Дочь культа

      Руки чешутся, а сердце горит, когда он задерживает дыхание, делая очередной глоток приторной настойки на малине, которую прислуги Рамона называют «Медвежьей кровью». Малина в Испании не такая, как в пропитанной импортом Америке, жëлто-оранжевого цвета с коричневыми оттенками, сочная мякоть — тут всё другое, и даже ощущения в теле. А он сам, как медведь против местных болванчиков, которым едва способен отдавать приказы со своим скромным знанием испанского, и он вспоминает, как учил эти грубые, рычащие для англоговорящего слова, ту, кто его обучала, и что сам стал для неё учителем, хоть ненадолго. Внутри совсем незнакомая тоска; мнёт порезанные шрамами губы, шелестя бумагами с чертежами, угловато рисовавшими план по обороне деревни и местного острова. Он почётный гость в обветшалом, но невероятном замке, но не предатель.       Движимый желанием превзойти взявшего его под крыло человека, ещё не потерял себя, и всё ещё действует по его плану. Присматривает за ненадёжной азиаткой, или это она следит за ним — старается меньше размышлять, потому что так начинает сомневаться и теряет военную холодность. Так Джека начинают подозревать, но воспоминания сами лезут в голову, когда рычащая в грудной клетке плага даёт подумать своим умом. Альберт Вескер принял его, убитого внутри и снаружи, с болтающейся изорванной рукой и душой, помог скрыться, переродиться, умереть, чтобы жить. Ввёл выведенный своим коллегой вирус, чтобы восстановить изодранные в тряпки мышцы предплечья, и он не жалеет, что, прибыв в глушь, согласился и на паразита. Только немного о том, что пришлось сделать, чтобы втереться в доверие местных фанатиков.       Джек Краузер злится на свою родину, а Альберта не интересует политика, но все причастные видели, птенчик Эшли выглядела так жалостно, когда в зеленоватых глазах взмахнуло искрой осознание происходящего. Когда её усыпили транквилизатором, переправили хорошо слаженным планом и группой на другую часть планеты, а потом кормили почти собачьей едой взаперти душной церкви. На мгновения Джек задумывается, поступал ли кто-то с Ярой подобным образом, учитывая её нелюбовь к pueblo и своему отцу. Если бы не планы Вескера, он бы остался с ней подольше, узнал бы лучше. Глупости, зачем ему это? — Бывший майор снова отмахивается в уме, вырывает впившуюся в тренировочную мишень стрелу без усилия, и мелкий пух разлетается по каменистой почве песком.       По всей этой сокрытой от карт местности последнее время носятся слухи о каких-то незваных гостях, а ещё мелкая Грэхэм куда-то пропала. Если Яра Мендез к этому как-то причастна, он не удивится: эта тихая пьяница с паническим расстройством всегда всё делает наоборот, но каким-то образом редко кого-то разочаровывает. Она его работа, а теперь — обуза. Однажды он услышал её разговор с Вескером, случайно узнал за спиной её мысли, — они расчётливы, как бывает их владелица, набравшаяся всякого от их общего начальника.       «Он хороший, как сторожевой пёс. А собаки должны служить», — испанка стукнула всегда длинными ногтями по лакированному столу, констатировав прохладно, рассуждая о его роли.       И Джек запомнил: он служебный пёс; хозяева меняются, но цепь всегда одна, и Яра тоже на ней.       — Куда ты идëшь, туда я иду. Что ты видишь, то я вижу.       Леон — не рыцарь в грязной водолазке вместо доспехов, а Эшли — не принцесса сопливого романа о необратимом спасении, но я ощущаю себя злым драконом, когда вскидываю руки с виднеющимися набухшими венами, и они выделяются ровно настолько, чтобы эти сплетённые тёмные нити заметила только я, но напоминают о том, чем я становлюсь. Чем станут мои спутники, если Луис окажется хуже трикстера из плохих сказок и нарушит обещание. И я бы ждала чего-то подобного, если бы не познала этого человека, глядя по ту сторону экрана монитора. Но тут всё иначе, хотя пока не пошло по накатанной — моё присутствие портит всё.       