Zerbrechliches Herz | Хрупкое сердце

Всякий, кто внес весомый вклад в какую-либо область знаний и остается работать в ней достаточно долго, со временем становится помехой ее развитию — прямо пропорционально весомости своего первоначального вклада

1-й закон Джонса

Kapitel 4

«Verdammte Wissenschaftler»

      — Харитон?       Тусклый свет от лампы лениво падал на стол с пробирками и мутными колбами. Вокруг стояла загробная тишина, будто этот оплот земли был из иного мира и людей в нём не существовало. Тишина и правда резала слух. Но он слишком сильно любил тишину и дорожил ей как чем-то быстро заканчивающимся и невосполнимым. Естественно, он ведь был всегда в центре внимания, редко когда выпадала минутка-другая посидеть наедине с собой.       Тишина — роскошь, которую молодой Дима Сеченов не мог себе позволить. Таких богатств на свете не сыщешь, чтобы купить себе всю тишину и наслаждаться ей. Да и вряд ли можно так эгоистично отнестись к остальным людям на этой планете, ведь они тоже нуждаются в толике тишины. Особенно после очень тяжёлого учебного или рабочего дня. Именно тишина хранила все их секреты по поводу убийства начальника или учителя, которые слишком многое взваливали на их плечи.       — Харитон? — проходя мимо того самого стола, вновь позвал Дима. Он очень осторожно произносил его имя, с какой-то отеческой заботой, которую временами совсем не ощущал к Харитону. Да, тот имел зуб на человечество и его поступки, но иногда всё-таки спускался со своих учёных небес на эту чёртову землю. Может быть по праздникам, хотя праздниками их стал называть именно Дима. Он был несказанно рад, когда друг появлялся у него дома или назначал встречу в своём гараже.       Сидеть и слушать, какой опыт сегодня провел Харитон, конечно, было особенно любимым занятием Димы Сеченова. Он не столько любил заниматься своими исследованиями, сколько наблюдать за этими процессами со стороны. Неестественная и казалось бы не присущая Харитону грация поражала Сеченова младшего, в то время как старший был вовсе не удивлён. С недавнего времени второй стал обеспечивать Харитона нужным оборудованием, финансировал исследования и, безусловно, поощрял дружбу сына с этим человеком.       Так и получилось в итоге, что Дима проникся к Харитону отеческой любовью и стал намного чаще навещать нового друга и в каком-то смысле коллегу.       Сегодня он хотел внимания Харитона больше прежнего, ведь в прошлые разы он приходил просто так, спросить как дела и иногда обсудить дела насущные. Но буквально два вечера назад у Димы произошло прозрение, голова заработала как никогда хорошо, он сидел всё это время дома, закрывшись в комнате и пуская только мать с подносами еды. Отец сразу понял, что сын наконец занялся делом и ушёл в него с головой, а потому как знал всё это по себе, то не беспокоил его во время процесса.       Дима как сейчас помнил тот яркий образ в голове, который он уловил тем вечером. Он врезался в память и совсем не хотел отпускать. Брату пришлось две ночи ютиться на диване в гостиной, потому что, если бы Дима открыл дверь, как ему казалось, мысль покинула бы его навсегда.       Мозг издевался над ним два дня напролёт, но в итоге Дима довёл эту идею до ума и получилось что-то вполне сносное. А теперь он шёл с одной мыслью: показать это Харитону. Лишь бы он одобрил и Диме не пришлось опять несколько ночей не спать и думать, что он сделал не так, и была ли удача на его стороне в этот день, или она давно отвернулась от него.       — Хар… — он запнулся, чуть не уронив лежащий в руках свёрток, — о боже… Харитон?!       Друг лежал без чувств на стерильном медицинском столе, освещённом сверху одной большой передвижной лампой. Его лицо — мертвецки серое и безжизненное, грудь застыла на месте в одном долгом мгновении. Умер? Умер. Осознание резануло в голову, и Дима в порыве кинулся к столу, метнув в сторону столик поменьше, на котором лежали медицинские приборы. Скальпели, щипцы и ножницы резко зазвенели, складываясь в неприятную симфонию. Симфонию смерти.       — Что ты наделал, дурак? — нависая над телом Харитона, пробормотал Дима. Он опомнился и поспешно начал щупать пульс на худых руках, в надежде, что сердце друга бьётся и воображение его обманывает. Но всё так, чёрт возьми, прямо указывает на самоубийство в собственном гараже!       Холодная кожа, но такая мягкая и родная. От этого невинного касания Дима чуть не задохнулся, он знал, насколько сильно Харитон ненавидит прикосновения и вообще контакт с людьми, если это не в его интересах. Он надеялся, что когда спасёт другу жизнь, тот даже и не вспомнит об этом постыдном моменте.       Пульс был, слабый и медленный, но Харитон всё-таки был жив. Но почему он не дышал, или дышал, но очень незаметно и настолько медленно? Сколько раз он вздохнул, пока взбудораженный до нельзя Дима сидел и пытался собраться с мыслями, что он не умер? Пару раз, не больше. Что-то здесь нечисто.       Тяжелый, наполовину затуманенный взгляд Сеченова опустился на ассистентский столик, который он оттолкнул в порыве отчаяния. На нём безобразными кучами лежали скальпели и бинты, не наталкивающие ни на одну хорошую мысль. У Димы все медицинские прибамбасы ассоциировались с бесконечной болью и страданиями, агонией… Но в то же время это был для него прогресс, пускай достигнутый в результате долгих криков и большого количества крови. Не обязательно все эти критерии присутствовали в ассоциациях, но они были неотъемлемой частью слова «медицина» для Сеченова.       — Дима? — хрипло произнёс Харитон, вяло повернув голову в сторону друга. Тот сидел рядом, на этом проклятом стерильно нестерильном столе и пустым взглядом гипнотизировал столик. — Ты жив, чертёнок, — с нотками грусти прошептал Сеченов. — Я тебя задушу собственными руками, как только ты объяснишь, что с тобой произошло. Почему я должен приходить в твой гараж и каждый раз видеть подобные сюрпризы? Так ведь и друга можно лишиться. — Успокойся, — притворно спокойным тоном сказал Харитон. — Это был эксперимент, Дим. Невинный эксперимент. Пока я был в отключке, что-нибудь происходило с моим телом? — Например то, что ты почти не дышал? — взорвался Сеченов, подскочив со стола. — Да я постарел на пять лет вперёд из-за твоей выходки. Подумал, что ты решил себя убить! — Тебе не было известно, что я ставлю опыты и над собой тоже? Эти животные, — он приподнялся на локтях и окинул взглядом клетки для своих подопытных зверушек, — перестали быть полезны, когда я изучил каждую клетку их организмов. Человек же — ныне никому не постижимая машина, которая лишь отдалённо может быть похожа на изучаемых мною животных. — Это не оправдывает твоего поступка, ты же знаешь, — прикрыв глаза и вздохнув, сказал Дима. — Ты спокойно мог умереть в этом проклятом гараже, а я бы узнал лишь через пару дней! — Мои разработки совершенно безопасны. — Безопасны? — Сеченова не отпускала эта ситуация. Он со всей злостью кинулся на Харитона, но не чтобы его ударить. Взяв его руки в свои, более крепкие, он одним