Scars soul

            Эта сторона Чонгука более страшна, чем он сам на льду. Его нога подпрыгивает, руки бегают вверх и вниз по бедрам, и я думаю, что он считает свои вдохи. В какой, черт возьми, кошмар мы едем?       Фургоны останавливаются перед высотным зданием в центре Сиэтла. Эта часть города состоит из роскошных апартаментов, в основном из стекла и камня. Это пугает. Мужчина, который выглядит как точная копия Чонгука, стоит перед двойными дверями с улыбкой на лице, которой я не доверяю. Мне от этого становится некомфортно. Как будто за этим стоит что-то зловещее.       Нас ведут внутрь, в конференц-зал, уставленный длинными столами, накрытыми темно-синими скатертями. Стулья покрыты соответствующими синими чехлами с белым бантом на спинке. Это напоминает мне то, что можно обычно увидеть на свадьбе.       — Займите, пожалуйста, свои места, — объявляет доктор Чон в комнате, и мы все рассаживаемся. Кроме Чонгука. Его отец держит его за плечо, чтобы он не мог от него отойти. На столах есть таблички с именами, которые указывают нам наши места. Это так странно. Я прохожу мимо Юнги и в итоге сажусь напротив него, Чимин справа от меня. Мы поворачиваемся к передней части комнаты, когда отец Чонгука прочищает горло.       — Я так рад, что вы все смогли присоединиться к нам за ужином, — широкая улыбка растягивается на его лице, когда он оглядывается.       У Чонгука почти пустой, потерянный взгляд, он стоит неподвижно, как статуя.       — Еще две игры на предсезонку, а затем в регулярный сезон. У меня хорошее предчувствие по поводу вашей команды в этом году! — ребята хлопают, принимая дерьмо, которое он несет. Неужели они не видят, насколько напряжен Чонгук? Здесь явно что-то не так.       Мужчина продолжает бубнить еще несколько минут, и мне требуется все мое самообладание, чтобы не закатить глаза. Некоторые парни снимают куртки и вешают их на спинки стульев, поэтому я спешу сделать то же самое. Я не совсем уверен, почему Чонгук указал именно это, но я не собираюсь спорить.       Я снова сосредотачиваю свое внимание на Чонгуке и его отце. Только теперь его отец смотрит на меня. Что, черт возьми, я сделал? Юнги смотрит на меня с вопросом на лице, но я просто пожимаю плечами. Я мало что знаю о нем, но из того сообщения, которое я видел на телефоне Чонгука, он не очень хороший парень.       Мои глаза снова блуждают по Чонгуку. Странно наблюдать за ним таким. Таким ли он был, когда впервые попал в кампус? Он действительно так сильно изменился за тот месяц, что мы были соседями по комнате? Он там как чужой. Я его совсем не знаю. Я учусь читать его, но сейчас он настолько замкнут, что я не знаю, с чего начать.       Тренер встает и благодарит доктора Чона за то, что он пригласил нас, и дает ему билеты на завтрашнюю игру и на субботнюю. Доктор Чон принимает их с улыбкой и рукопожатием.       Чонгуку в конце концов разрешают сесть прямо напротив своего отца, в центре длинного стола. Мне кажется, что даже не моргает и едва дышит. Официанты выходят из маленькой двери позади меня и приносят еду определенным людям. Он получил наши планы питания от тренера? Это чертовски странно. Он собирается отравить нас?       Один из официантов ставит передо мной тарелку с лососем на гриле, брокколи на пару и диким рисом. Пахнет потрясающе, с пикантной сладкой глазурью на рыбе и травами в рисе, но я решительно не голоден. В стеклянные бокалы наливают ледяную воду, и нам остается только есть.       Кто выбирает рыбу для чужого обеда? Что, если я не люблю рыбу? Почему меня это так беспокоит?       Рука Чимина скользит по моему бедру под столом. Я напрягаюсь от прикосновения, отталкивая его руку от своей ноги как можно небрежнее.       — Что с тобой происходит? — Чимин шипит на меня себе под нос.       Я резко качаю головой. Здесь не место для этого разговора. Я не хочу это есть. Это похоже на ловушку. Взяв вилку, я передвигаю еду по тарелке, но на самом деле ничего не ем.       — Есть какие-то проблемы, мистер Тэхён? — спрашивает доктор Чон, и я поворачиваю голову влево, чтобы встретиться с его взглядом. Лед пробегает по моему позвоночнику, оседая, как змея, в моем животе. Он холодный. Опасный.       