Zerbrechliches Herz | Хрупкое сердце

Проблемы не могут быть решены на том же уровне мышления, который создал их

Альберт Эйнштейн

Kapitel 2

«Sonne und Mond»

      В детстве мой брат не мог спокойно лечь спать без ночника. Я всегда был против того, чтобы мама оставляла ночник на ночь, пока брат не заснёт, а он очень долго засыпал. Мои мысли обрывались при любом проблеске фар в окне, но ночник — он наполнял всю комнату, не давая тени сгуститься даже в самом тёмном углу. Для своих лет я был довольно серьёзным, думаю, но слабохарактерным, ведь не мог тогда возразить брату или матери. Мне хотелось всю ночь думать над тем, что я буду делать утром. Размышлять о своих текущих проектах по физике и биологии, мысленно просчитывать любые возможные исходы моих выступлений перед классом.       И виной моих частых провалов стал становиться маленький брат, который не мог, чёрт возьми, спать без ночника. Его пугали тени за окном, хотя я понимал, что это ветви ближайшего к дому дерева, ведь живём мы на втором этаже. Но я не мог поместить свой мозг в его пустую головушку. Поэтому приходилось придумывать другой план, как бы подольше подумать в тишине и кромешной тьме.       Выбор пал на просторный шкаф, который стоял в нашей комнате и по большей части больше ни для чего не был нужен. В нём почти не было одежды. У меня имелось в распоряжении несколько пиджаков и рубашек, которые идеально помещались в три ящика соседнего со шкафом комода. Ну а брату и вовсе не нужен был шкаф, все его вещи умещались в самый нижний шкафчик того самого комода.       Мне не пришлось долго готовить шкаф к ночным посиделкам, я просто положил туда две больших подушки и небольшой плед — дело сделано. Особые удобства были ни к чему, я мог думать даже в подвешенном за большой палец ноги состоянии. Мой мозг работал и утром, конечно, ничем не хуже, чем ночью, но именно в тёмное время суток я мог не отвлекаться на жизненные факторы. Например, такие как общение с другими людьми и выполнение своих прямых обязанностей. Как же меня до сих пор воротит от того здания, что называется школой. Мне всегда претила мысль о том, чтобы вставать рано утром и идти туда на скучные уроки.       Благо я практически на них не сидел. Прогуливал? О, нет, что вы. Меня всегда дёргали по более важным делам, чем учёба. Благодаря общественному статусу мой отец был общеизвестен на весь Советский Союз, отчего и на меня пала тень его величия. В возрасте десяти лет меня активно стали забирать на какие-то международные конференции вместе с отцом, хотя поначалу я не выказывал огромного желания. В итоге пришлось признать, что мне очень нравится таскаться с отцом по разным городам и массивным зданиям, не уступающим в красоте Дворцу Советов. Я собственными глазами видел проект и точно знаю, о чём говорю. Жаль, что великие умы СССР так и не смогли сделать прорыв в архитектурном настоящем Советского Союза.       Отец был несказанно счастлив, что смог наставить меня на путь истинный и заинтересовать изучением физики и биологии. Он всячески поощрял мои успехи в учёбе и особенно в собственных наблюдениях и исследованиях. Когда я претерпевал неудачи или был в тупике, он часто говорил: «Ничего, Дима, препятствия будут с тобой всегда, ведь наука — очень хитрая вещь, которую можно уломать лишь стойким характером». И я вполне с ним согласен, у него характер был очень стойким, закалённым многолетним опытом, падениями и взлётами.       