Проблемки с законом

Алёна понимает, что что-то не так, едва заходит в подъезд после работы спустя неделю. Смутное чувство предстоящей беды — душное, мешающее думать, терзавшее еë целый день, — она даже не пошла в спортивный зал сегодня, хотя ещё с утра собиралась туда, — обостряется из-за слабого табачного привкуса в воздухе. На своём этаже — вернее, на лестничном марше к следующему, Алёна видит Сашу. Только вот та еë не то, что не замечает — не реагирует совсем, направив совершенно пустой взгляд на противоположную бело-зеленую стену. На ступеньке рядом лежит телефон и пустая пачка, разодранная на мелкие клочки. Алене становится страшно. Саша сломана. В таком состоянии она и начинала свою саморазрушительную гонку с полицией — поймают-не поймают, пока Алена не пришла к ней на помощь, остановив, сумев заставить улыбнуться впервые за долгое время по-настоящему. — Саш? — Алена садится на корточки, трогает за плечо. — Саша? Горбачёва поворачивает медленно голову, не отрывая затылок от стены, и смотрит прямо на неë. Смотрит, будто не видит ничего совершенно мутными глазами. А потом вдруг они сверкают слезами, рот еë кривится, и Саша, взвыв, практически проскулив коротко, утыкается Алене в плечо, и руками за шею обнимает крепко-крепко. Алена гладит спину в темной кофте — куртка валяется на ступеньке рядом, что крайне глупо — в подъезде не намного теплее, чем на улице. Плечи Саши трясутся, и Алена прикасается губами к светлой макушке. Саша всхлипывает, прижимается ещё ближе к Алене. Швец страшно — Саша не плакала, когда еë избили, сдерживала слезы, когда родители между ней и алкоголем делали выбор в пользу бутылки, а не дочери, не проронилв ни слезинки на похоронах матери — а сейчас рыдает, как ребенок. Оно, возможно, и к лучшему, нет обледенения эмоций. Пока нет. Нельзя допустить, чтобы оно появилось. Алена может сделать предположение о том, что вызвало такое состояние Горбачёвой, и от этого предположения страшно делается даже ей самой, что уж говорить про Сашу. Та может переживать так только из-за дедушки. Алена, по-прежнему обнимая подростка, поднимает еë с холодных ступенек, подцепляет пальцами лямку рюкзака — полупустого, хотя Саша должна была быть сегодня в школе, запихивает еë телефон в свой карман, чтобы тот не мешался. Саша обнимает еë настолько крепко, что, кажется, скоро задушит. Алёна кое-как открывает дверь, затаскивает Горбачёву в свою квартиру, облокачивается на дверь и скидывает рюкзак вместе с чужой паркой на пол, обнимая наконец Сашу обеими руками. Саша цепляется за неë, как утопающий за соломинку, и Алена вовсе не против ею быть. Она чувствует себя мерзко и низко из-за того, что получает удовольствие от этих объятий, потому что Саше плохо. Саше плохо, и ей от этого тоже плохо, но… она не может ничего с собой поделать. А по затылку навязчиво стучит мысль о том, что Саша пришла к ней, а не к одному из своих друзей. Саша затихает через несколько минут, всхлипывает уже тише, вытирает мокрые щеки рукой, все еще обнимая Алену второй. Вздыхает рвано, а потом говорит севшим, хриплым и надломленным голосом: — Дедушка в больнице. Алёна сперва ставит чайник, потом передумывает, выключает конфорку, лезет в шкафчик и достает оттуда коньяк. Хороший, подаренный на новый год. У неë нет желания споить Горбачеву, нет, ничего такого — она бы в жизни не позволила себе такое сделать, просто один глоток для того, чтобы Саша успокоилась окончательно и смогла уснуть. И, возможно, совсем немного, для того, чтобы она рассказала подробности случившегося. Саша гладит Тигра, что сидит на еë коленях, пока Алёна достает стаканы — сперва берет два, потом задумывается: с Сашей нужен постоянный самоконтроль, который может дать трещину, если она выпьет, поэтому на стол опускается лишь один. Алена наливает совсем немного, закупоривает бутылку. Саша благодарно кивает, выдыхает зажмурившись, разом опрокидывает в себя янтарную жидкость. Молчит пару минут, смакуя послевкусие. — Есть пожрать? Алёна рассеянно заглядывает в холодильник, смотрит на банку с тремя одинокими шпротами и кефир с вышедшим неделю назад сроком годности, лезет в морозилку — здесь дела повеселее. — Пельмени, маленькие только, нагетсы, рис какой-то с овощами. — Давай