Мои глаза на секунду переключаются на Чонгука, он тоже смотрит на меня. Что происходит у него в голове? Хотел бы я знать, что происходит.       — Э, нет, сэр. Просто немного нервный желудок вечером перед игрой, — он смотрит на мой синяк под глазом, и кожа вокруг его глаз немного натягивается.       Черт. Чонгук бледнеет, но никто, кажется, не замечает, все заняты едой. В моей голове шум комнаты, разговоры, столовое серебро на фарфоровых тарелках. Я беру свой стакан и делаю глоток, просто чтобы чем-то заняться. Все едят, разговоры вокруг меня переходят к завтрашней игре, и на чем нам нужно сосредоточиться, чтобы победить.       Я замечаю, что Чонгук встает и выходит из комнаты, его маска, наконец, немного трескается. Мышца на его челюсти прыгает, а кулак крепко сжат. Несколько минут спустя его отец, извинившись, встает из-за стола и тоже исчезает. Чимин рядом со мной почти дочиста вылизывает свою тарелку.       — Господи, чувак, остынь, — он смеется и откидывается назад, — Этот лосось был потрясающим.       Я киваю, но не комментирую, наблюдая за дверью в поисках Чонгука или его отца.       — Почему ты не ешь? — я поворачиваюсь к Чимину, и теперь Юнги обращает внимание на нас вместе с парнями вокруг нас.       Я пожимаю плечами.       — Я не голоден.       — Мы спортсмены, чувак. Мы всегда голодны, — говорит Юнги, скрещивая руки на груди, — Я никогда не видел, чтобы ты отказывался от еды. Особенно от бесплатной еды.       Черт. Я точно не могу сказать им, что я думаю, что отец Чонгука псих. Я провожу рукой по лицу и переплетаю пальцы на коленях.       — Не знаю, что тебе сказать, чувак, — я ненавижу лгать своим друзьям, но разве это ложь, если я действительно не знаю, что происходит? Это просто странно, и я этому типу не доверяю.       Моя нога подпрыгивает под столом, чем дольше я жду появления Чонгука.       Что он мне сказал? Пять минут и прийти, и найти его? Как я должен его найти?       — Извините, — я вытираю рот салфеткой и кладу ее рядом с тарелкой, прежде чем встать, притворяясь, что мне нужно на минутку выйти из этой комнаты, подышать свежим воздухом, плеснуть водой в лицо.       За пределами комнаты, в которой мы ужинали, есть коридор с блестящими гранитными полами, картинами в рамках на стенах и столами с вазами, полными цветов. Здесь как в чертовом отеле. Коридор справа от меня ведет в вестибюль и переднюю часть здания. Я сомневаюсь, что Чонгук пошел этим путем.       Выглядишь так, как будто ты знаешь куда идти.       Я засовываю руки в карманы и иду по коридору, надеясь, что излучаю уверенность, которой не чувствую. Я не знаю, куда, черт возьми, я иду, но я надеюсь, что скоро найду Чонгука.       Я пробую каждую дверь. Большинство из них заблокированы, это расстраивает. Если он в одной из этих комнат, я серьезно надеюсь, что я только что не сделал ему хуже. Наконец, я слышу голоса за дверью.       — Продолжай в том же духе, и я переведу Джихё сюда так быстро, что у тебя голова пойдет кругом, — несмотря на то, что отец Чонгука разговаривает не со мной, его слова вызывают у меня ужас, словно камень в животе.       — Если она приедет сюда, она не останется с тобой. Я позабочусь об этом, — Чонгук огрызается в ответ.       Я колеблюсь, держа руку над ручкой. Он сказал прийти за ним, но пока это звучит не так уж плохо, просто разногласия.       — Ты чертовски бесполезен. Ты действительно думаешь, что сможешь защитить ее от меня? Я создал тебя. Дал тебе все, что у тебя есть. Я могу забрать всё это.       Какой, черт возьми, отец так разговаривает со своим ребенком? Господи. Я собираюсь позвонить своим родителям сегодня вечером и сказать им, что люблю их.       — Ты позоришь память своей матери. Тебе должно быть стыдно за себя. Если бы ты был лучшим сыном, мне не пришлось бы так часто тебя исправлять. Посмотри на себя.       Что. За. Черт.       С яростью, проносящейся по моим венам, как адреналин, я распахиваю дверь и врываюсь внутрь. Чонгук отворачивается от меня, показывая мне спину, в то время как его отец обращает на меня эту уродливую, холодную ненависть.       — Виноват, извините, просто ищу ванную.       Я замечаю, что Чонгук застегивает рубашку. Почему его рубашка была расстегнута?       Внезапно отец Чонгука стал очаровательным, улыбчивым и спокойным. Я не верю в это ни на секунду. Это такая же подделка, как и костюм из полиэстера, который Чонгук так ненавидел. Когда он идет ко мне, я держу спину прямо, а руки в карманах. Я не буду прятаться. Мой живот сжимается, нервы заставляют мою кожу хотеть покрыться мурашками, чем ближе он подходит ко мне.       Он протягивает руку, чтобы пожать мою, и я неохотно беру ее. Через его плечо видно, как Чонгук заправляет рубашку и поправляет одежду.       — Ты сосед Чонгука по комнате? — он смотрит на меня выжидающе, как будто он не просто ругал Чонгука. Действительно неприятно видеть лицо Чонгука на этом человеке. Он немного старше, ниже ростом и не такой мускулистый, но лицо то же самое. От цвета глаз до линии губ. Это жутко.       — Это верно, — когда он уже отпустит мою руку?       — И как у вас дела? — его взгляд такой прямой, держу пари, это нервирует людей. Меня бы беспокоило, если бы я не был уверен, что он что-то задумал.       Чонгук наконец поворачивается, и его глаза встречаются с моими. Он не в порядке, но я сомневаюсь, что большинство других парней заметят. Они не заметили ничего, черт возьми, за весь чертов вечер. Как голодные щенки, всё, что их волновало, это еда.       — Все в порядке. Двум спортсменам не всегда легко делить пространство, но мы стараемся наладить всё, — это настолько близко к правде, насколько я могу здесь озвучить.       — Разделяете ли вы подобную трудовую этику?       Ты, блядь, издеваешься надо мной? Неудивительно, что Чонгук такой чертовски напряженный.       — Нет, не совсем, но НХЛ — это не моя мечта, поэтому имеет смысл, что он работает усерднее.       Доктор Чон наклоняет голову и поджимает губы.       — Тогда почему ты в команде?       Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Я уже отвечал на этот вопрос, по-моему, дважды, Чонгуку.       — Я получаю стипендию, поэтому я играю, чтобы заплатить за свое образование.       — И ты не думаешь, что это пустая трата места в команде и ресурсов, которые можно было бы использовать для кого-то более талантливого?       Это почти слово в слово то, что сказал Чонгук.       — Кто сказал, что я не хочу быть там? — я убираю свою руку из его и засовываю ее обратно в карман. Я больше не могу терпеть, когда он прикасается ко мне. Если это было все, что у Чонгука было из родительской поддержки, неудивительно, что он ненавидит, когда его трогают. Этот тип скользкий. Как кто-то платит ему за операцию на них, мне не понять. Я бы боялся, что он перережет мне горло.       — Я люблю хоккей. На самом деле, я планирую тренировать.       Чонгук подходит к нам, кладет руку мне на грудь и толкает меня назад, не сбавляя шага.       — Нам нужно вернуться в команду. Ужин подходит к концу, и мы скоро уйдем.       Я не спорю с Чонгуком, просто следую за ним обратно в безопасность команды.       — Твой отец — настоящий шедевр, — бормочу я себе под нос.       — Заткнись.       Как бы мне ни хотелось спросить его, что за хрень там была, сейчас не время. Мы обсудим это позже. Я сделал то, что он хотел, теперь я заслуживаю ответов.       Когда мы возвращаемся в комнату с нашими товарищами по команде, Юнги поднимает подбородок в нашу сторону, а Чимин оборачивается и свирепо смотрит. Клянусь Богом, у меня сейчас нет сил разбираться с его дерьмом.       — Твой парень думает, что я трахнул тебя в ванной, — на долю секунды на лице Чонгука появляется небольшая улыбка.       — О, теперь у тебя есть шутки? — он доставляет мне чертову боль.       — Ты собираешься сказать ему, что было между нами сегодня днем?       Я смотрю, как мой лучший друг мучается от ревности. Это несправедливо по отношению к нему, что я не сказал ему, что то, чем мы занимались, закончилось. Черт. Выдержит ли это наша дружба?       — Нет.       Чонгук наконец смотрит на меня вместо того, чтобы пялиться на Чимина. Почему его волнует, что думает Чимин?       — Почему бы и нет? — в его темно-серых глазах любопытство, а не конфронтация. У меня нет ответа, поэтому я пожимаю плечами и иду на свое место.       — Все в порядке? — спрашивает Юнги, пока Чимин продолжает дуться.       — Честно говоря, я не знаю.       Обслуживающий персонал убирает тарелки, и мы все стоим вокруг, ожидая, когда придет время уходить. Тренер пожимает руку отцу Чонгука, в то время как сам Чонгук снова стоит, как статуя. Или, может быть, марионетка. Он может говорить и улыбаться по команде. Как будто его отец дергает за ниточки. И меня это до чертиков бесит. Хотя я не хочу оставаться наедине с отцом Чонгука, я также не хочу, чтобы Чонгук был с ним наедине, поэтому я отстраняюсь. Чимин, который, я почти уверен, сейчас просто пытается заставить Чонгука ревновать, тоже не уйдет.       Когда нас осталось совсем немного, доктор Чон решил заговорить со мной.       — Знаешь, в твоих же интересах было бы держаться подальше от чужих дел.       Мышца на щеке Чонгука дергается, но нет никаких других признаков того, что он обратил внимание. Я просто хочу выбраться отсюда. Оставить этот странный ужин позади и лечь спать. В эти выходные у нас две игры, к которым мы должны подготовиться. Сон имеет решающее значение.       Тренер возвращается, избавляя меня от необходимости отвечать.       — Поехали, мальчики. Фургоны загружаются. Никто другой не делает первый шаг, чтобы уйти, поэтому его делаю я, надеясь, что это снимет напряжение, и Чонгук последует за мной. Чимин приклеился ко мне, как клей, и это сводит меня с ума, но, возможно, это даст Чонгуку больше стимулов уйти. Я прохожу мимо тренера, который, к счастью, все еще стоит там. Фургоны в основном заполнены, в одном есть сиденье, а в другом — два.       — Давай, — Чимин пытается вести меня, но я не хочу оставлять Чонгука, не в таком состоянии.       Пока я стою там и пытаюсь понять, что делать, Юнги выскакивает и машет ему рукой. Я отмахиваюсь от него и забираюсь в другой фургон. Это среднее сиденье, которое Чонгуку не понравится, но я думаю сейчас ему не до этого. Кроме того, это отдаляет его от отца.       Я пристегиваю ремень безопасности, когда он выходит вместе с тренером, забирается внутрь, не говоря ни слова, тренер закрывает за ним дверь.       — Ты в порядке? — тихо спрашиваю я.       — Я не ребенок, не обращайся со мной как с ребенком, — его голова едва поворачивается, когда он огрызается на меня, но этого достаточно, чтобы его глаза встретились с моими. Маска спокойствия трескается, ярость и разочарование выплескиваются на поверхность, и я буду тем, кто попадет под прицел. Кажется, никого больше это не волнует, но по какой-то причине меня это волнует. Поэтому я продолжаю вставать у него на пути, продолжаю давить на него.       Я не был уверен, какую версию его я найду после этой встречи, и, честно говоря, я рад, что он снова разозлился. С этим намного легче справиться.       — Круто, рад, что мы это выяснили, — я поворачиваюсь к окну и смотрю на проплывающие мимо здания. Как я здесь оказался? Когда я взял на себя заботу о самом большом мудаке в нашей команде?       Он не мудак без причины, и ты это знаешь.       К тому времени, как мы возвращаемся в общежитие, Чимин написал мне несколько сообщений, на которые я не ответил и даже не открыл. Он мой лучший друг, но ему нужно расслабиться и не действовать мне на нервы. Я знаю, что мне нужно поговорить с ним, сказать ему, что мне больше не интересно дурачиться, но я боюсь, что это положит конец нашей дружбе. Думаю, это как раз тот риск, на который мне придется пойти. Чонгук избегает лифта и поднимается по лестнице на третий этаж. Наверное, так даже лучше. Чувствуя себя виноватым, я жду с Юнги и Чимином лифт.       — Что у вас с ним за дела? — требует Чимин, в его голосе звучит ревность. Юнги вздыхает, ожидая боя, который, как мы все знаем, грядет. Я не хочу ссориться с Чимином.       Мои плечи опускаются, и я потираю затылок.       — Честно говоря, я не знаю. Большую часть времени он мудак, но я думаю, что это защитный механизм.       — Он ненавидит меня, — Чимин засовывает руки в карманы и покачивается на каблуках.       — Честно говоря, — подхватывает Юнги, — Я почти уверен, что он ненавидит всех.       