Законы чужих Галактик

Как там говорят? Глаза — зеркало души. Он бы поспорил. Это намного больше. В глазах можно увидеть то, о чем даже сам человек еще не подозревает, не разгадал. В них, которые напротив, можно увидеть себя, хотя ты и не бывал там до этого ни разу. Глаза могут рассказать о боли, которой еще предстоит, о счастье, которое могло бы, но не произойдет. Там могут быть океаны, пристани, мегаполисы, планеты, звездолеты и луноходы. Там может быть пустота, замороженная годами ожиданий, там могут быть спящие черные дыры. А могут быть Галактики. Теперь уже точно одни на двоих, он знает. И это, совершенно точно, больше, чем одна, отдельно взятая, душа.

***

А Юнги так и стоит, сжимая в руках телефон Тэхена, который, весело помахав машине вслед, оглядывается и удивленно смотрит на старшего. — Хён? Я что-то забыл купить? — брови младшего теряются в голубой челке. — Кто…? — хрипит Юнги. Не может выговорить. Пытается заново. — Кто это был, Тэхен? — он больше не отпустит. Не отпустит. Не потеряет. Не будет еще двенадцати лет. Не так. — Где? —недоумевает. — ТЭХЕН! — почти рычит старший и вот это, действительно, вызывает дрожь и легкую панику. — Кто. Сейчас. Уехал. За. Рулем. Этой. Долбаной. Белой. Машины. —с расстановкой, с паузами, потому что еще одного глупого «что? где? кто? зачем?» он не выдержит. Сорвется. А на любимых срываться нельзя. У них моря-океаны и ранимые души. По глазам читает. — Чи… Чимин был. —весь внешне растерянный, а внутренне на космических пытается понять и ищет ответы, потому что столько боли в глазах брата он видел лишь единожды. И страшно оно. За него страшно. Пугает похлеще всего наносного и придуманного. — Юнги-хён, это так важно? Давай поднимемся наверх, тебя трясет всего. Пойдем. Я расскажу все-все, что захочешь, только пойдем, пожалуйста. И Юнги ведется. Потому что не обманут, не должны же. Он видел. Он сначала чувствовал, потом видел. Это уже не игры больного воображения, не самообман, не выдавать желаемое за эту никчемную реальность. Хотя, у нее, вот ровно с предыдущей минуты, появились все шансы реабилитироваться в системе ценностей Юнги. Только бы все это оказалось правдой. Не забирай. Внутри воет все. Не забирай… Тэхен поднимается со старшим домой, проводит его и сажает на диван. Подрывается на кухню за чаем со своей привычной скоростью, но слышит в спину: «ТэТэ, пожалуйста». Как обухом. Такое обращение и слышал-то от старшего раза четыре за двадцать пять лет. Оно такое, как в последний… Возвращается. Пулей. На корточки приседает перед братом, смотрит щенком, только скажи, что сделать? Все будет. — Ты знаешь того, кто был за рулем той белой машины, верно? — очень тихо, но четко. — Мм, — дополнительно подтвердив кивком головы. — Расскажи мне все, что ты о нем знаешь. Буквально. С первой буквы. — не приказ, просьба. Мольба даже. — Хорошо. Так. С чего начать? С начала начать. Да. — взволнованно начинает младший, но дальше, попадая в свою стихию, почти не запинается даже. — Чимин. Пак Чимин. 27 лет. На полтора года меня старше. Не на два, прошу заметить, на полтора. Это важно. Не счетово. Вряд ли он когда-то в моей системе координат будет тянуть на хёна. —улыбаясь чему-то своему, ему одному понятному. Тэхен в своем репертуаре, но Юнги не поправляет, не одергивает. Важен каждый звук. Каждая нить и доля информации. Он больше не потеряет. — Так. Дальше. Живет с семьей в Сеуле. Ну как с семьей. Одно название, конечно. Это мы то с тобой считаем, что у нас семейка — оторви и выбрось. Ему хуже. Набатом в голове Юнги «хуже, хуже, не спас, спасай». Слушать дальше. Мало информации. Дыши. — Там какие-то у них были проблемы много лет назад. ЧимЧим не любит об этом говорить, пару раз на пьяную голову сболтнул, а я и услышал. Ты же помнишь, я не пьянею почти. Гуки шутит, это все потому, что я всегда и без алкоголя пьян на голову. Шутит… — зависает Тэ. Взгляд грустнеет, затем поворачивается в сторону старшего, видит, что