Очень рано я научился уважать только тех людей, чей статус и ум были намного больше моего. Я не любил разговоров ни о чём, пустые фразы и тем более любезности, когда таковые не требовались. Наверное, поэтому я вскоре смог дать отпор брату.       Размышляя над очередным своим проведенным днём на этой бренной земле я наконец решил для себя, что мои амбиции выходят далеко за пределы этого пропахшего средством от молей шкафа. Мне хватило смелости вырвать ночник брата с живьём из розетки, чуть не удостоившись доброй порцией электрического тока, и выкинуть его в окно. В этот момент мир обрёл такой чёткий образ. Тёмный образ блаженства, в котором я купался последующие годы и до сегодняшнего дня.       Сейчас я лежал на своей кровати, стиснув в руке одну из книжек по биологии и прокручивал у себя в мыслях следующий день. В полной темноте и тишине, отвлекаемый лишь редкими бликами за окном. День обещал быть обычным, если только отец не решит вновь снять меня с уроков, чтобы показать чудо науки, открытое в какой-нибудь лаборатории далеко под землёй.       Мой отец был знаком со многими знаменитыми личностями СССР, и мне в свою очередь также пришлось с ними познакомиться. Я жал им руки, задавал вполне уместные и интересующие меня вопросы. Меня часто гладили по голове и говорили, что я умён не по годам. Они были абсолютно правы на мой счёт.       Но я гнался не за таким признанием, конечно, то, что меня замечали светлые умы, люди, которых я уважал и которым был признателен за открытия, было хорошо, но я хотел общественного признания. Чтобы обо мне написали в газете, моё имя было на устах. В какой-то момент в прошлом это и стало двигателем процесса, который происходил в моей голове. Я очень долго вынашивал идею, которая стала бы прорывом в науке и в общем жизни Советского Союза, но ежедневно меня отвлекали от прямого следования этой цели.       Как было бы хорошо отгородиться от всего мира и уйти в свои мысли, такие родные, знающие, чего я и только я хочу. Они всегда готовы были придти на помощь, стоило мне посильнее зажмурить глаза и я окунался в этот бездонный омут. Только в своих мыслях я мог быть одновременно всем. Начиная от муравья и заканчивая воздухом, окружающим всех живых существ.       В своих мыслях я был своеобразным Богом. Но как только меня заставляли разомкнуть веки, я оказывался в бренном теле, с бренной душой и в каком-то знакомом месте, но таком далёком от того, что бы я мог назвать домом.       Дом. А что это на самом деле значит? Наверное, для всех это понятие имело разные смыслы, оно настолько растяжимо, насколько может простираться человеческая фантазия. Я видел дом в самом себе, если можно так трактовать это понятие. Только я сам понимал себя и свои чувства, был спасательным кругом и одновременно сам себе врагом. Враг и друг тоже понятия растяжимые, но не равны ли они? Всё зависит от того, под каким углом взглянуть. Если взять микроскоп, конечно, все мы друг другу враги, но стоит ли задумываться об этом, когда в мире важно лишь то, что ты оставишь после себя, а не кем будешь на пути к неизбежной смерти?