Испанец рвано сообщил агенту по телефону, что хочет встретиться во внутреннем дворе, когда достанет нужный препарат, но не сказал, когда. Время играло за нас и против нас, ведь укрываться в замке — затея не лучше, чем остаться ночевать в деревне: ночью паразит активнее, а от утра тоже не приходится ждать ничего хорошего. Дочка президента рада, что мы покинули торговца, а американец довольствуется быстро улучшенным оружием, но ничего светлого впереди, кроме безмолвно мигающих, пробившихся в небе звёзд. Я езжу странно-неуместно подаренным браслетом по натёртому от оков запястью, два инкрустированных драгоценных камня бликами отбивают редкий лунный свет, пока гадаю, что значило решение Леона вручить мне его перед входом в древнюю крепость, ведь может, он просто хотел, чтобы я сохранила его на случай нехватки местной валюты.       А гадать приходится, потому что он молчит, снова облокачиваясь о каменистое ограждение, а по ту сторону грубыми взмахами рисуются грозные башни защищённого от мнимых взглядов здания, и в его недрах столько всего, что я невольно сжимаю рукоять ножа, хотя это не помогает. И не помогут таблетки от тревоги, даже если допить всю пачку, и хныкающая в раздумьях дочка президента на фоне не прибавляет уверенности — страх жмёт плагу в тиски в груди, сердцу не хватает места.       — Похоже, гостей тут не любят, — Кеннеди наконец-то констатирует сам себе, убирая бинокль: вдали чертыхается огонь фонарей и факелов, слышен испанский гомон, красноречиво подсказывающий, что слуг у местного властителя предостаточно.       — Не знаю насчёт гостей, но нас — точно, — я согласилась вяло и окинула съëжившуюся Эшли понимающим взглядом. В её собственном страха было больше, чем на кончиках моего предчувствия, настолько, что моё собственное сердце немного угомонилось и покрылось всепоглощающим пониманием, которого жаждал белёсый птенец от своего защитника.       Но не получал, потому что Леон, до последней клетки тела закалённый военным расчётом, думал уже не о чувствах, а лишь о безопасности, которую был вынужден обеспечить двоим людям, и совсем не думал о себе. Щемящая самоотверженность и отдача читалась в скользящих по рукояти пистолета пальцах, сжатых в полоску губах, мельтешащих по округе сосредоточенных глазах и застывшем выражении лица, ведь впереди и вокруг — незнакомая территория, пропитанная сумасшествием. Мои собственные руки пропитаны дрожью, и я смотрю сквозь них в ширму воспоминаний: Яра думает о Джеке, и я едва совладаю с мыслью, что мой мечущийся, как пламя, разум способен видеть глазами других паразитов, влиять, подчинять. Или служить — выбор очевиден, и, несмотря на безумие на биологическом уровне, Мендез во многом оказался прав.       На нас охотятся, каждый заражённый уголок поселения хочет дотянуться щупальцами, освободить паразита, тянущегося к собственному виду прямо в глотку и глаза, в разум. Дочь президента недавно пережила приступ сумасшествия, вызванного влиянием извне, влиянием местного главаря, и трудно было представлять, глядя на дёргающиеся плечи, что творилось в её уме в безмолвные моменты, наполненные режущей тишиной и неопределённостью, содрогающейся в тенях высоких арок с высеченной эмблемой оленя.       — Я слышала ваш разговор, — застыв посреди побитых ступеней, Грэхэм вдруг не выдержала. — Мы все заражены… И я тоже? То, что со мной случилось у ворот. Говорила не своими словами. Я схожу с ума? — Эшли затараторила, заставив Леона окончательно остановиться перед нырком в очередной проход, ведший куда-то вниз, в темень под поднятым угловатым ограждением. Там слышались песнопения и шаги, тянуло гарью и холодом толстых стен.       — Луис нам поможет, а потом мы избавимся от этой заразы. Я не допущу, чтобы вы стали такими, как местные, — Кеннеди замолк, слушая чужой кашель, смешанный со всхлипами, едва совладал с желанием уставиться на меня, ведь знал, что во мне особенный образец, но не выдал это биологу, понимал всё лучше меня, но всё ещё верил, что плагу во мне можно убить так же легко. Опытные бойцы, вроде него, не обязаны разбираться в науке, но внутри отчего-то теплилась надежда на то, что он окажется прав, а не просто наивен.       