Проблемки с законом

Каникулы закончились, но Саша все равно приходит почти каждый день. Она подолгу играет с котом, без умолку болтает и вроде бы даже выучивает расписание смен Алены — приходит как раз после того, как та, вернувшись с работы, уже помылась и успела поесть. Как-то раз приносит с собой пирожки, и, смущённо протягивая пакет, говорит, что это дедушка передал. Алене кажется, что она никогда не ела чего-то столь же вкусного. Периодически посреди дня Саша пишет сообщения, что ей скучно. Алёна старательно их игнорирует, потому что Саше надо учиться — все-таки выпускной класс; тем более, что она всё равно придёт вечером, хотя соблазн отвлечься от работы и ответить очень велик. Январь за окном воет холодными ветрами, срывает листовки и гоняет по дорогам белоснежную поземку. В квартире же тепло, и вкусно пахнет жаренным в тостере хлебом, и кот уютно сворачивается на диване калачиком, а Горбачёва сидит на подоконнике, болтая ногами, пока Алена выдыхает дым в открытое окно. Швец впервые за последние несколько лет уютно — нет того томящего, изнутри разрывающего чувства пустоты, привычно поселившейся где-то за ребрами. Ей, можно сказать, тепло, особенно когда Саша приваливается к еë боку во время просмотра фильмов, держа тонкими пальцами чашку ароматного чая. Когда она обнимает Алену на прощание, становится даже не тепло — жарко, и уши со щеками начинают гореть. Иногда Швец кажется, что в коричневых глазах проскальзывает что-то такое… взаимное. Но она одергивает себя раз за разом — Саша не такая, как она. Не должна такой быть. В предрассветные часы под веками Алены проскальзывают смутные образы — Саша, чьи светлые волосы хаотично разметались по подушке, запрокинувшая голову в беззвучном стоне, а на бледных бедрах уверенно лежат еë руки Саша, кончиками пальцев ведущая по еë телу Саша, взмокшая, раскрасневшаяся, отчаянно цепляющаяся руками за подлокотники дивана, на котором она ночевала уже далеко не один раз, смотрящая на неë через плечо. Алена после таких фантазий-видений не может сосредоточиться по полдня — всё падает из рук, и любое упоминание Горбачёвой вызывает прилив жаркой волны к низу живота. Швец готова биться головой об стену. Ранним вечером последнего январского дня, когда смена у Алену уже почти закончилась, ей на мобильный звонит соседка. Швец порой помогает ей дотащить до квартиры тяжёлые сумки, подвинуть диван, который, кажется, ещё древнее их дома, если за него провалился пульт. Ангелина Павловна — классическая старушка из деревни, каким-то непонятным никому образом оказавшаяся среди городского шума. Платочек на плечах и растоптанные войлочные тапочки прилагаются. Алена отвечает на ее звонок, глядя на настенные часы — до конца смены меньше получаса. Если что-то срочное, то можно будет даже отпроситься немного пораньше. Голос у Ангелины Павловны приглушенный, напуганный немного. — У нас на лестничной клетке хулиган какой-то сидит. Уже весь день. Я его ещё днем заметила, когда за хлебом ходила, и вот сейчас мусор пошла выносить, а он по-прежнему сидит, да дымит сигаретой. Я ему сказала уйти, а он даже не среагировал, — она понижает голос, будто сообщая какую-то страшную тайну. — Я вот что думаю — сбежал он из учреждения, точно говорю. Из детской колонии, — Алена расслабляется моментально, улыбаясь — все-таки, Ангелина Павловна мнительна, как и все бабушки — Швец с детства помнит, как ей запрещали гулять допоздна, рассказывая про маньяков (которых, вроде, и не было вовсе). — Я приду с работы и тут же с ним разберусь. Ангелина Павловна рассыпается в благодарностях, заодно ругается на домофон, на дверь и на всех, кто впускает в подъезд всяких подозрительных личностей. Алена все же решает убедиться в правильности своих догадок, поэтому спрашивает: — А как он, хулиган этот, выглядит? На том конце слышны шаги — видимо, соседка подходит к дверному глазку. Потом говорит: — Волосы лохматые, светлые, сам весь тощий. Точно сбежал из детского исправительного учреждения. Швец немного хмурится — в том, что это Саша тревожит мысли пожилой женщины сомнений теперь уже окончательно нет, но вот вопрос, что она там делает и почему просто не позвонит ей на мобильный, сообщая о том, что она пришла, остается открытым. — Я скоро подойду. Не волнуйтесь, Ангелина Павловна. Алена доходит до кабинета Виктора и замирает, занеся руку для стука. Из-за закрытой двери явно слышится нерусская речь. То ли китайский, то ли японский, то ли корейский язык — Швец никогда в этом не