Я хихикаю, и улыбка растягивает мои губы.       — Юнги прав. Ему никто не нравится.       — Что было с костюмом? Почему он взбесился? - открывается лифт, и несколько парней заходят, пока мы ждем следующего.       — Я не знаю, — я пожимаю плечами, мне неудобно рассказывать им, каким стрессом это было для Чонгука. Это кажется личным, и они не понимают эту его часть. Мне нравится, что это только мое. Он настолько замкнут во всем, что эти маленькие перерывы в совершенстве кажутся мне выигранной битвой. Хочу ли я давления от того, что я единственный, кому он доверяет? Не совсем, но я приму это, если это то, что нужно, чтобы с ним все было в порядке.       Даже я не понимаю своей реакции на него. Почему меня это так волнует? Я понятия не имею, черт возьми.       — Чувак чокнутый. Половину времени он говорит тебе, насколько ты отстой, другую половину он ведет себя так, как будто ты принадлежишь ему или что-то в этом роде. Это странно.       Ничего нового, чего бы я уже не знал.       — Я не думаю, что он знает, как заводить друзей, — мой голос тихий, даже немного жалостливый.       Наконец-то наша очередь заходить в лифт. Наш разговор замирает в маленьком, переполненном пространстве, и даже когда мы выходим на наш этаж, мы почти ничего не говорим.       — Спокойной ночи, увидимся утром, — Юнги похлопывает меня по спине, и я киваю ему.       Свет в моей комнате выключен, когда я возвращаюсь. Я тихо снимаю рубашку и брюки на пуговицах, кладу запонки обратно в коробку и вешаю одежду обратно в чехол для одежды. У меня нет пиджака.       Черт. Чонгук убьет меня.       Беспокойство кружится, как мой постоянный чертов компаньон, в моем животе. Его отец собирается как-то использовать это против него? Должен ли я сказать ему или подождать и посмотреть, что произойдет? Может быть, его отец ничего не скажет.              Натягивая пижамные штаны, я подпрыгиваю, когда Чонгук говорит:       — Прекрати это.       Я замираю с наполовину задранными штанами.       — Прошу прощения, что? — я выпрямляюсь, все еще придерживая штаны на бедрах, и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Мой член начинает твердеть при мысли о том, что он хочет меня трахнуть. На то, как его руки ощущаются на моей коже. Грубая хватка, которая у него всегда есть. Я хочу отметок. Укусы, кончики пальцев, что угодно.       — Перестань думать, — в его голосе есть тот угрожающий лай, от которого у меня встает. Из-за этого проклятого тона смазка прилипает к моему нижнему белью.       Боже. Черт возьми. Это испытание? Ловушка? Какого черта он хочет от меня прямо сейчас?       — Иди спать. У нас завтра игра, — его простыни шуршат, когда он устраивается обратно в постели.       — Что, если секс — это удача и завтра мы будем играть лучше? — я действительно не жду от него ответа, когда ложусь в свою постель, несмотря на то, что хочу быть в его.       — Если бы секс перед игрой работал, ты бы не отшивал Чимина.       Поворачивая голову в сторону кровати Чонгука, я едва различаю очертания его тела, прижатого к стене, свернувшегося калачиком на боку. Он спит так почти каждую ночь. Я ненавижу тот факт, что он прав.       — У меня нет пиджака, — в темноте легче признаться, даже если каждый мускул в моем теле напрягается, пока я жду его ответа.       Клянусь, я слышу, как его глаза открываются, а сердцебиение учащается.       — Что ты имеешь в виду? — его голос такой спокойный, и это пугает.       — Я оставил пиджак висеть на спинке стула за ужином, — даже для моих собственных ушей я звучу как ребенок, надеющийся, что у меня не будет неприятностей. У меня сводит живот, и я хочу ерзать или ходить по комнате.       Напряжение в комнате возрастает, чем дольше он ничего не говорит, тем всё больше и больше. Моя кожа покалывает, так как энергия в моем теле требует какого-то выхода. Он ничего не сказал, но я не думаю, что он заснул.       — Мне жаль, — я выпаливаю эти слова и сажусь, поворачиваясь, чтобы опустить ноги на пол.       Мои слова повисают в воздухе без ответа. Я, блядь, не могу этого вынести. Что, черт возьми, я должен делать? Я не могу сейчас вернуться и забрать пиджак.       