резким движением закатал рукав его халата. Миру открылись многочисленные повреждения, кое-где шрамы, которые уже никогда не заживут и будут напоминанием, синяки от криво поставленных уколов и отметины от острых игл. — Видел? Что ты с собой делаешь, расскажи? Харитон, да ты ради своей медицины и науки себя самого угробишь! Не мне тебе рассказывать, как жить, но хотя бы немного начни себя жалеть. Не нужно колоть всякую несусветную дрянь себе, для этого есть крысы! — Крысы умирают от этих препаратов, а человеческий организм с ними справляется. Да, есть побочные эффекты, но кто от них застрахован?       Дима Сеченов резко задохнулся от возмущения. Его лицо побагровело, щеки налились кровью, в голове гудел ураган ругательств, которые он был готов обрушить на Харитона. Это какая же халатность, чёрт бы побрал этого мальчишку! Ему и шестнадцати не исполнилось, а он уже в герои метит. Пошёл бы тогда воевать, раз хочет погеройствовать.       Весь этот сюр не укладывался в голове, и пока Дима в раздумьях осел обратно на тот же стерильный стол, Харитон медленно поднялся и встал рядом. Его взгляд забегал вокруг, будто тот ослеп на секунду, и в сердце Димы закралось сомнение, а видит ли его сейчас собеседник.       — У тебя перед глазами что, всё застлало? Почему ты шатаешься, Харитон?       Тот не ответил, он часто заморгал и накренился в сторону. Дима спохватился и усадил неугомонного «учёного» на стол.       — Чёрт возьми, да ты как будто выпил самого отборного самогона. Что, всё совсем плохо? — Нет, я в порядке. Просто резко встал и перед глазами потемнело. Здесь всегда было так темно? Никогда не замечал, такое освещение не годится для моих исследований. — Я скажу отцу, он поможет. — Я по гроб жизни твоему отцу обязан, Дима, поэтому, может, в этот раз я сам обойдусь? Не маленький. — Не маленький, а такие глупости вытворяешь, — он рукой указал на шприцы, лежащие на небольшом столике. — Эти глупости… — Заткнись, я понял, ради чего.       Лампа столом начала тихонько мерцать и вновь глядя в этом свете на лицо Харитона, Дима понимал, что в искусственном свете тот выглядит, как мертвец, недавно воскресший. Всё это очень пугало обычно заботливого и чуткого Сеченова, но он понимал, что излишней заботы Харитон не потерпит. Поэтому промолчал, мысленно улыбнувшись тому факту, что как раз таки сегодня его друг мог стать тем самым мертвецом и больше эта бледность ему бы не казалась.       — Зачем ты вообще пришёл? — сморгнув невидимую пылинку, спросил Харитон. Взгляд его прояснился и Дима понял, что тот перешёл в оборону и больше не нуждается в «обхаживании» и помощи. Поэтому он отошёл на допустимое расстояние, предупреждая замечания об излишней близости и очередные декларации о том, что Харитону ненавистны прикасания. — Вообще-то я принёс тебе это, — указав на свёрток на столе, сказал Дима. — Я потратил два дня и две ночи на то, чтобы из задумки воплотить это в жизнь. Слабо похоже, что эта штука работает, но я хотел, чтобы ты увидел её на этапе разработки. — Как это называется? — с неподдельным интересом спросил Харитон, взяв в руки свёрток. Он аккуратно его развернул и посмотрел на содержимое. — По задумке он должен собирать энергию, которая будет в него поступать. Поэтому… Энергособиратель или энергонакопитель, я окончательно не решил. — Интересно, не как в прошлый раз. И как он должен работать? От батарейки или от аккумулятора? — Это вопросы насущные, Харитон… Давай подключим его к сети и посмотрим, будет ли он вообще работать.