разбиралась. Голос только один — Виктора, но он кажется совершенно незнакомым из-за произношения чужих слов. Виктор любит Японию, вспоминает Алена, он даже в отпуск ездил туда, а потом всем фотографии показывал. Но Швец не знала о том, что Виктор не только выучил язык, но ещё и общается с кем-то. Быстрый, совершенно непонятный разговор кажется каким-то… личным? Алена всё же стучится. С Сашей что-то происходит, и надо как можно скорее разобраться в этом, пока Горбачёва не набедокурила. Виктор оборачивается, теребя веревочку жалюзи, глядит слегка рассеяно. Говорит что-то в динамик, вешает трубку. — Ты что-то хотела? Алена все-таки чувствует себя неловко. Очень неловко. И от того, что она прервала разговор начальника, и от того, что она хочет сейчас отпроситься. — Моя соседка помочь ей попросила. Я хотела немного пораньше уйти. — Иди конечно! Тебе же минут двадцать осталось до конца смены. Иди, не волнуйся даже, ты и так достаточно много работаешь внеурочно. Швец благодарит Виктора, выходит уже из кабинета, как вдруг Никифоров его окликает. — Не знаешь, как там Горбачнва? Еë давно не видно. — Алена пожимает плечами. Почему-то рассказывать про Сашу — и про кота, и про пирожки, и про один на двоих плед на диване не хочется совсем. Это слишком… Личное, что ли? — Может быть, тебе удалось вправить ей мозги? — Отабек вновь пожимает плечами. Она просто еë услышала, а вовсе не вправляла ничего. — Если так, то ты просто волшебница. Не буду больше задерживать, иди, — говорит Виктор, опять заглядывая в телефон. До Алены из-за двери вновь доносится японская речь. До дома она добегает — благо физическая форма позволяет. Немного восстанавливает дыхание перед металлической дверью подъезда. Поднимается на свой этаж, сразу замечая Сашу. Та сидит на ступеньке, медленно выпуская дым, что причудливыми завитками струится вокруг еë руки. — Я тебе сейчас совок принесу и метлу, будешь бычки и пепел убирать. Я всё в банку стряхивала, — говорит Саша, и тут же в подтверждении своих слов тушит сигарету о жестяной край. Алена, кивает, протягивает руку. — Пачку. Саша, не споря, вкладывает в еë ладонь сине-белую, почти пустую пачку Винстона. А потом встает сама, смотрит на Алену долгие несколько секунд, а потом вдруг порывисто обнимает еë, утыкаясь носом в ключицу. Алена теряется ненадолго, не ожидая такого, но потом осторожно кладет руки на чужую спину. Саша стоит несколько минут, потом шевелит головой, кладет подбородок на плечо Алены. Потом бурчит неразборчиво: — Мою мать нашли сегодня ночью мёртвой. Выперлась вчера на улицу пьяная, упала в сугроб и уснула. Алёна сжимает объятия крепче. Такое случается сплошь и рядом — только в их небольшом районе за эту зиму замерзло насмерть не меньше двадцати человек. Мать Саши стала ещё одной. Алёна берёт Горбачёву за плечи, отрывает от себя, заглядывает в глаза, ища там слезы. Но их нет, есть только усталость бесконечная, да тоска застарелая — не по матери даже, а по детству, которого она ей так и не дала. — Как ты? Саша откидывает челку назад, смотрит в ответ также внимательно, как и Алена на неë. — Честно? — устало прикрывает глаза светлыми ресницами. — Я не знаю, — молчит, закусывая нижнюю губу. Потом ухмыляется горько и спрашивает. — Крепче чая, ты мне, конечно, ничего не нальешь? Саша молчит почти весь вечер, без аппетита гоняет по тарелке макаронину-спиральку, с совершенно нечитаемым взглядом, гладит Тигра. — Похороны через два дня. И поминки в тот же день. Саша говорит как-то бесцветно, будто все эмоции у неë умерли. Алене хочется расшевелить еë, потому что такая Саша очень напоминает ту, которая сидела в июне напротив стола Швец и пыталась нарваться ещё сильнее — настолько, чтобы забыть про все — и про родителей, и про катание про фигурное, и про возможности и мечты, которым сбыться не суждено. Саша только-только начала жить и смеяться по-настоящему, искренне. — Если хочешь, я могу прийти, поддержать тебя. Алёна помнит, как ей было страшно на похоронах отца. Как мама с сестрой, обнявшись, плакали рядом с гробом. Поддержка Саше нужна, даже если она была просто биологической матерью, а не мамой. Саша хмурится немного, раздумывая, потом благодарит и соглашается. А потом просит разрешения в ту ночь остаться у Алёны — на поминки приедет очень много родственников, и, хоть место-то для всех найдётся, но кровать лишней не будет. Алёна этому только рада — Горбачева будет под присмотром, не вытворит ничего. Саша похожа на мать — такая же хрупкая и будто прозрачная. А