Часть 3. Чонгук.
26 марта 2023 г., 19:00
Моя челюсть уже болит от того, как сильно я сжимаю зубы. Я чертовски устал, и выброс адреналина сильно давит на меня, заставляя голову периодически взрываться пульсирующей болью.
После того, как меня забрал водитель отца, меня доставили в его новый гребаный пентхаус, чтобы мне сняли швы и добавили еще один гребаный порез на теле.
Как я смею уставать от путешествий после того, как собрал вещи в своей комнате в общежитии?
У меня не было возможности потерпеть крах, но, кажется, это произойдет. Еще несколько часов держания на своем лице фальшивой гребанной маски, прежде чем я смогу исчезнуть в душе и развалиться на кровати.
Мои плечи напрягаются, когда я поднимаю свой чемодан на кровать, чтобы распаковать его. Я заставляю себя не издавать шипение боли, когда новые швы натягиваются при каждом движении. Пульсация в затылке берет верх, и я едва могу думать об этом.
Я не хочу быть здесь, переезжать в эту крошечную гребанную комнату в общежитии, которую мне приходится делить с кем-то. Поскольку я был зачислен с опозданием, было слишком поздно убеждать школу предоставить мне отдельную комнату. Отец не в восторге от этого, но он все-равно сделал этот гребанный выбор. Я мог бы остаться в проклятом Бостоне, остаться рядом со своей сестрой, которая учится в школе-интернате, потому что, видит Бог, он не собирается воспитывать своего собственного ребенка. Но нет. Я здесь, в сранном Сиэтле.
— Ты чего-то ждешь? — я огрызаюсь на парня, которому только что помешал получить отсос. Я уверен, что это именно то, чем он бы хотел заняться прямо сейчас, а не стоять рядом со мной и быть вежливым. Уверен, что другой чувак тоже в команде. Это наверняка должно привести к некоторым забавным ситуациям позже.
— Я думаю, что нет, — Тэхён встает немного прямее, его плечи расправляются, и на лице появляется некоторая уверенность. Он милый, когда у него проявляется характер. Жаль, что у меня нет времени на развлечения.
— Почему ты не тренируешься? Скоро начнется сезон, — спрашиваю я, мысленно делая пометку. Держать его на расстоянии вытянутой руки, чтобы он не попал на радар отца. Я тренируюсь все проклятое время, мое тело подготовлено так же, как и у тех, кто играет в профи, поскольку именно этого хочет от меня отец.
Было невероятно неприятно играть за юниоров во втором дивизионе НХЛ, когда команды первого уровня искали меня с семнадцати лет, но мне не разрешили покинуть Новую Англию. Нельзя слишком далеко отходить от дорогого старого папы. Он хочет показать всем своего идеального сына, выдать свою идеальную дочь замуж за того, кто предложит самую высокую цену, и стать непобедимым. Джихё — очень невинная семнадцатилетняя девушка, которая еще не испытала на себе гнев отца. Я сделал все, что в моих силах, чтобы так и оставалось. Мне просто нужно дожить до ее дня рождения следующим летом. Тогда я могу сказать своему отцу отвалить и больше никогда не оглядываться назад. Он нам не нужен.
Я расстегиваю молнию на чемодане, чтобы чем-нибудь себя занять. Даже это небольшое движение натягивает проклятые швы. Мое тело покрыто шрамами, от плеч до колен, от скальпеля моего отца, которым он их оставлял на протяжении многих лет. Вытаскивая стопки одежды из чемодана, я аккуратно складываю их в ящики в конце крошечной кровати, на которой я буду спать на первом курсе.
— У нас есть график тренировок, установленный тренером, я следую ему, чтобы не перегореть и не получить травму, — его тон резче, чем был минуту назад.
— Если ты хочешь, чтобы тебя выбрали на драфте, тебе нужно усилить свою игру. Прошлый год у тебя был ничем не примечательный, ты должен играть лучше, — мои слова прорезают пространство между нами, пока я стою к нему спиной. Я не планировал это говорить, но слова буквально выпадают у меня изо рта. Это почти слово в слово то, что мой отец сказал мне сегодня утром.
Наступает вязкая тяжелая тишина.