пельмени. Могу сама сварить, ты пока в душ, да? Ты всегда после работы в душ ходишь. Алёна улыбается уголками губ — все-таки приятно от того, что Саша знает еë привычки. Это как-то тепло в душе отдаётся. — Если не затруднит. — Мне наоборот лучше будет, если я чем-то занята буду. Саша курит в окно, тоскливо глядя на ночные огни. Алена не говорит ни слова — Саша редко курит просто так, только когда еë что-то тревожит или гложет. А сейчас повод тревожиться и нервничать у неë есть. Они едят молча, Саша угощает кота мясом из разварившейся пельменины. Тяжело вздыхает, чувствуя висящий в воздухе немой вопрос. — Ему ещё вчера нездоровилось, давление скакало. С утра вроде все нормально было, я в школу пошла, а на третьем уроке мне соседка позвонила, сказала, что его на скорой в предынфарктном состоянии увезли. Я в больницу сразу побежала. Он вроде нормально, положили, чтобы предотвратить в случае чего. Но все равно… Алёна уносит пустые тарелки в раковину, доливает в кошачью миску воды — совсем мало осталось. — Можно я у тебя несколько дней поживу? Не хочу в квартиру возвращаться. Тихо там. Я заходила, кота покормить. Чуть не свихнулась за пять минут. Алёна кивает. Саша шмыгает носом, встает, подходит к Алена, и та невольно замечает, что та подросла за этот год — уже на пару сантиметров обогнала. Обнимает, шепча слова благодарности. Саша долго возится, раскидывает мокрые после душа волосы по подушке, никак не может уснуть. Алёна поворачивается к ней, смотрит в чернильной темноте на еë очертания, потом притягивает еë к себе и обнимает. Саша сглатывает громко, прижимается лбом к груди и засыпает наконец. В четыре часа дня Алену вызывает Александр. Это плохо, очень плохо — если Виктор может вызвать из-за какой-нибудь фигни, то Александр — никогда. Алена смотрит на телефон — последнее сообщение пришло от Саши час назад, она отписалась, что и в больницу сходила, и кота их с дедушкой отнесла соседке — той самой, что позвонила ей вчера, — и взяла из квартиры вещи на несколько дней, и в магазин за продуктами зашла. Переключает мобильник в режим вибрации, чтобы не помешал разговору в случае чего, набрав воздуха в лёгкие, заходит в кабинет начальника. — Вызывали? Александр кивает на стул, напротив которого сидит женщина с таким выражением лица, что становится сразу ясно — опасаться её стоит не меньше, а то и больше начальства. — Вызывал. Это Екатерина Васильевна, заведующая органами опеки по нашему району. По поводу знакомой тебе Александры Горбачёвой. Екатерина смотрит таким взглядом, что Алене кажется, будто на неë вылили ведро ледяной воды на сорокаградусном морозе. — Еë опекуна вчера днем госпитализировали. В настоящее время еë местонахождение неизвестно. В квартире еë нет, в школе тоже не была, соседка сегодня еë видела, она попросила присмотреть её за котом. К дедушке попасть не смогли — приемные часы закончились. Но персонал больницы сообщил, что подходящий по описанию человек был сегодня у Николая Горбачёва. Алёна сглатывает, чувствуя, как потеют ладони. Если бы Екатерина умела считывать сердцебиение, то, несомненно, она поняла, что Алена располагает нужной ей информацией. — Чем я могу помочь Вам? Она сейчас ходит по тончайшему льду. Один неверный шаг — и все, пиши пропало. — Дело в том, что если состояние еë дедушки ухудшится или он вовсе умрет, несмотря на то, что Александре почти восемнадцать, мы будем вынуждены забрать еë в приют. Для этого, как минимум, необходимо знать, где она находится. Вы, как человек, ведущий еë дело на протяжении последних восьми месяцев, вполне можете знать, где она может скрываться. «В моей квартире может скрываться», — думает Алена, но конечно же, не говорит этого. — Я не имею ни малейшего представления. Насколько мне известно, она общается с людьми разных возрастов, и наиболее вероятно, что она сейчас живет у кого-то из них. Почти не соврала. — Когда вы в последний раз видели Горбачёву? «Сегодня утром, когда уходила на работу», — опять усмехается про себя , но говорит: — Когда еë в последний раз приводили в участок. До нового года ещё. — Как Вы считаете, могла ли она покинуть город? Алёна делает вид, что на миг задумывается. — Нет, навряд ли. Хотя, я боюсь ввести этим Вас в заблуждение. Не