Законы чужих Галактик

Самообман. Он много лет потратил на обдумывание этого слова. Самое парадоксальное то, что внутри жила такая сильная вера в то, что он увидел и почувствовал. Эта вера вряд ли сравниться с верой в Бога, себя, мамину любовь или в то, что трава зеленая. Это какое-то абсолютное знание, которое больше тебя. Больше твоего сознания, сердца, души. Оно выходит даже за просторы твоих почти похороненных Галактик. Знание о том, что твое есть. Оно вот так на тебя смотрит, вот так отзывается в теле и вот так звучит рядом. И только рядом с ним будет правильно, как задумано, предначертано, если хотите. Вечные вопросы в голове: почему не забыть, почему не отпустить этот эпизод, зачем так свято верить в этот мираж? Самообман? Для чего? Почувствовать себя не одиноким? Смешно, товарищи присяжные. Смешно, потому что одиночество не пугает, оно друг. В нем тепло, уютно и спокойно. Гнать его не хочется. Принципиально. И эти тоскливые периоды бесконечных вопросов сменяются по-настоящему животной тоской. Когда хоть вой, лезь на стены, костяшки в кровь об кафель, а лучше о чье-то лицо, чтобы дали сдачи. Вернули в реальность. Чтобы физическая боль заглушила этого громкого воющего зверя внутри тебя. А потом апатия. Не судьба? Ну и не надо. Тогда вообще ничего не надо. И не живешь, существуешь. А все почему? Потому что есть еще одно противное дополнение ко всему этому — сны во сне и наяву. Когда не хочешь, не загадываешь, а картинки перед внутренним взором плывут. Ты не хочешь, а они кино крутят, крутят, крутят. Без приглашения и перерыва на обед. Своей жизнью живут. Когда видишь ваши руки, сцепленные в замок. Когда ощущаешь после сна, что тебя кто-то всю ночь обнимал, доверчиво прижимаясь и закидывая на тебя все конечности. Когда видишь море, встречаешь рассветы, покупаешь подарки на какой-то ненужный никому праздник… не один… а с ним. И снова для тебя это реальнее любой зеленой травы под ногами. Так и живем. Самообман?