Поскольку мой чемодан спустя время оказывается пуст, я застегиваю его обратно и задвигаю под кровать, а затем поворачиваюсь к новому соседу лицом.
— Если ты не хочешь играть, зачем ты тратишь время всех и ресурсы школы? Тот, кто хочет играть, может занять твое место в команде и быть лучшим игроком, которого заметят, — и снова слова моего отца срываются с моих губ. Я уже говорил это раньше своим товарищам по команде в прошлом.
Он почти вздрагивает, но умудряется встретиться со мной взглядом и удержать его. Почему я хочу сломать эту силу? Может быть, я все-таки сын своего отца.
У Тэхёна нет ответа. Так будет лучше.
Я делаю шаг к нему, прижимая его к кровати.
— Позволь мне быть предельно ясным, я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Я здесь, чтобы играть в хоккей в меру своих способностей, и я не позволю вашему отсутствию трудовой этики сломить меня. Хорошенько выспись ночью, потому что завтра вас всех ждет очень грубое пробуждение.
— Ты ведь понимаешь, что я играл в команде первого уровня, верно? Я думаю, это достаточно говорит о моей трудовой этике, — он огрызается в ответ. Хм. Я действительно люблю борьбу.
— Я не попал в команду первого уровня по своей воле. Я отказывал рекрутерам три года подряд, — я выдерживаю его взгляд, наблюдая, как на лице появляется замешательство.
— Какого черта ты отказываешься от этого? Это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал! — он начинает активно жестикулировать руками, пока говорит.
— Это не твое дело, не так ли?
Он смотрит на меня с минуту, смущенный и недоверчивый, прежде чем звонит звонок, и я вижу, как Тэхён смотрит на свой телефон на тумбочке рядом с кроватью. Господи, эта комната чертовски мала. Уверен, что в моем детстве шкаф был больше, чем вся эта комнатушка.
Я делаю шаг назад и засовываю руки в карманы. Что-то в нем заставляет мои пальцы чесаться, но я не могу.
Глядя на его лохматые темно-русые волосы и совершенно не покрытую шрамами грудь, моя кожа покалывает, представляя его рядом со мной, несмотря на то, как сильно мозг возмущается при мысли о прикосновении. Мышцы его живота напрягаются, когда он стягивает футболку через голову, и у меня текут слюнки. Он горячий, по-другому и не скажешь. С его атмосферой соседского мальчика он кажется дружелюбным, но я готов поспорить, что он не так хорош на льду. Я смутно помню, как играл против него, и мне не терпится узнать, как он играет сейчас, чтобы я мог разобрать его на части.
Тэхён засовывает телефон в карман спортивных штанов и проводит рукой по волосам.
— Я полагаю, это означает, что ты не хочешь встретиться с командой за пивом? — его глаза скользят по моему телу, мышцы на его челюсти двигаются, когда он напрягается.
— Нет.
Он засовывает ноги в какие-то поношенные синие слипоны, и исчезает, закрывая за собой дверь. Наконец, я могу дышать свободнее. Мои руки трясутся, живот выворачивает, колени подкашиваются, и я падаю на свою неубранную кровать.
Я опираюсь локтями на колени и держу голову на руках, пока дыхание с трудом входит и выходит из грудной клетки. В мгновение ока дыхание учащается, мои глаза закрываются, когда воспоминая об утренних занятиях обрушиваются на меня, будто лавина. Натяжение швов, снимаемых с моей плоти, ожог от скальпеля, когда отец разрезал кожу на левой стороне груди. Мой желудок переворачивается, и я спешу в ванную, чтобы вылить его содержимое в унитаз. Колени ударяются об пол достаточно сильно, чтобы оставить синяки, но я едва замечаю боль. У меня на лбу выступают капельки пота, желудочная кислота обжигает горло и нос.
До сих пор у меня не было возможности потерпеть крах, адреналиновый кайф этого утра наконец прошел, оставив меня слабым и уставшим.
Ты уже забыл свои манеры? Следи за своим гребаным ртом.
Воспоминание о едва сдерживаемой ярости моего отца, когда я сказал ему, что могу сам снять швы и попросил его оставить меня в покое, вызывает непроизвольную дрожь. Я, блядь, ненавижу его. Осталось потерпеть всего девять месяцев, и он больше не сможет прикасаться к Джихё. Она станет взрослой, окончит среднюю школу и, наконец, сможет прикоснуться к наследству, которое оставила ей наша мать. Он не сможет прикоснуться к ней, а это значит, что он потеряет власть и надо мной.