***

      Добраться до дома Михаэлю помог странный-новый-друг-Харитон. Как только они оказались возле заветной двери в подъезд его дома, Харитон неожиданно для Михаэля опустил его на скамейку и оставил рядом портфель, точнее то, что от него оставили школьные хулиганы.       — Ты живёшь на первом этаже, поэтому, думаю, сам поднимешься, не маленький? — Я… Да, поднимусь сам.       Харитон поправил очки резким движением руки и шагнул в сторону. Михаэль подумал, что он уйдёт вновь, так и не попрощавшись, но тот промолвил:       — До встречи, Михаэль. — И сразу после этого ретировался со двора, неожиданно живо и быстро. Михаэль вовсе не был в обиде за подобное поведение друга. Может, он куда-то спешил? Но в глубине души он был благодарен Харитону за то, что тот не бросил его на школьном дворе, на тропинке и в грязи.       Что он скажет матери? А, может, она сама поймёт, увидев портфель сына? Наверное, нужно просто тихо проскользнуть в квартиру и переодеться, а после, вечером, когда мама соберётся в магазин — с чего ты взял, Михаэль, что она пойдёт в магазин? — он застирает свою рубашку от грязи. А портфель… Чёрт, ему давно нужен был новый, но их и без того дырявый бюджет не позволял им тратиться на что-то кроме платы за жильё и еду. Тупик.       Жизнь особо не учила Михаэля предугадывать все дальнейшие события, он шёл вперёд без планов на следующий час и в общем на следующий день. Таким образом ему всегда удавалось удивительно удачно импровизировать, глядя на ситуацию уже в процессе, а после принимать решения.       Поэтому он собрал всю волю и оставшиеся силы в кулак, схватил лохмотья — свой портфель — и поднялся в квартиру. Четыре ступеньки, отделявшие его от заветной двери, показались целым марафоном, но Михаэль привык к трудностям, которые ему приходилось преодолевать в гордом одиночестве.       Но так ли это теперь? У него вроде как появился друг, пусть он и был до ужаса странным. Может, теперь Михаэль будет страдать хотя бы не один? Его боль сможет разделить друг. Какое до ужаса странное слово, не укладывающееся в голову Михаэля…       До его затуманенного мозга ещё не дошла мысль о том, откуда Харитон знает его адрес, ведь он сам целенаправленно вёл его сюда, даже не спросив улицу и дом. Был ли этот Харитон реальным человеком, или Михаэлю просто почудилось, что он с кем-то разговаривает, что кто-то касается его и поддерживает, пока он собирает мысли в кучку и пытается очухаться? Он мог сейчас запросто лежать на той самой тропинке, бредить и биться в конвульсиях или на самом деле лежать там бездыханным телом. И всё-таки, раз уж Михаэль сейчас дома, почему не принять это за реальность хотя бы на недолгие минуты, пока его тело не найдут?       Так далеко от реальности он ещё не был. Мысли о том, что Харитон выдумка его хитрого мозга пугала Михаэля, и он ещё больше стал тревожиться по этому поводу. В конце концов он нашёл в себе силы подняться по ступенькам, открыть дверь и тихонько проскользнуть внутрь.       Краем глаза он заметил, что мама стоит на кухне и ухаживает за цветком в горшке. «Ну конечно, — подумал Михаэль, — я вновь забыл, что у меня есть этот "питомец"».       Этот цветок в горшочке ему отдала бабушка. У неё в деревне будто было всё, что нужно и не нужно в жизни. Одной из таких вещей был её волшебный сад. Тот существовал одновременно у неё в деревне и нигде. Там бабушка Михаэля выращивала вполне обычные цветы, но их необыкновенная обыкновенность выходила за грани дозволенного. Бабушка соблюдала все условия, чтобы цветы могли жить у неё в любое время года. Никогда не забывала поливать и уж тем более не оставляла без внимания. После смерти дедушки она несколько недель даже говорила с ними, что неоднократно пугало Михаэля, а после он смирился и также заговаривал с цветами в особенно скучные дни.       Мама возилась над практически увядшим цветком, пытаясь привести его в чувства, чтобы Михаэль не расстроился. Меньше всего на свете ей хотелось расстраивать своего единственного и самого драгоценного сына. Но, увы, Михаэль уже заметил её попытки, застыв в дверях как вкопанный, рискуя быть замеченным. Он остановился, чтобы посмотреть, что мама будет делать дальше, и случайно услышал вырванную из контекста фразу:       — Wie ich dich vermisse, meine Liebe, — поливая цветок, шептала она.       Михаэль не смог справиться с нахлынувшими воспоминаниями и уронил портфель. На глаза навернулись горячие слёзы. Он тоже вспомнил его. Geschichtenerzähler. Джерлинд резко обернулась на глухой стук и нечаянно задела локтем несчастный горшок. Картинка перед глазами Михаэля постепенно начала плыть и вся квартира вместе с мамой погрузились под воду. Звук разбившегося вдребезги цветочного горшка эхом отдался где-то сзади, обманывая разум. Уже через секунду Джерлинд стояла на коленях, обнимая сына и плача навзрыд, а взгляд Михаэля упал на нераспустившийся цветок на полу.       — Meine Liebe, meine Liebe! Oh Herr, was ist mit dir passiert? Michael lieber... — её голос неожиданно надломился. Наверное, она увидела портфель, лежащий под ногами. — Ich liebe dich sehr, hörst du mich? Alles wird gut, — она быстро взяла себя в руки, вытерла тыльной стороной руки слёзы и встала.       Михаэль стоял перед ней, такой беззащитный, хрупкий и ранимый. По щекам стремительно текли предательские слёзы, оставляя за собой лишь влажные дорожки. Они падали и разбивались об деревянный пол их небольшой прихожей, в то время как всё внутри у Михаэля переворачивалось с ног на голову.       Джерлинд и не думала выяснять, почему её сын пришёл в таком виде. Она понимала, она всё понимала. И была бессильна, увы. Распри с директором не привели бы ни к чему хорошему, наверное, сделали бы только хуже. Стоит потерпеть, Джерлинд, это ведь не впервой так, правда? Михаэль справится, он ведь сильный. Он переживёт все издевательства и унижения сверстников, главное, чтобы оставался таким же светлым человеком и не надломился. Pass auf dein zerbrechliches Herz auf, Liebes

