как в старые добрые школьные годы, когда, сидя в столовой, ребятня вскакивает и несётся на ненавистный урок. Зайдя в аудиторию, Антон проходит на дальний ряд, повернув голову к большому окну, замечает пополнение в их небольшой группе. Не сказать, что пацану было какое-то дело до одногруппников, но по именам всех он знал и в толпе разглядеть мог. Расположив свои многочисленные принадлежности на парте, оперевшись на неё локтями, на третьем ряду залипает в телефон брюнет. Белая футболка, в точности по размеру, поверх которой накинута тёмная рубашка, слегка обтягивающие джинсы с рваными коленками и тонкие очки в серебряной оправе. Поправляя свою тёмную прямую чёлку, парень останавливает взгляд на Антоне, заставляя того тут же отвернуться. Ещё чё придумал? Шастун, немного отпив из жестянки, подложив руку под голову, снова косится на новичка. Тот, в свою очередь, уже не обращая на кучерявого никакого внимания, продолжает втыкать в телефон, изредка вытягивая уголки губ, образуя на щеках ямочки. Аккуратный нос-кнопка слегка подрагивает, когда парень, печатая, беззвучно произносит слова. Антон фыркает и отворачивается. — Попов! Может, вы нам расскажете про системы журналистских видов деятельности? А то, смотрю, у вас есть дела поважнее, чем получение новых знаний? — тот самый скучный препод в нелепом пиджаке скрещивает на груди толстые короткие руки и сдвигает густые брови, в которых уже виднеется седина. Антон поднимает изумрудные глаза, понимая сразу, что обращение адресовано прибывшему студенту. Поправив свои изящные очки, брюнет складывает кисти в замок, продолжая держать в них мобильник. Скучающе смотрит на старшего и, освободив одну руку, подпирает ей голову. — Система журналистских видов деятельности подразделяется на творческую, организаторскую и пропагандистскую. Творческая деятельность – это журналистский труд… — Довольно! Хорошо, прошу прощения. Но впредь проявите хоть каплю уважения к преподавателю – уберите мобильник, — и правда, после этих слов парень, самодовольно ухмыльнувшись, всё-таки откладывает телефон и, привычным жестом поправив очки, принимается водить синей шариковой ручкой по красивой толстой тетрадке в линейку. Шастун продолжает прожигать взглядом обладателя дырявых джинсов, слегка покусывая нижнюю губу и сильнее стискивая в тонких пальцах наточенный карандаш. Пара проходит как на иголках, и, как только часы показывают половину одиннадцатого, Шастун, уже успевший собрать свои немногочисленные пожитки, заканчивающиеся на ручке, карандаше и тонкой зелёной тетрадке, вскакивает с места и спешно удаляется из аудитории. Поднимаясь на третий этаж, по пути швыряет пустую банку от газировки в урну, заставляя девчонку, стоящую рядом, вздрогнуть от неожиданности. До начала следующей пары аж тридцать минут, поэтому, опустившись на пыльный подоконник, Антон достаёт из поношенной чёрной сумки, перекинутой через плечо, книжку в мягком переплёте, поджимая в коленях длинные ноги. Облокотившись кучерявой головой на окно, Шастун мысленно изолируется от посторонних шумов и пытается вникнуть в содержимое неописанного. С каждой стороны оконной пристройки по колонне, отчего создаётся ощущение полного уединения. Рядом с пацаном места хватит лишь на одного, именно туда сразу же опускается антоновская сумка. — Эй, что читаешь? — в нос врезается запах хвои и мятной жвачки. Кучерявый поднимает зелёные глаза, заранее зная, каким взглядом он одарит подошедшего. Тот самый брюнет, Попов, кажется. И что нужно этому пресловутому выпендрёжнику? — Ты чего? — губы его расползаются в простодушной улыбке, снова выделяя эти ямочки, чтоб их. Попов щурит голубые глаза. Очень голубые. Пиздец, какие голубые. Антон на секунду зависает, глядя на них через тонкие стёкла серебряных очков, а потом, словно опомнившись, снова опускает голову, утыкаясь в книгу. — Не твоё дело, съеби, — брюнет не отходит, лишь ухмыляется, скрещивая руки на груди. — Ну, значит, правильно про тебя говорят. Только ты не очень то похож на психа. Пока только на хамоватое быдло, — Антон резким движением захлопывает книгу и, схватив голубоглазого за ворот рубашки, притягивает его к себе, снова улавливая хвойный парфюм и, непроизвольно морщась, оголяет белоснежные зубы. — Что в слове «съеби» тебе было непонятно? — обжигающий шёпот проходится по лицу брюнета, заставляя того поёжиться. Тонкие, но сильные пальцы продолжают стискивать хлопковую ткань, а свободная рука всё так же держит закрытую книгу. Улыбка сползает с лица Попова, и тот аккуратно кладёт свою тёплую ладонь на антоновское запястье. — Лан, всё, понял. Больше не отвлекаю, — и, когда ахеревший Антон разжимает руку, брюнет, окинув кучерявого непонятным взглядом, не спеша удаляется к аудитории, левой рукой держась за лямку рюкзака. А Шастун так и продолжает смотреть вслед уходящему парню, продолжая сжимать в руке мягкую книжку.