Часть 21. Чонгук.
28 июня 2023 г., 16:00
Я онемел. Я знаю, что будет дальше, так как это случалось больше раз, чем я помню. Мое рациональное мышление исчезло, оставив меня в режиме выживания. Я просто должен пройти через это до конца, потому что всегда есть конец.
Тэхён звал меня, пытался помешать мне уйти, почти сломал меня. Он не должен заботиться обо мне. Я не давал ему повода.
Но мне это нужно.
На этот раз кто-то заботится о большем, чем просто о том, что я могу делать на льду. Я не знаю, что с этим делать. С Тэхёном. Как я могу впустить его, если я никогда никого не впускал? Это пугает меня больше, чем отец. Эгоистично ли хотеть этого в любом случае?
Водитель высаживает нас перед зданием, и, не говоря ни слова, я вылезаю и следую за отцом. Я был в пентхаусе только один раз. Этого было достаточно. Пространство современное, с гладкими линиями и блестящими поверхностями. В этом нет ничего привлекательного, но это кричит о деньгах, и это все, что его когда-либо волновало.
— Иди переоденься, — говорит отец через плечо, наливая себе напиток из графина, стоящего на барной стойке.
Я не спорю и не отвечаю. Это требует слишком много мозговых усилий. В ванной я нахожу коробку со своими компрессионными шортами и вытаскиваю их. Огромная комната из блестящего черного камня и стекла. Это определенно больше, чем моя комната в общежитии. Одна стена — окно, выходящее на Сиэтл с горами за ним. Это прекрасно, но я ничего не чувствую.
Компрессионные шорты — это все, что мне разрешено носить во время коррекции. Он знает, что я ненавижу быть разоблаченным, поэтому он делает это, чтобы поставить меня в неловкое положение и доказать, что у него есть преимущество. Я не думаю, что он понял, что я дал ему это не на всегда, и есть обратный отсчет, когда я заберу это обратно. Помогает ли мне это знание справиться с этим? Нет.
Я снимаю с себя одежду, принимаю душ и надеваю чертовы шорты. Затем я стою перед зеркалом и жду, когда он придет за мной. Напряжение в моем теле растет с каждой минутой, не зная, когда что-то произойдет. Он никогда не бывает предсказуемым.
Иногда я стою здесь пять минут, иногда это часы. Начнет ли он со скальпеля или тычка для скота? Должен ли я выбирать, что произойдет первым? Может быть, ледяная ванна — это то, что он приготовил для меня в первую очередь.
Включается кондиционер, холодный воздух покалывает мою обнаженную кожу. Даже я не узнаю себя в зеркале. Кто этот парень?
Ты урод. Тэхён никогда не примет тебя. Что ему может понравиться в тебе? Ты постоянный неудачник. Твоя мать возненавидела бы тебя. Хорошо, что она мертва, и ты не можешь смутить ее сейчас.
Когда дверь, наконец, открывается, я не знаю, бояться или испытывать облегчение. Я бросаю взгляд на него, когда он входит внутрь, держа пиджак, который Тэхён оставил на ужине, и банку арахисового масла с торчащей из нее ложкой.
Черт.
— Скажи мне, Чонгук, — он останавливается передо мной, поднимая пиджак, — Почему этот идиот носил это?
Я смотрю в зеркало перед собой, пытаясь отстраниться и погрузиться в собственную голову, но это не работает. Его пощечина заставляет мое тело вздрогнуть, а тепло обжигает кожу. Я не издаю ни звука и не пытаюсь защититься от него. Бесполезно. Он заставит меня пожалеть об этом по-другому, если я это сделаю.
Я знаю, что я больше, быстрее и сильнее его. Но маленький мальчик внутри меня в ужасе от этого человека. Маленький мальчик, который живет в моей груди, дрожит при мысли о моем отце. Отключиться, заставить себя оцепенеть — это единственный способ, который я нашел, чтобы защитить его от боли.
— Я жду ответа, Чонгук, — он проводит пальцем по самому новому шраму на моей груди. Каждый мускул, которым я обладаю, напрягается, заставляя мое тело дрожать от усилий не оттолкнуть его от себя. Это выворачивает мой желудок. Кожа онемела, но я чувствую давление в ткани под ней, затем в некоторых местах покалывает, как будто мои нервы были поражены электрическим разрядом.
Мои зубы болят от того, что я сжимаю челюсти. Я вижу это в своем отражении, отсутствие жизни в моих глазах, напряженные плечи. Почему кто-то хочет быть рядом со мной? Я мудак в лучшие дни. Держать всех на расстоянии вытянутой руки, чтобы защитить себя, означает, что мои навыки общения с людьми отстой.
— Чонгук!
— У него сейчас нет костюма, поэтому я предложил свой, — это настолько близко к правде, насколько я могу сказать. Если мой отец узнает, что я впал в ярость от ревности, потому что Тэхён носил одежду Чимина, он найдет способ использовать это, чтобы шантажировать меня или найти способ причинить боль Тэхёну, чтобы держать его подальше от меня. Вероятно, и то, и другое.
— С каких это пор ты стал альтруистом?
— Если кто-то в команде выглядит плохо, мы все выглядим плохо, — этот девиз был вбит в меня с детства. Отец настаивал на совершенстве для всех нас. После смерти мамы моей задачей было держать Джихё в узде или заплатить за это позже. Обычно я расплачивался за это позже. Не потому, что Джихё была трудным ребенком, а потому, что я отказался пугать ее, чтобы заставить подчиниться.