могу сказать точно. Екатерина кивает, что-то приписывая в блокноте. В дверь коротко стучат. Заглянувшая в кабинет Юля испуганно округляет глаза. Екатерина поджимает губы. — Александр Германович, Вы просили отчёты, я позже занесу? — На стол положи. Можешь быть свободна. Юля быстро скрывается из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Алёна может её понять — кажется, что из-за любого лишнего шума тебя разорвет на клочки. Екатерина отводит взгляд в окно, обдумывая что-то, потом переводит взгляд на Алену. — Благодарю, Вы очень нам помогли. Если появится какая-нибудь информация, немедленно сообщите об этом мне, — говорит она, протягивая свою визитку. Швец выходит из кабинета, выдыхая. Юля стоит напротив двери и смотрит немного взволновано. — Покурим? Пока Юля ходит за сигаретами и курткой в свой кабинет, Алёна успевает снять телефон с беззвучного режима и написать Саше сообщение о том, чтобы та попросила дедушку никому не говорить, где находится его внучка. Грязный подтаявший снег блестит на солнце — за эту неустойчивость в погоде Алёна и ненавидит февраль. Вроде в воздухе начинает пахнуть весной, а вроде через несколько часов тебя обдает ледяным дождём пополам со снегом. Алёна не особо любит весну, но её приход будет означать то, что она наконец сможет сесть на мотоцикл. Ради этого стоит ждать её прихода. — Зачем сюда приходила Екатерина? — Почему ты знаешь её имя? Она часто здесь бывает? Алёна прекрасно понимает, что не хочет разговаривать с Юлей на тему Саши — она поймёт сразу, что она темнит. — Она бывшая жена Александра. Страшная женщина. — Это я заметила. Юля стучит ногтем по зажигалке, которая не выдаёт ничего, кроме пары искр. Алена поджигает её тонкую сигарету своей. — Так зачем она приходила? — Горбачева пропала, а еë опекун в больнице. — Ох. Понятно, почему она предпочла пропасть. Алена рассеянно кивает. Надо будет навестить Николая завтра — сегодня Саша уже приходила. Горбачёвой-младшей теперь предстоит несколько дней добровольного заключения в четырёх стенах. Юля смотрит слегка прищурившись. — Ты не выглядишь взволнованной. Алена пожимает плечами, выпуская дым из легких тонкой струйкой. — Сама объявится, когда дедушка еë поправится. Юля стряхивает пепел в урну. — А если не поправится? Возраст все-таки берет свое. Алена холодеет внутри. Об этом она предпочитала даже не задумываться. — Мне кажется, что все будет хорошо. Юля кивает, разглядывая лак на безымянном пальце. И именно в этот момент телефон Алены ойкает оповещением о сообщении. Юля поворачивает голову. В глазах можно увидеть то, как все детали в ее голове встают на свои места. — Ты не волнуешься, потому что ты знаешь, где она. Когда еë в сентябре привели среди ночи, ты пулей примчалась. Алена чувствует, как краснеют кончики еë ушей. Лжец из неë всегда был плохой. — Нет, я бы не стала скрывать эту информацию от Александра и Екатерины. Юля распахивает глаза еще шире, хотя, казалось, куда уж больше, а телефон снова пиликает. — Боже. Она прячется у тебя. Господи, Алена, ты серьёзно? Ты прячешь еë у себя? Алена знает, что эту битву она уже проиграла, но продолжает обороняться до последнего. — Это не так. Я понятия не имею, где она. Саша, а это именно она, Алена уверена на сто процентов, начинает ей дозваниваться. Алена одной рукой скидывает. Капец, как ты не вовремя, Горбачёва! Юля смеётся, запрокинув назад голову. — Боже. Кого ты пытаешься провести? Алена накрывает рукой глаза, трет переносицу. — Не говори никому. У меня будут очень серьёзные проблемы. — Ясен пень, я никому и слова не скажу. Но… подожди вы типа… типа вместе или что? Швец сглатывает. Вот это уж точно нельзя дать понять Юле — и пусть они не встречаются — все равно. — Нет. Она просто ищет у меня помощи. Всем нужны друзья, верно? Юля, ухмыляясь, давит сигару о стенку. — Значит не встречаетесь, ладно. Но ты в неë втрескалась. Как школьница. — Не придумывай. Почему, по-твоему, мы не можем просто общаться? — Потому что мне с самого начала показалось, что вы друг на друга странно смотрите. А потом она перестала попадать в участок. А ты стала лыбиться в телефон посреди дня. Алена закрывает глаза. Как же стыдно, Господи. — Почему ты просто не сделаешь первый шаг? — Юля. Завязывай. Давай