Оторвав задницу от пола, я, даже не потрудившись включить свет, разделся и включил горячую воду. Я не хочу видеть эти гребаные шрамы. Я не положил сюда никаких вещей для душа, поэтому я ощупываю стены и нахожу то, что есть у Ким, блядь, Тэхёна. Если он заметит, мне насрать. Я тщательно слежу за тем, чтобы повязка на груди оставалась сухой, но я знаю, что мне придется сменить ее и позже отправить фотографию дорогому старому папе. Нужно убедиться, что это раны не загноились, что я забочусь о них должным образом.
Тепло воды не сильно расслабляет мои мышцы, но я все равно стою под ней, пока не становится холодно. Здесь спокойно, в темноте, в одиночестве. В одиночку безопасно.
Выключая воду, я понимаю, что у меня нет ни полотенца, ни сменной одежды. Черт возьми. Я ощупываю стену, пока не нахожу дверь и полотенце, висящее на крючке. Похоже придётся использовать полотенце соседа по комнате. Остальное мое дерьмо должно быть доставлено завтра, хотя я не уверен, как я собираюсь это объяснить, если он спросит. Чертовски странно пользоваться полотенцем человека, которого ты не знаешь.
Я быстро вытираюсь и хватаю свою одежду с пола. Я не хочу надевать грязную одежду, но я также не могу позволить кому-либо увидеть шрамы. Они будут задавать вопросы, и если они будут настаивать на правде, они исчезнут. Они всегда так делают. Уходят, пропадая из моей жизни.
Приоткрывая дверь ванной, я осматриваю комнату и вижу, что она по-прежнему пуста. Я запираю дверь и спешу к комоду, чтобы взять одежду. Я чертовски устал, и мне нужно вставать в четыре утра на пробежку. Как поздно этот тупица будет? Смогу ли я уснуть или кошмары разбудят меня через два часа?
Я проверяю свой телефон и нахожу сообщение от отца, который хочет получить чертову фотографию. Я нахожу пакет с аптечкой, который он сунул мне сегодня утром, и направляюсь в ванную, закрывая и запирая за собой дверь. На этот раз я включаю свет и вытаскиваю левую руку из футболки, чтобы не держать ее, пока я разбираюсь с повязкой. Я осторожно снимаю марлю, которая приклеена к моей коже, и очищаю рану. Затем вытираю её насухо куском марли, когда дверь в комнату открывается, и кто-то дергает ручку ванной. Моя голова поворачивается в сторону, когда кто-то с другой стороны стучит в дверь.
— Поторопись, чувак! Мне нужно отлить! — Тэхён, что-то рано вернулся.
— Отвали, — рычу я, быстро делая снимок и прикрывая рану.
— Если ты не срешь или не дрочишь, открой дверь! — он снова стучит в дверь.
Я просовываю руку обратно в рукав и собираю свои принадлежности обратно в коричневый бумажный пакет. Распахнув дверь, я встаю на пути, чтобы он не смог пройти мимо меня.
— В чем, черт возьми, твоя проблема? — он кричит, щеки покраснели от алкоголя.
— Ты. Если я здесь, я тебя не впущу. Мне все равно, даже если ты собираешься наложить в штаны. Найди другую ванную, — моя пустая рука попадает в середину груди Тэхёна, и я отталкиваю его с дороги.
Ему, должно быть, действительно нужно пописать, поскольку он не возмущается, а просто спешит в ванную с чертовой дверью, все еще открытой. Моя губа непроизвольно кривится из-за отсутствия у него понятия уединения, я запихиваю коричневую сумку в комод, прежде чем повернуться к своей кровати.
Черт. У меня нет простыней или подушки. Отлично.
Роясь в своем дерьме, я нахожу толстовку, складываю ее в подушку, затем ложусь, прижимаясь спиной к стене, и закрываю глаза.
Должен ли я тренироваться завтра? Нет. Я все равно это сделаю? Да. У меня нет причины для проклятых швов, поэтому я не могу сказать тренеру, что не смогу тренироваться по медицинским показаниям.