тот ожидает рассказа дальше, почти не дыша. И продолжает, откинув собственные грусти пока что на полку. Разберемся. — Я учился с Чимином в старшей школе. Не в одном классе. Они с Гуком одноклассники и лучшие друзья. Я на год младше. На год всего. Это важно. Не хёны они мне. Вот совсем, слышишь? Слышит. Кивает. Дальше. — Меня сначала обижали все в школе, как перешел в старшую. Ты помнишь, каким я был. Над таким поиздеваться — раз плюнуть. Ты не видел тогда этого, не мог просто. Тёти не стало, ты себя то не видел. Совсем. Я поэтому не говорил. Ты запомни. Я дрался. Я не сдавался до последнего, ты же меня так учил. Всегда. Но их из раза в раз было больше. А потом. Потом однажды появился Чонгук. И Чимин. Гук уже тогда боксом занимался, Чим — танцами. Подготовка что надо у команды, скажи, — тепло усмехается про себя. И ловит в глазах брата ответную. Только в глазах, но это так много! Оттаивает. А Тэхен с большим усердием продолжает рассказ. — Раз-два и больше ко мне никто не приставал. Не обижал. Ребят уважали в школе, да и кто захочет за просто так с сильными соперниками связываться. А я, ну ты же меня знаешь… — кивает, знает конечно, — я притворяться не умею. Вот совсем-совсем. Я либо молчу в себе, либо такой, какой я есть. Сначала тихим был. Ну, когда они меня увели оттуда, за стол свой на обеде посадили, Чим улыбался и расспрашивать старался обо всем, а Гук просто смотрел по сторонам. Охранял значит. — а улыбка в тридцать два. И в глазах звезды. Над океаном зажигаются, Юнги видит их. Читает. — Так вот, я сначала тихим был. Ну, первые минут 25, наверное. Слова не вытянешь. — а в ответ только изогнутая бровь. Техен уже расслабился, полностью устроился с комфортом в ногах у брата и лепечет без остановки, постоянно проверяя зрительный контакт. Иначе нельзя, упустит, знает как бывает со страшим. Годы прошли, ничего не изменилось. Не менялось. Меняется. Сейчас и здесь. Живее слушателя у Тэ в жизни не было, так думается в эту минуту. — Ну хорошо, да, двадцать пять — перебор, согласен. Думаю, двадцать две. — напротив лисьи глаза в прищур, еще уже, чем прежде. — Сдаюсь. Десять. Чимин старался разговорить меня десять минут. Пока шли. До столовой. И брали. Обед. Улыбка старшего напротив как самая желанная награда, бОльшего и не требуется. Только чувствует, не время хохмить и специально стараться ее удержать. Мин не железный, слышит. Гулкие, еще очень далекие взрывы посыпающихся звезд внутри целых Галактик. — Мы были не разлей вода почти год. Вместе обедали, делали домашку, я даже умудрялся Чонгуку помогать, я же быстрый. А Чим тихий. Хотя улыбался всегда много. Заразно так. Как солнышко совсем. А я внутри сразу про дельфинов тогда подумал. Он такой же для меня был. И остался таким. Верным самым, очень умным и никогда, слышишь? —слышит… — никогда не бросающий в беде. Тонны боли, вины какой-то снова. Ранее призрачной, но обретающей форму. Этой. Долбаной. Реальности. В которой все случилось вот так. — Что было потом? — хрипит Мин, пока младший делает глоток воды из бутылки, вынутой из продуктового пакета, не разобрал же никто, сбежали все как дети. И масло теперь совсем растаяло, только уже на столешнице. Жалко. Будет. Наверное. Желтенькое, почти как фартук. — ТэТэ. — возвращая обратно мелкого. — Да. Год. А потом у Чимина что-то дома произошло, его забрали. На месяца четыре, наверное, пять даже. Мы с Гуком долго его искали. Пропал одним днем. Мы и к учителям, директору, а нам: «Не Ваше дело, перевели». Телефон недоступен, дома по адресу никто не открывает. Гук к отцу, он у него в суде работает, значит. Тот попробовал пробить по своим каналам, связям. Через неделю мы узнали, ну как узнали, Чонгук вытряс просто уже. Что родители Чима в аварию попали, он сам дома был. Потом пропал. Потом объявился его десятый дядя, увез. Куда? Не сказали. Переехал после трагедии. Точка. — Какой Месяц, год, число? — Что? — Когда пропал Чим…мин? — почему так