закончим этот разговор. — Ты тоже ей нравишься. Уже давно. — Это Горбачева. С ней ничего нельзя говорить наверняка. А в груди сердце выделывает что-то совсем неадекватное. Бьётся о ребра с такой скоростью, что кажется, будто пытается проломить их напрочь. Юля улыбается, склонив голову набок. — Я не буду лезть. Но… Знаешь, до твоего прихода она и выглядела совсем по-другому. Убитая, одинокая, несчастная насквозь. Ты еë вытащила. Алена кивает, доставая из кармана телефон — Саша уже обзвонилась вся. А дома еë встречает просто божественный запах курицы, запеченной в духовке. Алена не особо заботится о своём здоровье — ест, что быстрее и дешевле готовить. А Саше надо было чем-то занять руки. Они сидят на диване и лениво обсуждают новости, которые смотрят по телевизору, и Алена искренне недоумевает, как же так выходит, что про поистине ужасающие события говорят вместе с каким-нибудь совершенно неважным бредом. На плечо приятно давит тяжестью — Саша отключилась, так и не выспавшись за ночь, да ещё и набегавшись за целый день. Алена позволяет себе коснуться пальцами шелковистой прядки возле виска. Но не более. На следующий день Алена во время обеденного перерыва заходит в больницу. Николай благодарит за то, что та присматривает за его внучкой и рассказывает, что к нему приходил человек из органов опеки. Николай сказал, что не знает, где находится Саша. Алена благодарна ему за это — у неë действительно были бы очень большие проблемы, если бы кто-то узнал, что Горбачева прячется у неë. Однако визит в больницу в какой-то степени успокаивает: Горбачеву-старшему, несомненно, намного лучше, и дело идет к выписке. Они тепло прощаются, а Николай говорит напоследок, что он рад тому, что Алена взяла Сашу себе под крыло. И попросил заботиться о ней и дальше, даже когда Саша выйдет из-под юрисдикции Алены. Швец обещает это, про себя думает, что возможность исполнить обещание будет только в том случае, если Саше самой этого захочется. Спасти можно только того, кто хочет быть спасенным. Но пока Саша, вроде бы, этого хочет. И это вселяет уверенности в душу Алены: все будет хорошо. Когда Алена заходит на кухню, она сначала не особо понимает, что произошло. Она открывает рот беззвучно, пытаясь сформулировать бессвязный поток мыслей. — Она белая. Саша, сидящая прямо на столешнице, смеётся, откидывая длинную челку назад. — Ага. Сколько ты уже здесь живёшь? — Белая. Белая. Я… чуть меньше года. Дом-то старый, а ремонт в квартире делали лет пять назад, только стены подкрасили. Белая. Вытяжка белая, а не цвета слоновой кости. Саша снова фыркает, спрыгивает со столешницы. — А ещё я крупы все — ну как все — там гречка, рис и геркулес были только, пересыпала в специальные банки пластиковые. — У меня такие были вообще? Саша, улыбаясь, мотает головой: — Я в супермаркет сгоняла, который в доме напротив. Знаю, ты просила не выходить, но я капюшон надвинула низко и на минутку всего вышла. Никто не видел, не волнуйся. Я просто свихнулась бы тут без дела совсем сидеть. Алена все еще шокировано смотрит на вытяжку. Белая, подумать только. — А ещё у тебя сода закончилась. Странные сюрпризы этого дня ещё не закончились. Сода. Сода, которая никогда не заканчивается по определению. Саша — чертова волшебница. Хозяйственная волшебница. Алена, чувствуя, как краснеют кончики еë ушей, отодвигает шторы, нашаривая вслепую пачку сигарет. — Стоп, ты что, еще и окна помыла? Следующей ночью Саша не может уснуть. Выспавшись днем, они обе — у Алены как раз выпал выходной — долго валялись в кровати, перебрасываясь глупостями и мелочами из жизни: Алена узнала, что Саша терпеть не может химию, но любит биологию, что она реально считает историчку сумасшедшей, а кота, который сейчас временно проживает у соседки, она нашла в двенадцать во время дождя под лавочкой. Саша узнает, что у Алены есть сестра, что она ненавидит консервированный горошек и что у неë аллергия на пихту. И этот ленивый, полный покоя и тихого смеха день можно было бы по праву занести в копилку приятных моментов, если бы такая была. После обеда (или это все же был завтрак?) они решают посмотреть что-нибудь. Спустя минут двадцать выключают — одни и те же лица на всех каналах не особо поднимают настроение. Саша