Everything everywhere all at once.

Алтан получал сущее наслаждение стоило наемнику открыть рот и начать говорить. Не тогда, когда дело касалось пошловатых шуток, чрезмерно красочных угроз или едва ли уважительных комментариев в сторону «коллег». Тогда Вадима хотелось побыстрее заткнуть. Кляп в его случае был бы лучшим помощником. Но иногда, совершенно случайно, стоило Дагбаеву задать нужный вопрос или Вадиму увидеть любопытную вещицу, выцепить фразу из разговора, и Алтан попадал в свой собственный рай. Голос у наемника был вкрадчивым, с едва слышной хрипотцой, окутывал густой патокой и едва ли позволял отвлечься. Пика своего достигали разговоры о пленительном искусстве, жаркой, но в то же время кровожадной войне и всего того, что, казалось бы, при образе Вадима, у него в голове точно водиться не должно. Хотелось слушать, понимать, запоминать и впитывать, когда Дагабаев по привычке убирает в карман телефон, прислоняясь теплым лбом к спасательному холодному стеклу окна автомобиля. Вадим разглагольствует о том насколько беспощадно в их время относятся к вековым работам великих художников и с каждой секундой Алтан все больше желает, чтобы поездка продлилась чуть-чуть дольше. Это красиво, это приятно и тембр удивительно такой, от которого и голове не больно, и ушам приятно. Речь Вадима, если тот, конечно, захочет, может быть чистой, без единого слова паразита, со всеми возможными метафорическими оборотами, на которые только способен великий и могучий. Это с каждым разом доказывает ему, что диссертация явно была не куплена, а сам Вадим знает намного больше Дагбаева, разбирается в тех темах, о которых тот даже и не слышал. Его ум подкупает, постепенно, не сразу, но с каждым разом все сильнее хочется услышать чужое мнение. Вопрос как тот настолько умело переключался между образом невоспитанного хулигана и начитанного кандидата наук так и крутился в подсознании. Сразу же после мыслей о том, что похожий тон он слышит только в постели, когда наемник прижимается со спины, кончиком языка проходясь по ушной раковине и прикусывая мочку. Алтан готов следовать каждой команде, как тряпичная кукла выполнять все, что только может прийти Вадиму в голову. Это уязвляет, но больше заводит. Хочется хмыкнуть, сказав самому себе, что это все неправда, но спорить со своим же подсознанием — дело гиблое. Алтан ловит себя на мысли, что в салоне становится слишком тихо только через пару секунд, когда, промаргиваясь, встречается взглядом с Вадимом в зеркале заднего вида. — Что? — Дагбаев хмурится, едва поджимая губы, на что наемник лишь перекатывает зубочистку из одного уголка губы в другой. — Совершенно ничего, — Вадим произносит почти шепотом, чтобы разобрать, что тот говорит, нужно прислушаться, но от такого голоса у Алтана лишь ползут мурашки по загривку, а вся спесь разом растворяется в воздухе. Алтану нравится, когда Вадим говорит, но ещё больше, когда тот понимает без слов и делает без пустых разговоров.