трудно дается? Как будто приходится кричать с другого края Галактики. У которой и краев то нет. — Когда когда? — думает Тэ, ковыряя пальцем в своих голубущих волосах. — Так. Ему пятнадцать было. Сейчас. — Двенадцать лет назад, — тихо перебивает старший. — Да, хён, двенадцать. Дальше? — кивок и жадный взгляд. — Хорошо. Мы переживали, я особенно. Я всех вокруг извел. Вот прям всех. Не знаю, как Чонгук вытерпел. Это было, наверное, очень сложно. Я ведь непростой. — … — кивает Юнги. — Тебя таким, только если любишь. — Любишь. — эхом отзывается. А глаза того ярче сияют звездами. — Наверное… Чимин появился. Спустя где-то пять месяцев. Просто пришел в школу, знаешь? И не он вроде. Пришел, поздоровался. Ну, после того как я его душить в объятиях перестал. Минут через двадцать пять. Хорошо, двадцать две. Но в тот раз точно не меньше. Меня Гук, как коалу от самого родного дерева, от него отдирал, я все не хотел отпускать. Вдруг пропадет же, я куда без него? Правильно киваешь, никуда. — сам себе поддакивает Тэ и продолжает. — Смотрю на него, слезы текут, Чимин передо мной. А вроде и не он. Он всегда и так тихим был. Это я шебутной, а Гук громоотвод. А Чим всегда был здравым смыслом нас всех. Таким и остался. Видно было, что рад нас видеть. Глаза не врут. Только улыбаться он перестал. Совсем, понимаешь? Совсем перестал. Лицо улыбается, тело хохочет, а в глазах стужа такая, что аж мурашки. Страшно такое в четырнадцать видеть, Хён. Не хочется совсем. Он никогда не рассказывал, что с ним произошло, уж как я не лез. Пока меня уже Чон не осадил и не попросил оставить в покое. Потому что больно делал. Я и перестал. Я не враг тем, кого люблю. Я просто такой, ты же знаешь. Я и к тебе же лез, пока ты меня не научил глаза читать… — задумчиво и сбавляя темп под конец речи. Как будто что-то пришло в голову, но с его вихрями ухватить за хвост не успел. Бывает часто. Тэ не грустит. «Полетает и вернется» — так всегда говорит сам себе и дальше бежит. А Юнги удивлен. Он никогда не учил. Никогда специально не делал ничего. Считал, что Тэтэ у него такой сам. Смышленый, умница мелкий, который про одно и все сразу. Видимо, неподдельное удивление Юнги читается во взгляде, потому что Тэ тут же отвечает, продолжая держать слово. Просили же. — Не удивляйся, Хён. Я благодарен тебе, ты мне так много дал и столькому научил. Нужно было просто узнать твой язык. — ласково произносит младший, затем встряхивая своей синей (да что ж опять то такое, Хён, нормально же сидели, ну?!) шевелюрой. — Вернемся к рассказу. Чимин. Пак Чимин. Доучились мы в одной школе до выпуска, так и будучи лучшими друзьями. Парни за девчонками бегали, потом меня как «старшие» пытались научить уму разуму. Ха! Да я их вдвоем старше был, все про себя зная наперед. У меня же море, помнишь? — доверчиво в глаза. — Океан, знаю, — тихо в ответ. — И…. и первый раз чтобы доказать, потому что несмышленышем обзывали, по-доброму, конечно, я и решил доказать. Да так, чтобы не лезли больше. И поцеловал. Чонгука. В губы. Сам. Мой первый раз… … … — Тэхен, пожалуйста, не улетай. — мягко касаясь пальцами волос. — Они тогда, конечно, охренели надолго, скажу я тебе. Прям выпали, Гук особенно. Чим пытался там что-то еще разбираться, а я врубил себя, ну, знаешь, по-полной. Чтобы списали все на вихри да шебутную голову. Скажем так. Сейчас с высоты своих двадцати шести скоро понимаю, все сделали вид. Дети. Ну пусть так. Мне плохо было, Чонгук отстранился, не понял. Да чего я сам-то там пойму в свои пятнадцать. Я штормов тогда боялся сам своих. Не знал, куда прибьет на следующий раз. Сложно. Чим между нами метался, бедный, но умудрился никого не потерять. А после поступления в Университет еще и помирить. Сблизить обратно. И вот. Они на втором курсе юриспруденции, я на первом журналистики, как маменька того возжелала. И все мы в одной лодке, а знаешь, почему? Знаешь. Я рассказывал. Потому что Гук про рисовать до пяти утра, минут