достает егэшник по математике и решает какой-то вариант, грызя ручку. Алена звонит семье. Хочется выйти на улицу и подышать воздухом — погода прямо весенняя, и подтаявший лед сияет золотистыми отблесками на солнце, но этого делать нельзя. Саша скачивает на телефон простенькую быструю стратегию, в которую можно играть вдвоём и они рубятся в неё почти до темноты. А потом смотрят ролики на ютубе. Алена зевает и смотрит на время в углу экрана — уже далеко за полночь, пора бы лечь спать. Они ложатся на так и не собранный диван, предатель-Тигр уютно устраивается возле Саши — нет бы ему лечь посередине, и Алена действительно уже начинает задремывать, когда Саша еë тихо окликает. Голос серьёзный. Сонливость как рукой снимает. — Да? Саша сопит, поворачивается лицом. Ночь светлая, прямо на их ногах лежит серебристый прямоугольник лунного света, и лицо Горбачёвой видно достаточно хорошо, чтобы понять, что еë что-то тревожит. — У тебя бывало когда-нибудь чтобы… ну вот и пусто, и громко, и тихо, и кричать хочется, и как будто то ли грызет что-то под ребрами, то ли там струна прямо натянутая в груди, того и гляди лопнет, и весь день с этим ходишь и не замечаешь, и все так хорошо и замечательно, а потом ложишься в тишину, ну и… накрывает прямо? Алена молчит секунду, разворачиваясь ещё больше к Саше. — Да. Раньше очень часто бывало. И сейчас иногда, но редко. — А раньше… это когда? — Когда отец умер. Саша молчит, проводит пальцем по полосочкам на простыне между ними. — А как, — сглатывает, поворачивается на спину, щелкает пальцами, будто пытаясь подобрать слова. — Как ты с этим справляешься? Алена запускает руку в волосы. — Сейчас само проходит. А раньше было тяжело, — Саша молчит, ждет ответа, и глаза еë кажутся бездонными провалами в синевато-черной темноте. — Курить начала тогда, — Алена покусывает губу. Вспоминать про это тяжело. Она всячески бежала от прежней жизни последние шесть лет. — Пила много. Действительно много. Каждый день, по неделям не просыхала. Трахалась. — С кем? — Кто рядом был, с тем и… ну ты понимаешь. А в памяти всплывают безликие тела девушек и парней. Алена и тогда-то не смогла бы вспомнить, как их зовут и узнать при встрече, что уж об этом говорить сейчас, столько лет спустя. — И помогало? Алена мысленно прикладывается головой об стену — нашла, кому рассказывать. Саша вполне может принять это за совет. Алена боится подумать, что с ней будет, если через недельку-другую Горбачева будет сидеть напротив неë в кабинете за секс в общественном месте. — Не знаю. Нет, не особо. После этого чувствовала себя такой… пустой и грязной, знаешь? Саша кивает — шуршат волосы по наволочке. Молчит долго, и можно почти физически услышать, как она думает. Жаль только, не понять, о чем. — Как ты смогла выбраться из всего этого? — Сестра. Если бы не она, я понятия не имею, где я бы сейчас была. Саша переворачивается на живот, обнимает руками подушку. Кот у неë под боком вопросительно мявкает, потягивается и вновь сворачивается в клубок. — Было холодно, как сейчас помню — то ли конец ноября, то ли начало декабря, а я шапку потеряла во время пьянки. Пришла домой под утро, вусмерть пьяная, еле на ногах держалась. А меня встретила сестра. Ей тогда десять было, мелкая совсем. Рядом со мной стояла, пока я унитаз блевала, потом лицо мне влажным полотенцем вытирала, воды принесла. Обняла, и сказала, что все будет хорошо и это пройдёт обязательно, — Алена молчит, сковыривая заусенец на большом пальце. — Я в ту ночь поняла, что нельзя мне вести себя так, как я себя несколько месяцев вела, и что на мне лежит ответственность — и в первую очередь за будущее сестры. Чтобы у неё действительно все хорошо было. И из компании той ушла, в колледж полицейский поступила после девятого, потом на вышку сразу на второй курс. Курить вот только не бросила. Саша водит пальцем по подлокотнику, обдумывая все сказанное. —А ты… жалеешь, что все так вышло? Алена задумывается. Никто ещё не спрашивал у неë ничего подобного. — Сложно сказать. Скорее нет, чем да. Иначе я не была бы собой. Саша умиротворенно хмыкает, придвигается ближе. — Спасибо. — За что? — За то, что вытащила. Алена засыпает, чувствуя ровное сердцебиение Горбачевой, прижавшейся к ней.