***

Возвращаясь после смены, Юнги смотрел почти что сны. Было ярко. Не взору, а эмоциям, бурей проносящимся внутри. На поверхности же — полный штиль: сонное лицо, чуть прикрытые глаза, лениво перебирающий остановки взгляд, не проехать бы свою. Вокруг под утро все спешат на работу, поэтому предпочтительнее доехать 15 минут на транспорте, чем идти против течения толпы, которая валит из спальных районов. Минимальное взаимодействие с людьми. Так лучше работает после смены в баре под утро, если друзья не подвозят его на машинах домой. Дойти от остановки до дома, подняться на пятый этаж, открыть дверь, снять обувь, покурить в окно. Понаблюдать с высоты за спешащим куда-то муравейником. Чашка напитка из кофеварки, пожалуй, единственный используемый прибор на кухне, и вторая сигарета как ритуал перед сном. Квартира Мин Юнги представляла собой что-то максимально рациональное и минималистичное. Небольшая темная кухня, объединенная с гостиной, где большую часть пространства занимал диван, светлый коридор со встроенными шкафами, спальня, где большую часть комнаты занимала кровать, и стандартная душевая кабина в небольшом помещении. Вся квартира в серо-бежевых тонах. Ни одной яркой краски или чего-то, на чем мог бы остановиться взгляд. Это место он привык называть домом уже как десять лет. Отец рассщедрился на подарок сыну к поступлению в «нужный» университет. Аргументируя тем, что на начальном этапе родители должны помогать, а уж дальше сам. На работе, на той самой, где статус и положение и деньги лопатой, только оправдай ожидания и вложенные в тебя надежды-планы-образование-деньги-усилия-воспитание-бессонныеночи и что там еще в него вложили? После окончания университета, а после длительных скандалов и уговоров, попыток объяснить и донести хоть что-то и брошенного отцом: «зачем тогда ты мне такой вот сдался? Что? Музыка? В смысле не будешь управлять компанией? В смысле не собираешься жениться на дочери моего партнера? Вообще не женишься?! Ты еще скажи, что заднеприводным заделался!!! Позорище», общение с родственниками, назовем это так, завершилось. И не возобновлялось. Все карты, счета и машины были конфискованы тем же вечером, но квартиру отец не забрал. То ли осталось прощальным подарком, то ли просто позабылось, Юнги невдомек, да и не особо важно до чужих мотивов. Ему дома было хорошо. И этого было достаточно. Периодически мелькали мысли: если бы мама была жива… но быстро улетучивались. Он скучал по ней. Точка. Этого тоже было достаточно. Наверное, Юнги не хотел, чтобы она была свидетелем того, во что превратилась их некогда маленькая, но все же «семья». Маленькая для Юнги, разумеется. Из родных, с кем Юнги мог поддерживать связь, оставались лишь два человека. Бабуля, жившая в Дэгу в маленьком доме в корейских традициях. Она обожала внука и не признавала поведения зятя. Похоронив дочь, она получила еще больше причин не общаться с отцом Юнги, а после их разрыва и подавно. Мин Юнги был, наверное, очень похож на нее. Может быть, потому что часто оставался на каникулы в Дэгу вместе с мамой. Свою любовь к родным аджума проявляла молча, никогда особо не разглагольствуя по поводам и без. Крепко обнять, помолчать рядом, смотря телевизор в установленное ее правилами время, накормить самым вкусным, чувствовать без слов. Со стороны, когда Юнги навещал бабулю, можно было подумать, что и не внук вовсе приехал, а посторонний постоялец. Никаких расспросов, причитаний, уверений в том, что скучали или ждут, без радостных возгласов или хвастовства перед соседями. Но внутри. Внутри у этих двоих, казалось, велся постоянный диалог: — Как ты себя чувствуешь? Кушай больше, пожалуйста. Совсем худой. — Есть что-то новое интересное по телевизору или по-новой пересматриваешь те же самые дорамы, потому что лучше уже не снимут? — с улыбкой. — Бросал бы ты курить, вредишь здоровью, нервам не легче, — затягиваясь рядом еще более крепкой сигаретой. — Легче, сама же знаешь столько лет, только после тебя и брошу, никак не раньше, только по старшинству. — Вот же маленький засранец, не бережешь себя. — А для кого беречь, бабуль? — тоскливо. — Для меня, этого мало? Для себя, тоже недостаточно? Тогда для своих потерянных Галактик. Так и не нашел еще свое? Тоскливый взгляд ответом, грустный вздох сожалением и пожеланием найти. Найти и никогда больше не отпускать. Вторым родственником был двоюродный Тэхен. Общением и не назвать их взаимодействие, потому что разница в возрасте почти пять лет, но неугомонный младший мелькал на горизонте с периодичностью, одному ему известной. Алгоритмам не поддавалась, пробовал. Эти взаимоотношения были максимально странными, потому что ну сложно найти настолько непохожих по темпераменту людей и поставить их в связку с табличкой «общение». Оно и сохранилось только потому, что из всего семейного древа Мин-Ким Тэхен был настоящей занозой для всех. «Живу как умею, чувствую и хочу сегодня» — девиз Тэ с самых малых лет. Для него не существовало границ или запретов, тем более «учись на своих ошибках». Нет, этот малец горел жизнью каждый день, имел в своем огороде порядочную коллекцию собственных граблей, виртуозно перепрыгивая с одних на другие. Неунывающее чудо с шилом в одном известном месте, он источал добродушие и любовь вокруг себя, раздавая все это добро килограммами. Только пока не находил несправедливость. И вот тут у мальчишки включался красный свет. Тут солнечный добродушный мальчик готов был брать вилы, факелы, собирать вокруг себя единомышленников и идти войной искать ту самую справедливость. Поэтому, после разрыва отношений Юнги с семьей, включающей в себя отца, двух дядь, трех теть, оравы двоюродных-троюродных братьев-сестер, родителей отца, еще больших снобов, чем сын, Тэхен ворвался ураганом (с вилами) в квартиру Мина и заявил о несправедливости и узколобости вышеперечисленных. Громко заявил, что на стороне хёна и никакие угрозы его матушек-дядюшек не будут стоить ровным счетом ничего. Потому что ну несправедливость же! Тэхен вообще, такое ощущение, что иначе не умел, он по жизни врывался. Не с деликатным стуком, не с вопросом. А просто обрушивался всей своей неуемной энергией. Вот и в этот раз… Недокуренная сигарета, недопитый кофе, Юнги хмурится на раздающийся по всей квартире звонок. И еще. И еще. И еще… Кого там принесло?.. Уже подходя к двери, Юнги вспоминает про пропущенный ночью вызов от… — Хёёёёён!!! Открывай, я сейчас тебе весь дом перебужу и никто точно спасибо не скажет! Открываааай! — Да твою ж… — тихо под нос, открывая такую хлипкую перегородку между размеренной упорядоченной жизнью и девятибалльным ураганом по имени Ким Тэхен. Открыв дверь и сделав шаг вперед, Юнги перекрывает вход в квартиру и тут случается ступор. Он не здесь. Юнги тут больше нет. Дыши, анализируй, думай. От чего можно было впасть почти в коматозное состояние за секунду? Двоюродный брат, энергетикой которого может снести пару районов? Нет. С детства к нему привык такому и любит по-своему. Тройка чемоданов, прилагающихся к мелкому? Все понятно, мозг быстро обработал картинку «голодный-пустите-переночевать». Но это не ступор, это просто проблема и седых волос на макушку Юнги. Нет. Вырви-синий-глаз цвет волос? Голубой, Хён, ну голубой же! Бывало и с розовым, черт те с ним, хотя по-первости и разит прям в глаз, после однотонной жизни и квартиры. Нет. Все это проносится в сознании меньше, чем за секунду, анализ идет со скоростью, близкой к звуковой. Не упусти! Мысль! Сканируй, думай! Тэхен стоит и лыбится в свои тридцать два, рад видеть старшего ворчливого до ужаса, уже тянет свои загребущие обниматься, тактильное чудовище. Чемоданы мешаются. Тоже, к слову, разноцветные. Двери лифта на этаже закрываются, стрелка указывает вниз, в последнюю секунду не увидеть кто там. И ток по телу. Тот самый. Разрядами до самой глубины, до самого пыльного уголка Галактик. Еще секунда и затухает. Ток. Остается ступор. Самообман?