— Что я говорил тебе о том, чтобы заботиться о своих вещах? — от холодного тона у меня по спине пробегает дрожь.
— Если я не могу следить за своими вещами, я ничего не заслуживаю, — я не знаю, сколько раз я говорил эти слова. Сколько раз он забирал всё из моей комнаты, кроме одеяла на полу и одежды, которая мне была нужна для школы?
Удар слева снова откидывает мою голову в сторону, мгновенная боль на моей холодной коже заставляет меня зашипеть. Он бросает пиджак на мою одежду, которую я оставил на тумбе, берет арахисовое масло и запихивает ложку мне в рот. Меня тошнит, но я сдерживаюсь.
Я ненавижу арахисовое масло. Это единственное, что он позволяет мне есть во время коррекции. Мой желудок бунтует, но я должен это проглотить. Если меня вырвет, меня заставят есть больше. Вероятно, всю банку.
Мой рот наполняется слюной, мышцы живота болезненно сжимаются, пытаясь избавиться от густой пасты во рту. Отец стоит там с приподнятой бровью, наблюдая за мной без эмоций. К тому времени, когда арахисовое масло попадает мне в горло, на лбу у меня выступает пот, но дело сделано.
Отец берет мою кучу одежды и поворачивается к двери, оборачиваясь в последнюю секунду, чтобы заговорить со мной.
— Если бы ты вел себя правильно и был внимателен, мне не пришлось бы этого делать.
— Да, сэр.
Дверь закрывается, и я снова остаюсь один, смотрю на свое отражение и гадаю, что он задумал. Я ни за что не покину это место без нового пореза, и мне не позволят спать. Единственное, что у меня есть сейчас, это то, что я должен вернуться в свою комнату к завтрашнему вечеру, так что, по крайней мере, я знаю, когда это закончится.
***
Как долго я здесь стою? Солнце село и уже давно. Небо над горами на расстоянии почти черное. Я продолжаю засыпать только для того, чтобы проснуться, когда мое тело начинает расслабляться. Я знаю, что в один из таких моментов я врежусь лицом в стойку, возможно, сломаю нос или что-то в этом роде. Образы Тэхёна прошлой ночью проникают в мой измученный мозг, когда я слишком устал, чтобы отгонять их. Даже в темноте было видно, как покраснела его кожа. Его стоны, когда я оставлял следы на его теле, преследуют меня теперь, когда у меня нет надежды услышать их. Почему он позволил мне прикоснуться к нему? Его принятие всего, что я хотел, успокоило меня, успокоило страх и беспокойство, которые являются моими постоянными спутниками. Казалось, он нуждался во мне так же сильно, как и я в нем. Почему он заботится обо мне? Разве он не знает, что я не стою таких усилий? Я качаю головой и делаю глубокий вдох, поводя плечами, чтобы мое сердце немного забилось. Ожидание может быть худшей частью этого. Знать, что боль придет, но не знать когда — это особый вид мучений. В коридоре раздаются шаги, и я задерживаю дыхание. — Приготовь стол. Поехали. На верхней полке шкафа в прихожей стоит черная коробка с крышкой и этикеткой, на которой написано «ЧОНГУК» его почерком. Сняв его, я иду в столовую и ставлю на стул во главе стола. Внутри — продезинфицированный брезент и медицинские принадлежности, включая его набор для наложения швов и скальпель. На автопилоте я раскладываю пластиковую простыню и упаковываю его принадлежности в сумку, установленную на сиденье, которое, как я подозреваю, он захочет видеть рядом с моим правым плечом, затем забираюсь на стол и ложусь. Пластик, шуршащий при моих движениях, — это звук, который я запомню на всю оставшуюся жизнь. Мои руки сжимаются и разжимаются в кулаки, пока я жду, когда войдет мой отец. В этой комнате нет плиток для подсчета. Окна от пола до потолка слева от меня показывают оживленную жизнь города внизу, а в центре над столом висит люстра. Потолок серый и плоский. Не на чем сосредоточиться. На кухне открывается кран, вероятно, мой отец моет руки, прежде чем надеть перчатки и войти сюда. Мурашки бегут по моей коже, когда кондиционер снова включается, дуя прямо на меня. Входит отец с синими хирургическими перчатками, синим хирургическим халатом и прозрачной пластиковой маской для лица. Этот наряд преследует мои гребаные сны. Если мне придется делать операцию в больнице, мне должны будут дать успокоительные задолго до того, как я доберусь до стола, чтобы я не психовал. Пластиковое покрытие подо мной сминается, когда я дышу, и он передвигает вещи, подготавливая мою кожу спиртовым тампоном. Я отказываюсь позволять себе делать что-то большее, чем просто лежать здесь и принимать это. Глядя в потолок, пока он начинает, я резко вдыхаю, когда лезвие пронзает мою кожу и сжатые мышцы ниже. Это жжет, жалит, когда он проводит безумно острым лезвием по плоти на моей груди. Горячая кровь стекает по моей холодной коже, собираясь на брезенте. Пот увлажняет мое лицо, спину и середину груди, когда мой пульс учащается, адреналин заставляет мои руки дрожать. Я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на своем дыхании, замедляя сердцебиение и заставляя мышцы расслабиться. За моими глазами Тэхён падает на колени и мгновенно заглатывает мой член. Его впалые щеки, когда он задыхался, его неповторимые глаза смотрели на меня, пока он позволял мне использовать его рот. — Почему мы здесь, Чонгук? — будничный голос моего отца прерывает мои мечты, единственное умение справляться с ситуацией, которое у меня осталось. — Я был не внимателен.