Напряжение в воздухе настолько сильное, что оно душит. Я собираюсь подавиться этим.       — Чонгук, — я огрызаюсь, встаю и меряю шагами короткое пространство, которое у нас здесь есть. Я щелкаю пальцами на ходу, мне нужно чем-то занять руки.       — Клянусь трахом, Тэхён, если ты не сядешь нахуй, я задушу тебя, — рычание, исходящее от Чонгука, вызывает дрожь по всему телу, и слова вылетают из моего рта, прежде чем мозг успевает их обработать.       — Заставь меня.       Как тень, Чонгук бесшумно движется, пока не оказывается прямо передо мной, заполняя мое личное пространство, но не касаясь меня. Пока нет. Его дыхание касается моих губ, когда он смотрит на меня. Мое тело замирает, сосредотачивая всю мою энергию на угрозе. Дрожь страха и возбуждения щекочет мой живот.       — Я сломаю тебя, — он облизывает мою щеку, — И мне это понравится.       Стон застревает у меня в горле, и смазка увлажняет мои боксерские трусы. Черт. Я болезненно тверд. Его пальцы находят мой сосок и сжимают его достаточно сильно, чтобы мое тело изогнулось вокруг него, но он не ослабляет хватку. Я опускаю голову на его плечи, дыша сквозь боль. Другая рука Чонгука хватает меня за подбородок и отворачивает мое лицо от него. Он зарывается лицом в мою шею и на мгновение глубоко вдыхает. Я хочу прикоснуться к нему, но я не хочу, чтобы это заканчивалось. Мой член требует внимания, но я не двигаюсь. У меня такое чувство, что ему нужно как можно больше контроля после дерьмового шоу, которым был сегодняшний ужин. И, честно говоря, я хочу, чтобы он использовал меня. Никто никогда не давал мне того, чего я действительно жажду, но Чонгук достаточно темный, чтобы сделать это. Есть часть его, которая хочет причинить боль, хочет брать, использовать и причинять боль. Зубы Чонгука впиваются в плоть моей шеи, и у меня вырывается жадный стон. Мои колени слабеют, и я тянусь к его рукам, чтобы держаться. Мне нужно, чтобы он поддерживал меня, пока я теряю себя в нем.       Я надеюсь, что завтра будет отметка.       — Чимин больше не прикоснется к тебе, — его слова звучат жестко для моего уха, четкое утверждение, а не вопрос.       Он, наконец, отпускает мой сосок, и я шиплю, отшатываясь от его руки, когда кровь приливает к поврежденной коже.       — На колени.       Никаких колебаний, только звук моих коленей, ударяющихся об пол. Он проводит одной рукой по моим волосам, другой шлепает меня по щеке достаточно сильно, чтобы обжечь и ужалить.       Отпустив меня, он лезет в штаны и вытаскивает свой красивый толстый член через ширинку. Я немного приподнимаюсь на коленях, чтобы засунуть головку в рот, мое лицо поднято к нему. Рука Чонгука снова проникает в мои волосы, но на этот раз он сжимает пряди в кулаке и использует их, чтобы трахнуть меня в рот.       Иисус. Блядь. Христос.       Я люблю сосать его член. Мне нравится, как он использует мой рот, толкаясь в меня, как будто он не беспокоится о том, чтобы причинить мне боль. Слезы текут по моим щекам от того, что он управляет моим проклятым рвотным рефлексом, но ему все равно. Мой член достаточно твердый, чтобы забивать гвозди. Мне нужно прикоснуться к нему, но я не смею. Прежде чем я готов к тому, что это закончится, он отстраняется от меня и поднимает меня под руки, почти бросая на кровать. Я приземляюсь на спину, глядя на импозантного мужчину, который тяжело дышит. Даже в темноте я вижу, что он наполовину сумасшедший. Я не должен дразнить его, когда он так близок к краю, но я хочу, чтобы он был таким. Он срывает с меня штаны и нижнее белье, заползая на кровать. Мои колени раскрываются в приглашении, и он прижимается своими бедрами к моим. Кусая и посасывая мою кожу, грубые царапины вызывают у меня ожоги от трения, в то время как его ногти впиваются в мою плоть, оставляя ярко-красные царапины на моем торсе. Моя спина выгибается от ощущений, переполняющих мой мозг. Чонгук обхватывает мои яйца и теребит их, дразня по краю моей дырочки, но не проникая в нее.       — Пожалуйста, — хнычу я, отчаянно желая почувствовать его внутри себя. Он чертовски огромен, и это будет больно, но мне все равно. Я хочу этого. Мне это нужно. Мне нужен он.       