Я погладила Орлёнка по плечу, брякая браслетом из чистого золота — роскошь цивилизованного мира, но тут мало что значила, как и неожиданные истерики. В этот раз агент не делал попыток успокоить, убедившись зрительно, что этот приступ негативных эмоций — исключительно её, а не болезни внутри или того, кто способен влезть в белобрысую голову и обмануть, отвлечь внимание, а потом выхватить нож и прирезать. Суматошно зашумел кобурой на плечах и карабином винтовки, непрозрачно намекая на необходимость идти дальше. Прошелестев Эшли его послание, я сплела пальцы с её и потянула хрупкое тельце на себя, отчего-то чувствуя себя так безопасней. Хотела любым способом сохранить всех канонных персонажей, словно этими едва значимыми попытками на что-то повлиять пыталась склеить сюжет воедино, но он уже был другой: зато Эшли и Леон были рядом, это имело значение. Я могла слышать их рваное дыхание измождённых тел, прикасаться к их гладким и шероховатым рукам, думать не только о себе — и это значительно облегчало бедлам в черепной коробке.       Стены, толстые и пыльные, наваливались тяжёлыми мыслями, подстрекавшими к немедленным действиям. Двигаться быстрее, но тише, бежать, но вприсядку, пока узкий коридор с шипящими факельными светильниками не сменится дуновением ночного ветра сильнее прежнего, пока стены не станут выше, песни исчезнувших в дымке монахов не обратятся волокущейся следом тишиной и грязью. И даже перед видом всех этих исполинских каменных сооружений больше не хотелось останавливаться, ведь на кону было больше, чем просто спасение, мнимое будущее — после всего содеянного Джека Краузера примет только «Амбрелла» — а кто примет меня? Внутри давно поселилась уверенность, что никто не объяснит мне, как я попала в игру — в существующего только в игре паразита. А стоило ли спрашивать — местная деревушка настолько искажала восприятие, что больше не хотелось.              — Слишком тихо… — Леон скрипит ровными зубами, двигаясь впереди мощëной тропы, ступенями вилявшей в дальний проход к замку, оснащённый всего лишь овальными деревянными дверьми, приглашая приоткрытыми, совсем нехарактерно возникавшим в фантазии ожиданиям.       — Может, мы ещё можем вернуться? Страшно… — Эшли мяукает, сжимая ноги и плечи, волочится за агентом очень неуверенно, будто уже сомневается в его планах. И я не отговариваю её, даже когда замечаю вверху сторожевой башни мелькнувший чёрный капюшон и наблюдающий кончик арбалета. Не поднимаю испуганный шум, когда агент тычет пальцем во вбитую в серую сыпавшуюся стену голову, облачëнную в ткань мантии: её тело обмякло, в разложении медленно оседая на пол, рискуя вырвать шею или стрелу с крошева камня. Любопытство придавило рвотный позыв медвежьей лапой, когда подобралась ближе, рассмотрела пёстрый наконечник бегло, стараясь не вдыхать железистый аромат и не видеть лоскута повреждённой кожи пробитого затылка.       — Боже, что это? Здесь был кто-то или они стреляют друг в друга? — Грэхэм младшая залепетала вполоборота, закашлялась от толкнувшего лёгкие паразита или от накатившего стресса, пошелестела оранжевым платком, в который спрятала тонкий нос.       — Сильный выстрел, лук боевой. — Скользнула словами и фалангами пальцев по карбоновой поверхности тонкого снаряда, кончик его был точно охотничьего типа, острый и широкий, как гарпун, поэтому так глубоко впился в лобную кость, задевая стену.       — Разбираешься в метательном оружии? — Кеннеди обошёл со спины, минуя Эшли, не заметил, как я хрустнула в руке разложенной бумажкой.       — Скорее люблю больше, чем огнестрельное, — цокнула языком, пряча найденный на стреле клочок бумаги, а потом повторила действие американки, отворачиваясь от свежего трупа, в травмированном сознании слившегося в одно красно-чёрное безликое пятно. Леон неприлично красив даже грязный, обеспокоенный, пахнущий кислотой пота и мужского древесного одеколона, хмурит русые брови и жмёт полоски над сузившимися глазами.       — Здесь что-то не так. — Начинает подозревать, но не меня, осматривая арки и возвышенности бегло — ночь ясная, но угольные мантии фанатиков сливаются с её синевой подло. Факелы горят только вдалеке у входа, и он маняще ждёт — без препятствий, и кто-то ждёт внутри. И Яра знает лучше меня.       