***

      Входная дверь тихо стукнула и Михаэль тут же сообразил, кто пришёл домой. Отец. Наконец-то он сможет обсудить с ним свой сегодняшний поход в школу и получить очередную порцию наставлений по поводу того, как стоит противостоять хулиганам. Конечно, ни одним из советов он не пользовался, но слушать, как отец говорит об этом с таким пылом, будто заслуженный оратор декларирует какие-то серьёзные вещи, Михаэль готов был вечно.       — Михаэль? Джерлинд? Можете меня поздравить. — Михаэль остановился в дверях и задумался, почему ему нужно поздравлять отца. Тут же пришло осознание и то слово, которое мама не смогла с утра пораньше вспомнить. Interview. Собеседование, точно! — Ты получил работу? — тут же спросил Михаэль. — Ещё какую, Михаэль! — он подошёл к сыну и взъерошил его непослушные кудряшки. От этого действия, кажется, никто в семье устоять не мог. От слова совсем. — Мне предложили работу у самого Сергея Сеченова! Я буду работать в одной из его лабораторий, разгребать и подписывать всякие бумаги о новых экспериментах и остальная скучная чушь. — Глаза Исаака светились как огни на новогодней ёлке. Михаэль стоял рядом и молча смотрел на отца с изумлением и некоторым восхищением.       Он слышал про товарища Сеченова, великого учёного, который последние годы стремительно улучшал жизни многих граждан СССР. Естественно, у маленького Михаэля было много вопросов по поводу "улучшения" жизней, потому как жизнь семьи Штокхаузен так и не улучшилась за долгие годы проживания в СССР. Может, конечно, им и не суждено было выбраться из долгов и нищеты, но к чему тогда эти пафосные речи Сергея Сеченова, если он не мог элементарно помочь людям не жить в бедности?       Да, Михаэль знал, что его стезя — робототехника. Но нужны ли Советскому Союзу и его гражданам роботы, если их материальное положение сейчас где-то в районе плинтуса? Он не мог осуждать этого великого человека, но всё-таки в голову закрадывались такие мысли. В какой-то момент времени Михаэль даже мечтал о личной встрече с Сеченовым, но в итоге понял что это, во-первых, нереально, а во-вторых, что он не настолько восхищается этим человеком, чтобы полжизни отдавать на преследование его величия.       Может быть, он и хотел бы работать под его началом, как сейчас, например, будет делать его отец, но Михаэлю претила мысль о том, что ему нужно будет нагло врать о преданности этому двуличному человеку. Двуличность же его, как он считал, проявлялась в намерениях и делах. Говорил Сеченов одно, а делал совсем другое. Что же поделать, может, сейчас время такое, что честным людям стало так легко пускать пыль в глаза и выдавать это за что-то невообразимое.       — Это просто чудесно, Исаак! — грустным голосом промолвила Джерлинд. Она всё ещё не отошла от того случая днём, поэтому сейчас её лицо было немного опухшим от слёз, а голос немного подводил. — Что у вас тут случилось? — заглянув за спину Джерлинд, на кухню, где возле стола на полу была явная вмятина, спросил отец. — Я разбила горшок с цветком... Его пришлось выкинуть. Тот самый, что моя мать подарила Михаэлю в деревне. — Как только она это сказала, на её глаза вновь навернулись слёзы. Исаак пусть и не любил проявлений нежности, всё равно взял себя в руки и обнял жену. Одной рукой он придерживал её за талию, а другой аккуратно поглаживал голову. — Тише, тише. Я думаю, Михаэль не сильно расстроился, так ведь? — Всё равно этот цветок был уже почти мёртв, — признался Михаэль. — Поэтому мама сделала ему одолжение.       Исаак и Джерлинд вместе рассмеялись, она — хлюпая носом и улыбаясь в крепкое мужское плечо напротив, а он — тихо и с характерным хрюканьем. Оба выглядели сейчас так счастливо. Михаэль в конце концов просто не выдержал и подошёл, чтобы обнять их обоих. Он встал рядом с ними и аккуратно попытался обхватить обоих своими хрупкими руками.       — Ich liebe dich, — прошептал он, закрывая уставшие от слёз глаза.