***

      Встреча возле входа в парк благополучно состоялась, и Исаак уже сидел в автобусе с остальными работниками лаборатории. Он попал на первый рейс, всего их около трёх, как ему сказали. Несколько завозов сделали для того, чтобы весь персонал успел добраться на работу и не имел отговорок по поводу «проспал» или «опоздал». На один из рейсов можно было вполне успеть, с учётом того, что перерыв между ними был около получаса.       В автобусе сидели все от мала до велика: лаборанты, экологи, хирурги, биологи, различные инженеры и даже кто-то из начальства. Всё это ему рассказали двое новеньких, что так же, как и он, сегодня впервые заступали на работу. Они совсем не были напуганы, в отличие от Исаака. У него, страшно признаться, тряслись коленки и в душе свернулось неприятным вязким сгустком чувство тревоги.       Беспокойство не хотело рассеиваться вплоть до прибытия на место. Лаборатория находилась под землёй, как и было заявлено Исааку при приёме на работу, но он, право, не знал, как она должна выглядеть сверху. А сверху была самая непримечательная постройка, больше похожая на сарай летом и, наверное, на огромный сугроб — зимой. Конспирация, что скажешь…       Исаак до конца не понимал, к чему всё это. Хорошо, что глаза хоть не завязывали для дезориентации или мешок на голову не надевали. Тогда бы пострадала идеальная репутация товарища Сеченова, который в глазах советских граждан был ангелом во плоти. Но был ли он таким на самом деле? Исаак пытался не думать на эту тему, философские рассуждения — его неприкрытая слабость, которую он уже сколько лет пытался возмещать чтением книг на эту тему.       Весь рабочий персонал зашёл в это помещение-загон-сарай и спустя минуту уже спускался на просторном лифте — таком огромном, будто он был рассчитан на грузы в несколько тонн, а не людей. Никакого гула не было, как до этого, в автобусе. Все, казалось, затаили дыхание, и Исаак последовал их примеру. Может, они просто не переносили замкнутых пространств. Да что ты говоришь, мысленно укорил себя Исаак, все, что-ли, разом боятся? Может быть и все, но он точно. Конечно, сидеть в закрытом кабинете и выходить лишь по очень важным делам — в туалет, где и работать не надо и мысли можно привести в порядок, слушая приятное журчание воды — это одно. Стоять в лифте, битком набитом людьми, оказалось совсем иным опытом для Исаака.       С дрожью в коленках, но он благополучно перенёс пятиминутный спуск вниз. Лифт двигался размеренно, не было никаких подскоков или подозрений, что он сейчас рухнет вниз. Сеченов постарался в обеспечении здесь безопасности… Интересно, везде ли так, или только на лифт ушло всё финансирование?       Исаак усмехнулся своим глупым мыслям и в этот же момент перед ним открылась массивная дверь лифта. Все повалили внутрь помещения. Воздух показался сначала спёртым, но как только все разошлись по рабочим местам, а Исаак и такие как он новички остались возле дверей, повеяло лёгким ветерком. Наверное, здесь есть какая-никакая вентиляция. Естественно, не будь её, эти три десятка людей, если не больше, задохнулись бы тут спустя неделю.       — А где наш сопровождающий? — задал вопрос один из новеньких, кажется, его звали Василий. — Он остался на поверхности? — Может, он клаустрофоб? Или боится учёных, которые в своей стихии могут его запросто загрызть или пустить на опыты? — ответил ему другой новичок. — Не говори глупостей, Алексей. У него точно были на то причины.       Этот первый, который Василий, показался Исааку слишком настороженным и излишне внимательным. Он присматривался к каждому новому напарнику, задавал много вопросов иногда неуместного характера. И всё это за одну поездку в автобусе. Что же будет спустя месяц? Исаак привыкнет, а, может, и нет. Убить его что-ли, по-тихому, мол, с кем не бывает, несчастный случай. «О чём ты думаешь, чёрт возьми?» — чертыхнулся Исаак, поняв, что пялится на Василия слишком открыто.       — Что-то не так, Исаак? — обратился тот, явно заметив на себе его пристальный взгляд. — Тебе плохо? Это из-за давления и воздуха, здесь он искусственный, наверное. Не такой, как наверху, — мечтательно произнёс Василий, общаясь не столько с самим Исааком, сколько с самим собой. — Я просто понял, что уже соскучился по своим родным, — соврал он, хотя подобные мысли также крутились в голове. Как там Джерлинд с Михаэлем? Он не видел их всего несколько часов, а уже соскучился, будто прошла вечность. Такая привязанность сильно била по чувствительному сердцу Исаака, но он старался сразу отгонять грустные мысли, чтобы не сделать хуже ненужными размышлениями. — О, семья, — вздохнув, произнёс Василий. — Моему сынку бы тут понравилось, знаешь? — Внимательные глаза скользнули по лицу Исаака в поисках поддержки, но ему, кажется, она вовсе не была нужна, чтобы продолжать. — Ему пусть и семь лет, но он так увлечён робототехникой! Очень жаль, что товарищ Сеченов строго настрого запретил водить в лабораторию посторонних. Хотя как семья может быть посторонней, скажите? Я не понимаю таких правил. Родные люди ведь не какие-нибудь засланные иностранные агенты, они часть нас…       Василий драматично вздохнул, инициативу принял на себя Исаак:       — Моему сыну, может быть, здесь тоже понравилось. Он как только узнал, где я буду работать, очень обрадовался. — У тебя тоже сын? Как его зовут? — Невинный вопрос, но Исаака он немного насторожил. — Михаэль. — Моего зовут Виктор. Может, встреться они, стали бы хорошими друзьями, а, Исаак? Ты не против?       Резкая смена темы выбила Исаака из колеи, но ему пришлось быстро среагировать на заданный вопрос, чтобы не показаться странным.       — Да, конечно, когда-нибудь за пределами этих стен, Василий, нам нужно их познакомить.       У каждого из них были свои секреты, которые они хранили, как зеницу ока. Один был подозрительнее другого, но оно взаимоисключали друг друга. И, кажется, поначалу никто не понимал, что один немного врёт другому. Проклятые учёные.