вот глаза у нë отцовские. Правда, у того они заплывшие, осоловелые. Саша стоит рядом с дедушкой, который совершенно сер лицом сегодня — оно и не удивительно, он хоронит свою дочь. Комья промерзшей земли падают в яму, Саша последний раз смотрит на отца, который с ней даже не заговорил за все время, целует дедушку в щеку. Подходит к Алене, отряхивая руку от земли, поправляет рюкзак за спиной. Пинает по дороге мелкие снежные комья, а совсем близко к дому Алены вдруг обнимает еë неожиданно, и стоит так долго-долго, стискивая в тонких пальцах плотную ткань чужой куртки. Они шатаются по кварталу почти до темноты, несмотря на кусачий холод. Алёна делится с Сашей затяжками — сегодня можно. Саша выходит из ванной с полотенцем на плечах, подходит к рюкзаку, что лежит между радиатором и диваном, который Алёна как раз раскладывает. Берет ярко-голубую футболку, будто специально брала дома что-то совершенно не траурное. Алена, до того расстилавшая диван, замирает, глядя на спину Саши. Но левом плече, даже на лопатке скорее, — сероватая паутина старых глубоких шрамов. — Саш? Твоё плечо… Горбачева встаёт медленно, держит в руках так и не надетую футболку, опускает голову. Алёна не может удержаться — проводит осторожно по светлым шрамам. Воздух вокруг них будто густеет. Саша говорит тихо, отклоняя голову в сторону, и момент можно было бы назвать почти интимным, если бы на их местах были другие люди. — Я думаю там татуировку набить потом. — Саша молчит несколько секунд, пока Алёна повторяет каждую изрезанную линию на еë плече мягкими касаниями. — Мне было семь. Я на уроке себя плохо вела, учительница отцу позвонила. Тот взял бутылку разбитую за горлышко и ударил. Мать только утром поняла, что само не пройдёт — у меня осколки там даже остались, и все воспалилось и покраснело. А доктору сказали, что я в подъезде упала на стекло неудачно. Алёна борется с желанием поцеловать каждую полоску на светлой бархатистой коже. Провести дорожкой лёгких прикосновений по шее до самого уха тоже было бы здорово, но она сдерживается. Саше семнадцать. Саша испугается. Саша отшатнется от неë и больше никогда не подойдёт к ней — этого Алена допустить не может. Поэтому отходит на шаг назад, позволяя одеться спокойно и лечь. — Ален я рассказать хотела ещё кое что.. — тихо говорит Саша. А голос начинает дрожать. Сама отворачивается, прижимается спиной к телу Алёны. — Я тебя слушаю. — отвечает Алёна немного напрягаясь и обнимая младшую, давая понять что поддержит в любом случае, что бы та не сказала. — Это произошло в ту ночь когда нам сказали что моя мать умерла.. Уже была глубокая ночь, около трёх часов. Я решила сходить в ларёк за сигаретами. Там идти то минуты 3. Я поэтому даже телефон не брала. Купила сигареты, заворачиваю за угол к подъезду, а дальше меня мужик какой то схватил. Он закрыл мне рот одной рукой, а второй держал за запястья. Я пыталась вырваться из его рук, но всё было тщетно. — Не волнуйся, я не сделаю тебе больно.. наверное. — сказал голос на ухо а затем не сильно прикусил его. Я начала пыталась выбраться ещё сильнее, от чего мужчина только лишь усмехнулся. Я даже не хотела думать о том, что сейчас будет. Было всего две версии и не одна мне мягко говоря не нравилась. Мужик видимо поняв, что даже если я буду орать во всю глотку, то меня всё равно никто не услышит, освободил мне рот и сразу залез свободной рукой под свитер, поглаживая хрупкое тело, которое сейчас полностью находилось в его власти.Он расстегнул джинсы и проник под ткань одежды. Быстро сняв свитер вместе с остальными вещами мужик повалил меня на землю, нависая сверху, и резко входя... Закончилось всё минут через 10. Напоследок уходя он сказал — Расскажешь кому нибудь, убью. Я оделась. А дальше просто по улицам бродила. Сначала думала.. вскрыться потом поняла, что дедушка не переживёт вот и пришла к тебе тогда... — закончила свой рассказ Саша. Немного помолчав добавила — Не говори не кому.. и искать его не надо... и честно говоря жто не в первый поэтому я справлюсь. — поворачивается лицом к Алене и улыбается, благодоря за то, что просто выслушала ее. — Я тоже не переживу твоей смерти Сань... — Это единственное, что сказала Алёна и лишь сильнее сжала младшую в объятьях. Минут через пять Алёна слышит ровное дыхание Саши, что означает то, что та уснула. Быстро целует в макушку и засыпает сама. Снится ей Саша, что, впрочем, совсем не удивительно. На месте шрамов у неë — татуировка. Как и планировала сделать Саша в будущем.