не наблюдая, Чимин — про танцы до трещин в суставах, а я —... — А ты по жизни волшебный, — перебивает Мин шуткой десятилетней давности, которой ребенка лечил, показывая звезды сквозь взгляд. — Ну да, точно, — и улыбка в тридцать два. Светится. Но не сбивается. Умница такой, гордость аж берет. — Вот мы и жили почти вместе, ночами творя, днями занимаясь, оправдать же надежды роителей/опекунов. Куда уйдешь от этого в двадцать, если с рождения запихивали. Я, порой, думал, что мешаю. К тебе вот сбегал, помнишь? — помнит. — Сюда же, на диван. — хлопает по подушке, как старого друга. — А они потом возвращали. В голос заверяли, что не мешаю, а настроение им задаю, и без меня никуда. Поверил. Были мы втроем, были какие-то интрижки, мы же как братья с ними, всем делились. Трепались. Словами. Ну я, в основном. Чонгук больше действием. Чимин — больше слушал и улыбался. Лицом. Стужа не ушла. Там ледники образовывались. Я сначала грел-обнимал, потом приставал с расспросами, а потом… Потом ты меня научил и я морем обнимал. Снова дельфина увидел и больно стало. Но не сдавался, слышишь? Это же мой Чимин! Никогда не сдавался. Теплые течения подгонял, от штормов отгораживал как мог, Чонгука вот подговаривал тоже греть. Только он молчал. Делом же больше все. Неповоротливый как будто. Не успевал за мной, наверное. Улыбался только тепло так. Как и не было тех пары лет отчуждения. Дурной… Мой первый курс пролетел, закончили ярко, ну ты помнишь. Меня маменька по городу искала сколько? Наверное, с неделю точно. Ох, досталось. Я же вернулся какой? С розовыми волосами, проколотыми ушами в нескольких местах. — Как новогодняя елка, в целом, если со стороны, —хмыкает Мин, сам пустившись в воспоминания. Когда этот шебутной пропал, ему названивала почти вся семья, на тот момент с ним не поддерживающая связь. Ответил один раз на свою голову… — Нашелся. Нашлись. Чим тогда тоже оторвался, перекрасился в блондина, сделал татуировку первую, до сих пор не объяснил мне, партизан, что значит. И Гук начал рукав. А уши у него уже были проколоты, так он себе бровь пробил. Дурной. — но видно, что не думает так. По привычке, скорее. Ласковой такой привычке уже. —А потом раскидало. Я на второй курс продолжать, Чонгук с отцом в Китай на пару лет, а Чим взбунтовался. Сбежал. От опекуна — того десятого дяди, от юриспруденции этой, будь она неладна, от Кореи в целом. Сбежал не знаю куда, он не говорил и не говорит, партизан, где плавал все это время, знаю только, что жил танцами, как мечтал. Но дельфины должны быть свободными, я согласный. Как иначе? Мы общались все четыре года, пока я заканчивал учебу. Чон вернулся через три года из Китая, а Чимин только тогда, когда меня маменька в Канаду. Меня. В Канаду. Ну я же и не против был. По-началу то, да. Первые полгода. Всегда общались, даже когда раскидало. Общий чат, созвоны каждый день. Потому что мы душа в душу. Глаза в глаза, как ты учил. Настоящие потому что. Потому что…. Потому… что…. — Эй, мелкий. Не залипай. Тэхен! — Мин даже пальцами перед носом с родинкой пощелкал. —Тэ. — Галактики. — пауза. Только глаза в глаза двух родных людей. — Галактики, Хён. Молчание затягивалось. С одной стороны вернулась мысль, которую не то, что за хвост хватать не надо, она уселась и сидит, улыбается, всю себя во всей красе демонстрирует. А с другой стороны пыль и многолетняя тяжелая пустота отступает, рождая на вере и на информации такие красивые звезды. Звездочки еще, маленькие совсем, но согреть ими можно точно не одну планету. — Юнги-хёёоон, — протяжно, но почти шепотом. — Там не ледники были, Хён. И снегов там не было никаких. Галактики были. Только в каждой солнце потухло… это же он, да? Хён, миленький, это же Чимин. Мой Чимин — это твой Чимин, которого ты… —… потерял. — шепотом и по щеке откуда-то слеза. Видимо, Ледники все же были. Просто их так видел Тэхен. Видимо, все же, начали таять. — … нашёл. — эхом, потому что сказали одновременно.