Мои ноги обвиваются вокруг задней части его бедер, удерживая его напротив меня и используя рычаг, чтобы вжаться в него.       Чонгук рычит низко и захватывает мой рот в голодном, болезненном поцелуе. Я обхватываю его голову по бокам, прижимая к себе и опустошая с той же интенсивностью. Его язык переплетается с моим, когда он играет со мной, несколько рывков, поглаживание, его палец вокруг моей дырочки. Это держит меня в напряжении, но не настолько близко, чтобы вывести из себя.       — Смазка? — спрашивает он у моих губ, — Презерватив?       — Верхний ящик.       Он садится и тянется к прикроватному столику.       — Здесь нет презервативов, — он смотрит на меня, вопросительно подняв бровь.       — Наша проверка на ЗППП при регистрации была отрицательной, верно? — мы всегда сдаем кучу анализов, прежде чем сможем выйти играть.       — Без гребаного презерватива, — соглашается он и обмазывается смазкой. Не дожидаясь и не предупреждая, он прижимает головку своего члена к моей дырочке и толкает. Мое тело сжимается вокруг него, шипение вырывается из меня при ожоге, но он не останавливается, пока не входит полностью.       — Ты, блядь, протекаешь, — Чонгук ухмыляется мне, берет мой плачущий член в руку и поглаживает меня, задавая быстрый, жесткий темп. Его бедра по обе стороны от моих бедер, а одна рука на моей груди, вдавливая меня в матрас, он давит всем телом для каждого толчка, вбиваясь в меня так глубоко и мощно, как только может. Это больно, но поджигает мое тело наилучшим гребаным способом.       Я мог бы утонуть в ощущениях, которые он мне навязывает, и умереть счастливым. Жгучее напряжение спадает, оставляя только удовольствие, танцующее в моих венах. Я трепещу в его хватке, я тяну себя за волосы, чтобы за что-то ухватиться.       — О, черт, — рычу я, а настигающий оргазм пронзает меня, как электричество. Чонгук сжимает мой член, чтобы остановить мой оргазм, и я почти плачу.       — Какого хрена? — я огрызаюсь на него, смотря широко раскрытыми, отчаянными глазами.       Все, что он делает, это улыбается мне, совсем не замедляя темп. Как только я отступаю, он снова гладит меня, пока я не оказываюсь на грани.       — Пожалуйста, пожалуйста, — умоляю я, мое тело напряжено и готово взорваться, но он снова сжимает меня, и на этот раз у меня вырывается единственный разочарованный всхлип.       — Я ненавижу тебя, — стону я, когда он замедляет темп, сильно прижимается к моей груди и снова шлепает меня по щеке. Моя горячая кожа покалывает от резкого контакта, у меня вырывается стон.       — Ноги вверх, — приказывает Чонгук, снова накачивая мой член в том же темпе, в котором он трахает меня. Я отвожу ноги назад, меняя угол, и мои глаза закатываются, когда он гладит мою простату. Он, наконец, позволяет мне кончить, на моем животе и груди растекаются капли спермы. Я дышу слишком быстро, и мое сердце колотится в ускоренном темпе. Мурашки бегут по моей коже, когда он продолжает попадать в это место удовольствия.       Я смотрю, как он подносит руку ко рту и слизывает мою сперму со своей кожи. Мой потраченный член дергается, и он ухмыляется мне, прежде чем по нему пробегает дрожь. Его оргазм наполняет меня, когда он толкается еще несколько раз. Когда он перестает двигаться, то тяжело опирается на мою грудь, глубоко дыша с закрытыми глазами.       — Черт, — он стонет, сгибая свой смягчающий член и вытаскивая. Все мое тело расслабляется, измученное и уставшее. Сперма начинает неприятно подсыхать на коже. Некоторое время мы сидим в тишине, заново учась дышать. Чонгук тянется ко мне, проводя пальцем по беспорядку, который я устроил на животе, как будто он пытается втереть его.       — У тебя есть фетиш на сперму или что-то в этом роде? — спрашиваю я с удивлением.       — Это обнадеживает, видя доказательство того, что я преуспел, — его черты меняются от беззаботных до интроспективных. Например, теперь, когда он произнес эти слова, он жалеет, что это сделал. Он встряхивается и встает, заправляя свой теперь мягкий член в штаны, — Я позволю тебе привести себя в порядок.       