Что-то не так. «Обстоятельства изменились, но цель всегда одна», — мелькает перед взором на неграмотном испанском ещё недолго после прочтения оставленного кем-то на стреле послания. Структура предложения нарушена, и подозрения подкрадываются к испанке, как полоз к беспечной мыши, но я сосредотачиваюсь на ведущей вглубь тропе и ныряющим вниз ступеням, на каменистом обрыве под ними, окутанном мраком. Как в прозрачном дымном свете сокрытой луны мужчина напротив, точно призрак, блестит светлой шевелюрой, плывёт вперёд, вскинув оружие, и Эшли не задаёт вопросов, движется следом, словно тоже хочет «проверить», или нас всех одновременно охватил интерес, но скорее безумие. Сдуру идти напролом — это только в игре, но прямо как в ней — в этот раз наши пути назад перекрыты, остался — только вперёд, и пока я держусь за Леона, Яра держится за прошлое.       Альберт Вескер примет меня обратно, ведь теперь нужный образец прямо внутри меня. Нужно оборвать поводок.       Промозглость вечера и застывшее в вакууме напряжение било по корням мышц и мобилизованного ума, встречный ветер, поддавая тревоги, хлестал чувствительную кожу щёк, когда сквозняк ударной волной нёсся из-под мостов и ступеней. Внизу шептались трущиеся сухие кустарники и мохнатые золотистые кроны деревьев, глушили шипением быстрое дыхание тарабанящего сердца, шарканье гальки, соприкасающейся с парой военных ботинок, возвращало в колючую реальность, наполненную непониманием и жгучим ожиданием неизвестности. Подбираясь к парадному входу, мы молчим, молчим, когда Леон, как хищная птица, засекает очередного арбалетчика на возвышенности рядом, не комментируем его выстрел на опережение, проливающий брызги пахнущей крови где-то вверху, и арбалетчик пошатывается, закрывает облачённой перчаткой ладонью простреленную часть лица, урчит на испанском, но не стреляет болтом в ответ. Штыком выравнивается, точно не чувствует боль, снова ждёт, нависая стервятником.       — Какого хера с ними творится? — Кеннеди плюёт себе под ноги, не отводя желтеющее в свете факелов дуло пистолета, напряжённо и напористо ждёт ответного выстрела, подвоха или засады, но враг смотрит одним глазом, и я радуюсь, что в темноте не видно месива, оставшегося от второго.       — Леон, — ловлю парня за плечо без капли неловкости, притягиваю, как старого бушующего приятеля. — Кажется, нас ждут. — Уточнила перед тем, как беспечно толкнуть незапертые врата, к которым вела очередная арка, по обе стороны украшенная позолоченными колоннами. Из широкой щели сочился тёплый уютный свет, а ноги мазнул дым коптящих свечей.       — Постой, не спеши так. Слишком опасно, — агент возразил, едва я успела шмыгнуть в щель первая. С оружием наперевес выскочил передо мной, заслоняя дорогу, что-то буркнул по-старчески, завидев новую местность, и я схватила Эшли, замешкавшуюся на пороге, затягивая в новый возникший мир.       Он другой — не засаленная, копчёная, побитая деревня, но большой, просторный, холодный, укутанный туманом и заревом свечей входной зал, напичканный канделябрами и свисающими с потолков багровыми гобеленами. Светлая плитка, стелящаяся скользкой гладью, контрастировала с сырыми, серыми каменными стенами, а перевёрнутые вверх дном статуи характеризовали чудаковатость своего владельца.       — Вау, тут всё такое древнее. Но как будто обжитое, — Орлёнок озвучила мои мысли, украдкой прикоснувшись к одной из статуй безымянной женщины — или богини, раз глянувшей на девчонку из-под бетонных глазниц. Мрамор и золото лились реками по местной обивке, обшивке, лепке, инкрустируя в каждый элемент декора плавно и уместно, и задымленное, пахнущее горением и воском здание сюрреалистично возникало перед глазами картинкой из мультфильмов или пошлых сказок о вампирах.       Он странный, несуразный и смешной, как паук с оторванными лапами, а на голове у него улей вместо волос, выглядывающий из-за слишком высоких перил балкона наверху, только телохранители, неестественно высокие, а на его фоне — ещё больше, в пунцовых плащах, капюшонами скрывающих клыкастые морды, внушают подлинный страх. Синий камзол, пошитый по размеру, смотрится опрятнее всего на мелком тельце их властителя, когда покрытый нездоровой фарфоровой бледнотой, он приближается ближе к краю вещательной площадки, тянет тонкие губы в оскале и размашисто приветствует руками.       — Добро пожаловать, незваные гости, в замок Рамона Салазара, то есть, меня, — хлопает в ладоши, тянет их вверх недолго в нелепом представлении, и Леон выходит наперёд, вскидывает руку, прикрывая меня и Эшли, без слов приказывая не делать и шагу. — Не скажу, что рад видеть… — Кривится, и телохранители на фоне стрекочут подозрительно, точно саранча. — Особенно вас, сеньорита Мендез, учитывая, как не вовремя вы прибыли… И сразу чем-то не угодили моему владыке. — Смотрит на меня пристально, как готовящийся к нападению медоед, но отвлекается на Леона и Эшли быстро, снова мерзко лыбится, уже во все свои жёлтые зубы. — Мистер Кеннеди, вы тут лишний, а вот ваши девушки мне нужны…       — Вижу, твоя самооценка втрое выше роста. Обойдёшься как-нибудь без девушек, Рамон. Найди себе кого-то своего размера, — Леон отчеканивает на выдохе, полный уверенности и полностью лишённый страха — дай ему волю, он вступил бы с мутировавшей версией Салазара в бой прямо сейчас. Самоотверженность и жертвенность — вот, что сразу привлекло Яру, а меня не только это. Он всё ещё держит руку на весу, прикрывает нас с Грэхэм невидимым щитом или крылом собственной силы, и она витает в воздухе, Рамон чувствует и злится, а мне спокойно, не сдерживаю поднявшийся в улыбке уголок губ.       — Мистер Кеннеди. Мистер Кеннеди… Грубый американец, другого я не ожидал. Не портите мои планы… Ведь, если не хотите по-хорошему, я сделаю по-своему. — Рамон многозначительно оглянулся на стражников позади себя — вердуго — так назывался этот эксперимент, почти неуязвимые, и мне страшнее с каждой секундой и жестом местного мини-принца, особенно за своих спутников. — Но вы ещё можете всё изменить, Яра Мендез. Мы с тобой почти что выросли вместе. Помнишь, как твой отец приходил к моему? И как ты заперла меня в саду с бродячими собаками?!       — Яра, не ведись на это, — Леон смотрит в глаза, оборачиваясь.       — Видимо, ты уже тогда был говнюком. — Палю без задней мысли, и это бросила точно испанка — что-то интересное было в том прошлом, и я не прочь была вспомнить. Но не ценой чужой безопасности.       — Заткнись, простушка! Моя правая рука с тобой разберётся! — Рамон обижается и приказывает одному из ожидавших вердуго взмахом ладони, плюётся от злости, но, в отличие от своего телохранителя, пока не опасен.       — Классно, наверное, с такой самостоятельной правой рукой?       — Пусть будет по-вашему…       Очень быстрая и практически непробиваемая тварь, способная передвигаться в разных плоскостях, оказалась в зале молниеносно вспышкой, едва Леон успел скомандовать бежать из замка. Но я не двинула к выходу, даже когда из-под подола алой мантии взмахнул животный трубчатый хвост и из-за капюшона показались длинные клыки и остатки человеческой челюсти. Оно схватило меня, и ему не нужен был американец, ведь для него уготовили глупых ганадос с булавами и косами; твёрдая острая лапа сомкнулась вокруг моего запястья до синяков и мелкой крови порезавшейся о чужие выросты кожи, потянула куда-то мощно и неосознанно быстро, но перед рывком я точно видела — кто-то схватил Эшли, кто-то попытался убить Леона пару раз — кто-то не согласился по-хорошему — и это я. Но было бы иначе, согласись я пойти за Рамоном безмолвно — не в этой обители. Принц захотел девушек — он получил девушек: преимущество с самого начала было на его стороне, он знал, что сделает, и не стал ждать, как в видеоигре, полной условностей, созданных для комфорта игрока.       Недруг тащил меня нещадно — хищное насекомое в своё логово, и совершенно не беспокоился о целостности пойманной жертвы, вцепился в моё плечо когтями. Словно накаченная его ядом, мне становилось всё тяжелее сосредотачиваться на окружающем пространстве, в отдалении слышался зов агента — уже такой знакомый, что едва появились силы откликнуться. В полудрёме он сменился чудным противным смехом, атаковавшим слух своим своеобразным тембром, и теперь я совершенно точно чувствовала, как моего лица касались чьи-то воняющие мулом и деревом волосы.       — Снова ты? Что тебе от меня нужно? — С трудом распахнув веки, я остатками сил выпалила, едва осмотрев сверкающее в свечах пространство. Знакомые тройные канделябры щедро лили свет в комнату, заполняли её до краев так, что глаза слезились, и я не сразу завидела себя за столом, прикрытым белой скатертью.       — Просто держи глаза открытыми, Яра Мендез. Твой папочка в своё время очень ошибся. — Рамон ëрзал на стуле напротив, совсем близко, так, что чувствительное обоняние улавливало запах старости и лёгкой гнильцы, что теплилась в его душе. На столе в тёплом свете выхватывался виноград, гранат, персики и ваза с фиолетовыми гвоздиками — символ Испании. Перечный терпкий запах — королевский аромат. На и так побитых запястьях оказалась стянута ткань — он не знал, что я заражена. Ëрзаю руками, когда коротышка подбирается ближе — вонь разложения, растворителя для краски и пота становится сильнее, перебивает только букет цветов совсем рядом.       — В чём ошибся? — выкидываю, снова двигая запястьями беспомощно с виду, но для сильного тела повязка слабая, и страх копится в груди непримиримо — плага не любит, когда он теснит её, бьёт по голове разбежавшимся сердцем. Рамон ещё не знает о предательстве Битореса: священник должен был хранить доминантный образец, как глазницу собственного красного глаза.       — В том, что не отдал свою дочь… — Принц вытягивает слова тяжело, как с дальнего ящика, и видно, готовился к этому мигу давно. — Роду Салазаров. — Берёт кухонный нож, приставляет кончик к моему горлу, смотрит серыми безумными глазами, пока спускается ниже по ключице, растягивает удовольствие, ухмыляясь, застывает на слегка обнажившемся бюстгальтере. — Просто смотри на меня… Ты невероятно похорошела.       Я жму зубы до тупой боли, но не всхлипываю, когда тонкое лезвие разрезает кожу под моей шеей; принц выпивает из неё дорожку выступившей крови, ёрзаю в оковах сильнее, страх — сильнее, отвращение выходит на первый план. Недалеко огромное ложе не под стать владельцу, укрытое красными и белыми покрывалами — напоминает цветок «Амбреллы»; ждущие слуги. Внутри меня лавой бурлит сопротивление, изо рта Рамона выглядывает покрасневший язык, кончик касается моей шеи снова и быстро опускается к груди, плывёт к её ложбинке, и он оттягивает майку ниже. Перечный аромат гвоздики оказывается твёрже, легче становится ткань на запястьях, когда закладываю большие пальцы, чтобы плотно выскользнуть из ловушки; свободной рукой хватаю нож в руке замешкавшегося Салазара, заламываю его мелкое и хрупкое плечо так, как показывал учитель на более крупных целях, выхватывая холодное орудие с маленьких пальцев, покрытых чёрными венами. Он кричит, когда лезвие входит в тугую плоть со скрипом, как в старое свиное мясо, с трудом контролирую себя, протыкая чужую грудную клетку.       — Не прикасайся ко мне, сука! — Отталкиваю низкорослого принца от себя вместе с ножом, крошу зубами и уворачиваюсь от последовавшего удара наблюдавшего за действом слуги с замотанным в платок лицом. Прислуга с женским телом, обтянутым в блеклые тряпки, похожие на платье, безмолвно замахивается для нового удара — задевает моё лицо в тихом шлепке, и я крошу зубы злобно, но улыбаюсь сквозь них, наблюдая за тем, как тяжело Рамон вырывает столовый ножик из собственной болеющей плоти, всё же возвращаясь в стоячее положение.       — Безмозглая беспечная тварь! Неблагодарная! Никто не смеет вести себя со мной подобным образом, отправьте её в темницу к палачу — пусть её язык отсохнет от молчания… — Из рёбер Салазара сочилось что-то едва напоминающее кровь, когда он активно жестикулировал, больше чёрная гуашевая краска, пахло землёй и приторно-сладким, как куст стевии. Тошнота виляла волнами в горле, застряла с комом тревоги колючим ежом, и колючей была когтистая рука с отросшими ногтями, схватившая моё предплечье, и я не вырывалась, ведь на дне разума желание дождаться фантомного спасения в темнице было значительно лучше, чем оказаться в душных простынях с коротышкой со взбухшей от злости и плаги головой. — Верну тебя, когда захочу продолжить забаву с твоим жалким тельцем, — демонстративно плюнул мне под ноги, когда я незамедлительно ткнула в недоброжелателя средним пальцем — снова запыхался и набычился от возмущения.       У меня никогда не было проблем с агрессией, но я всё чётче ощущала, доминантный образец хотел доминировать, крошить черепа, заламывать руки и нюхать кровь, усиливал звуки, запахи засохших цветов в долговязых глиняных вазах, пытаясь отвлечь от поглощавшего в лаву страха. Каждый раз обвиняя в чём-то внешнюю силу, мы осознанно отказываемся от собственной — как кусающая хвост змея. А во мне были силы, ведь я чувствовала острую несправедливость, подпиравшую глотку колючим комом, но покорно позволяла скрипящим прислугам вести меня вдоль немых коридоров. Позади шуршал один из вердуго — представал в уме бутафорией или переодетым в цирковой костюм человеком; ворс выстеленного дорогой алого ковра шаркал от неспешных шагов, а безликие скульптуры, штабелями выставленные вдоль широкого пути, напоминали сопровождавших меня марионеток, жутко выглядывая из-за каждого углубления в стенах.       За ныряющей вглубь аркой стыдливо прятался почти лишённый света подвал, в тлении единственной свечи наполненный вонью кислоты, формалина и гнилой земли, усыпанный черепами, обглоданными старыми костями, цепями, и даже оснащённый плахой и ржавыми кандалами, в которых давно никого не пытали. В потёмках морозящее окружение казалось недопустимым, неясным, не укладывающимся в голове ходом событий, которому я просто поддалась, не решаясь вырваться и напороться на когти телохранителя Салазара. Свисающие с низких потолков цепи и крюки с топорами звонко брякали, а в узком коридоре, в котором лишённая лица женщина взялась затягивать вокруг моих рук железо, единожды послышалось нечеловеческое рычание, едва ли напоминающее рык и скрежет умирающего зверя.       Они не рокотали, как подбитые птицы или инопланетные существа, неведомые биологии, не переглядывались и не жестикулировали, а слаженно ушли, смиренно, точно управляемые куклы или ведомые персонажи; оставили меня в этой лишённой надежды темнице всю в соплях, текущих с носа, и навернувшихся от осознания, отрезвления слезах. В сердце и желудке тугим узлом вязалась змея паники и безнадёги, в нос вонзался могильный аромат и тянущий с вездесущих блеклых стен неживой морозец.       Чудаковатые разводы крови на выступавших камнях и кирпичах рисовали в фантазии ужасающие картины некогда тут происходящего, и эти фантазии играли против, разгоняли пульс, толкали ноги, пальцы и паразита, но бессилие сменилось истомой очень быстро. Выплакавшись тихо и глухо вдоволь, я уже не слышала сотрясающего слух и воображение рыка пленника где-то недалеко, расслабленно опустила голову, повиснув на цепи. От утра до утра тут проходила бесконечная тьма, а за стенами темницы вставало и заходило солнце, пели оставшиеся птицы, и проплывали облака, а потом на ночном небе появлялись созвездия. Но для меня прошло всего пару вечностей, сотканных из бесконечных болезненных минут молчания, когда в глубинах туннеля пыточного подвала что-то скрипя и ломаясь загремело, загромыхали доспехи гарадора — ещё одного изощрëнного эксперимента, слепленного и избитого бывшего убийцы.       Оно выбежало в проход, в пролёте которого меня обездвижили, утробно мыча и рыкая, изодранное, избитое, порезанное существо с вшитыми и вбитыми в кожу пластинами, с вколоченными в косточки рук железными когтями, как у Росомахи из комиксов. Размашисто оборачиваясь на любой звук, давно палач — а теперь месиво из мышц и металла, искало источник грохота, и в отдалении снова замелькали звоном цепочки с потолка, когда я судорожно задержала дыхание, едва оставаясь в сознании и здравом уме после хлынувшего огнём адреналина, ударившего голову и лишившего крови ноги. Осела на пол, не двигаясь, шаркнула обнажённой спиной по камням неслышно, ведь шум впереди пробуждал догадки о чьём-то бегстве, и гарадор бежал следом, мычал уже где-то вдали, откуда плавно и заметно выхватывались лучи света.       