Он напряжен, когда двигается, и даже когда лежит на своей кровати спиной к стене, свернувшись калачиком.       Схватив штаны, я направляюсь в ванную с протестующими мышцами и включаю свет. Когда я вижу себя в зеркале, я останавливаюсь, широко раскрыв глаза. Святое дерьмо! У меня повсюду следы. Один из моих сосков, вероятно, в синяках, огромные царапины на груди выглядят так, будто я подрался с кошкой из джунглей, и следов укусов и засосов больше, чем я хочу сосчитать.       Я стою там и касаюсь каждого из них, мои пальцы прослеживают линии, которые его ногти оставили на моей коже, бороздки каждого отпечатка зуба и форму каждого засоса.       Это то, чего я всегда жаждал, но никогда не мог попросить.       Он определенно разобьет мне сердце.              Я не могу привязаться к нему. Я не могу. Это не в чьих-либо интересах. Все, что я могу сделать, это помочь ему в меру своих возможностей, а затем уйти, когда придет время. Я уже начал думать о нем по-другому, но я не могу упускать из виду тот факт, что он не хочет от меня ничего большего, чем трахаться время от времени. Иногда он позволяет мне помочь успокоить его, когда он подавлен, но он уже сказал мне, что он здесь не для того, чтобы заводить друзей. Может быть, выход и выпускание пара сделают его менее мудачным.       Умывшись и поняв, что слишком долго нахожусь в ванной, я осторожно выключаю свет и тихо возвращаюсь в постель, чтобы не разбудить его.       — Что ты собираешься сказать всем завтра?       — Господи! — я подпрыгиваю, мой пульс подскакивает от неожиданного звука, — Что?       — Парни увидят тебя со следами, которые, очевидно, от секса, что ты им скажешь?       О, это чертовски хороший вопрос. Беспокойство заставляет меня остановиться, сидя на краю кровати.       — Что я переспал, — я пожимаю плечами, — Только Юнги и Чимин знают, что я гей, поэтому, кроме них, никто не заподозрит, что это был ты. Несколько парней могут спросить, видел ли ты цыпочку, с которой я был.       — Ты покончил с Чимином, — его голос говорит не спорить, но к черту это.       — Чимин — мой лучший друг, — я откидываю одеяло и ложусь.       — Если он прикоснется к тебе, ты, блядь, пожалеешь об этом, — охх, этот опасный тон. Вероятно, меня должно беспокоить, что это меня заводит.       — Почему? Ты не мой парень, — я хочу, чтобы он заявил на меня права. Я хочу, чтобы он подпустил меня к себе, чтобы быть его другом, которого он также трахает до почти полной потери сознания. Почему я тот, кто борется с этим сейчас?       Самосохранение.       Чонгук сбрасывает одеяло и в два шага перелезает через меня. Он хватает мои руки, прижимает их к матрасу рядом с моей головой и оседлает мои бедра.       — Эти отметины на твоем теле говорят об обратном, — ярость исходит от него в жаре его кожи на моей, в дрожи и силе его пальцев. Я смотрю ему прямо в глаза, когда отвечаю.       — Эти отметины ничего не значат.       Смотреть на него — все равно что смотреть на кобру, готовую нанести удар. Я знаю, что он собирается, и я знаю, что будет больно, когда он это сделает, но я должен подтолкнуть его. Я должен знать, что он будет делать, где его линии на песке. Мне нужно знать, где я нахожусь.       Он наклоняет свое лицо к моему и говорит сквозь стиснутые зубы:       — Я. Не. Люблю. Делиться.       Он собственнический ублюдок, и если я собираюсь иметь дело с его ревностью к моим лучшим друзьям, я должен знать, что это такое.       — Почему я не могу прикоснуться к тебе?       Как будто я ударил его, он отскакивает от меня. Его руки больше не держат мои, его лицо недостаточно близко, чтобы поцеловать. Он продолжает сидеть у меня на коленях, потирая руки о ноги.       — Я не могу, — он опускает голову и слегка встряхивает ею, — Если это так важно, мы закончили.       Он слезает с меня и ложится обратно на кровать. Я отпускаю его, хотя я совсем не удовлетворен разговором. Это важно? Да, для меня это так. Не имея возможности прикоснуться к человеку, к которому я хочу прикоснуться чертовски, отстой. Никаких прикосновений вообще? Объятия? Держаться за руки? Обниматься?       — Ложись спать, Тэхён. Я почти слышу твои мысли.