Искрящиеся выстрелы из помпового дробовика разрывали привыкшие к затишью ушные перепонки, доносились со слаженной периодичностью, всё громче выкрикивал, урча через маску, проголодавшийся на привязи великан; и я знала, кто был виновником поднятого несносного, мерзкого шума, разразившейся вдали темницы битвы. Ждала, молчала, знала — он справится, он опытен, он может — биологическое оружие и извращения для него больше не травмирующий опыт, а — просто опыт. И он переступает его, идёт как по минному полю, и последствия Дамокловым мечом висят над ним угрожающе и копятся, но он прорывается. Прорывается через тёрна, биологическую войну и боль бесконечных потерь, через темницу, когда впивается бледными руками в мои кандалы, крутит ожидаемо найденным ключом разок, смотрит на заплаканную мордашку недолго, ведь медлить нельзя, потому мы бежим вприсядку, а палач всё ещё урчит, и мечется червь, выбившийся из его позвоночника — ещё жив, ещё есть угроза. Всегда есть — а Леон больше не хочет никого терять.       Агент молчалив и устал, выглядит куда хуже местных заражённых и немного лучше ходячего мертвеца из Ракууна, пропускает меня вперёд подняться по ржавым балкам лестницы. Я повинуюсь беспрекословно и готова слушать и слышать только Леона, поднимающегося следом. Видеть, как покрытые полосами грязи, плазмы и вен руки заслоняют люк, чтобы никто не добрался до нашего убежища. А это убежище, потому что ему нужно отдышаться, и он оседает подле бочки с вином — и винный погреб — лучшее место в замке.       — Где Эшли?       Леон отрицательно машет головой, и от его красоты, что он с трудом осознаёт сам, осталась лишь смесь растрепавшихся волос и смертельного измождения — больше психического, когда отбирает у меня найденную на полу бутылку вина без эмблемы. Он откупоривает быстро, впивается в корок зубами, делает много глотков, едва я успеваю отобрать вино и повторить его действие. Привкус малины и крови льётся по корню языка в глотку, жжёт раздражённый желудок; слезятся глаза от потëкшей туши. Мы оба выглядим ужасно, и это чувство обоюдной беспомощности делает нас ещё ближе.       — Он забрал её. Урод в синем слюнявчике и его ручные переростки, — наконец-то отвечает, когда алкоголь быстро смещается с ног в голову; щёки багровеют, напоминая о том, что плага в Леоне ещё не полностью убила иммунную систему.       — Мы её вытащим. — Кидаю коротко, обхватывая губами зеленоватое горлышко, и замолкаю, когда агент удручëнно смотрит в упор.       — У нас нет выбора. Нужно спешить, — дёргается, пытаясь командовать, но быстро возвращается в сидячее положение на бетонном полу.       — Нужно отдохнуть. — Провожу большим пальцем по ямке на чужом подбородке, не засматриваюсь в глаза — едва возвращаю себе ощущение реальности и зрение после часа на цепи в темнице. — Может, это наше последнее затишье.       — Тогда я предпочёл бы им насладиться. — Звучит двузначно, сжимая рот, не отводя взгляда, вытягивает из его углов рваный выдох, сплетая наши пальцы. Стискивает не сильно, смотрит не пристально, но в омуте этой серой воды кристалликов впервые блестит неверие, плещется, как рыба в местных прудах, и замечается. Мне не по себе, но во второй руке у меня малиновое вино — лучшее лекарство от страха, хотя маленького винного погреба не хватит, чтобы сохранить этот момент спокойствия и душевной разрухи. Леон отдает лицо и душу, я прислоняюсь без стеснения, когда его губы ложатся на мои, грубо посасывают верхнюю губу, солёную от слёз; повторяю его действие — агент на вкус, как железо — токсично притягателен, и эти хлопающие искрящиеся на свету канделябров ресницы напоминают, что внутри своей грозности и прохладности он мягкий, как плюш.       Бутылка отпущена, валяется у ног почти пустая, а внизу — в подвале порыкивает в агонии гарадор — американец не выпускает из зрительного контакта, только из болезненного поцелуя, поглаживая фалангами пальцев моё просохшее лицо со стëкшим уродливым макияжем. Похоже на начало дешёвого порно-фильма, только мы два будущих монстра, и я — ещё больше. Пережитого в деревне сгодилось бы на пару жизней, а впереди продолжение без логического конца, но агент держит и смотрит — замри, смотри, не предавай, как недруги из прошлого.       Отец Яры всегда говорил ей не соблазняться мужским вниманием, ведь любить по-настоящему можно только бога — трудно было представить, какого именно он имел в виду. Но каждый в этом забытом уголке Испании знал: рядом с богом всегда всё можно, когда бог ложный.