SUPER REAL ME

Вместе с пробуждением Чимина от блаженной неги, отступает та тихая, обволакивающая его целиком безмятежная темнота, и возвращается та боль, которая не смогла исчезнуть бесследно. Он жмурится, по голове как будто расползаются трещины, безостановочно пульсирующие, отдающиеся в глазах темными пятнами. Его уставшее после танцев тело тоже не было в восторге от пола в качестве лежанки, и недовольно досаждало ноющим дискомфортом. — Кх-х, — он кряхтит, с трудом поднимаясь на ноги. Темнота перед глазами расступалась с трудом. — И что? Меня просто так бросили тут лежать? Где Джунхо, где другие преподаватели? — Чимин, ты в порядке? — над ухом слышится обеспокоенный голос Тикки, подлетевшей со звуком шелестящих блесток. — Не знаю... Чувствую себя не очень. Жив, и на том спасибо. А что произошло? — Ты не помнишь? Сполдинг сманипулировал твоими чувствами и... Создал сентимонстра из твоих негативных эмоций. — Что?! — он вскрикивает, совсем не веря словам своей квами. Это же какой-то бред! Она шутит? Чимин моментально берет свой телефон в руки и ужасается количеству сообщений от Лаки. ЛакиКэт: Мони Срочно сюда! Тут сентимонстр Ответь, пожалуйста Мони! Боже, надеюсь, ты в порядке И не стала... Одной из них Мони, пожалуйста, позвони, как только сможешь Если вообще можешь Потому что если ты там... То я не знаю, что и делать — Это... Не может быть... Правдой, — тело пробирает мелкой дрожью. Он блокирует экран телефона, но продолжает с силой сжимать его корпус, как будто таким способом сможет хоть как-то привести себя в чувство. — Из-за меня... Сентимонстр? Глаза стекленеют. Нет. Кто угодно, но не он. Он не мог повестись на уловки Сполдинга, это не правда. Это сон. Он ведь еще не проснулся, так ведь? — Чимин, не время сейчас для самотерзаний. Нужно помочь Лаки справиться с сентимонстром. — Тише! — сквозь зубы шикает он. — Зачем ты врешь мне?! — Чимин... — Тикки даже застыла в воздухе от неожиданности. — Я не вру, для чего мне делать это? Сам посмотри, амок вселился в твой брелок, а сейчас его нет. Чимин сжимает телефон до побеления в костяшках. И правда, его не было. Но дрожь не утихала. Теперь она гоняла по сосудам обжигающую кровь, бившую прямо в голову. Ну, конечно, в этом виноват я, а не кто-то еще. Я — причина всех бед. Ни с кем другим этого и не могло произойти, только с таким неудачником, как я! Слабым идиотом, который не может выполнить даже одну задачу нормально, не может избавиться от своих слабостей! Он прижимается плечом к холодной стене, корчась от нервных судорог, пока испуганная Тикки не знала, что и предпринять. Хотя, наверное, я все же не самый худший кандидат... По крайней мере, серьги еще при мне, с каждой миссией мы с Лаки справляемся, несмотря на мои проблемы. Ох, Лаки... Чимин медленно съезжает по стеночке, коленями оседая на пол. Лаки, ты возненавидишь меня, да? За то, что я такой слабый. Мало того, что бесполезный, так еще и создал нам новых проблем своими руками. По щекам текут горячие слезы, они одновременно щекочут и обжигают нежную кожу лица. Тикки пытается смахнуть их, без умолку говорит что-то, но Чимин не слышит ничего, кроме своих мыслей. Они оглушают. Я ничтожество. Прости меня, Лаки... Одно твое слово, и я отказался бы от сережек без вопросов. И о мыслях о тебе тоже. Я недостоин и рядом с тобой стоять. Это противоестественно. Мне безумно жаль, что я не могу отдать их кому-нибудь другому, более сильному, чтобы тебе не было так стыдно за меня... Он сжимается в комочек на полу, всхлипывающий и подрагивающий. В груди разрывалось что-то горячее. Обида. Обида на себя. И ненависть. Ненависть жгла все, прорывалась с самых глубин и шла вверх, к кончикам ушей. Какие там проблемы в городе, если он даже со своей истерикой управиться не может? Никудышный герой. Никудышный человек. Бахвалящийся слабак. Как же я себя... — Чимин, пожалуйста, хватит плакать, таким образом мы ничего не решим, — Тикки не бросает попыток вразумить своего владельца. — Ты сейчас нужен мне, нужен Лаки и всему городу. Мы ведь даже представить не можем, что там происходит. Нам нужна Гармония, только она сможет всех спасти. — Я не могу, — он машет головой из стороны в сторону. — Найди себе другого владельца, я кончился. — Чимин, — квами вздыхает близко-близко над его ухом. — Ты уже на финишной прямой своего преображения, ты так много трудился, чтобы сдаться сейчас? Ты такой сильный, но постоянно пытаешься переубедить себя в этом и веришь в собственную ложь. Временные трудности не останутся с тобой навсегда, такого не бывает. Прошу, вставай, ты нужен всем нам. — Нет, я не могу. Не знаю, как показаться на глаза Лаки после этого. Даже если он не узнает, я всегда буду знать. — Лаки никогда бы тебя не осудил, ты сам прекрасно знаешь это. — Но в глубине души...! — Ничего подобного, вы напарники, он всегда будет на твоей стороне. Почему ты такого плохого мнения о нем? Чимин поднимает голову, заплаканными глазами смотря на свою квами. — Это случается с каждым, — она бархатными лапками водит по его лицу, пытаясь успокоить. — Никто не будет винить тебя в случившемся, ни я, ни мастер, ни Лаки. Поднимайся, я прошу тебя. Вот увидишь, тебе под силу будет исправить это небольшое недоразумение. Тикки улыбается спокойно, а в больших глазах читается полное доверие в форме какой-то большей, чем просто дружба, связи. И у нее удается поделиться своим спокойствием. Слезы высыхают, унимается дрожь, в голове становится тише. — Хорошо... — голос немного хрипит. — Это моя работа, в конце концов. Давай, Тикки, превращение! Гармонию потрясывает немного, но она быстро приходит в себя. Чем дальше от земли, тем все проблемы сразу кажутся несущественнее. Мелочные они недостойны даже взгляда мельком. Высота успокаивала, никак не пугала даже после стольких падений. У Гармонии всегда находились силы вставать. Закинув сумку с вещами к себе на балкон, она сразу же набрала номер Лаки для звонка. — Мони?! — голос обеспокоен, напарник почти кричит в трубку. — Это ты? Ты в порядке? — Да, со мной все хорошо. Умоляю, прости меня, что я так долго! Ты где? И где сентимонстр? — Я? — он вздыхает. — Меня далеко унесло, пока я помогал людям не попасть под его действие... Я около университета Тонсо. И монстр тоже. — Что там? Что там за сентимонстр? Лаки громко выдыхает в динамик. И вовсе не из-за усталости. — Эта штука... Кажется, каждый видит его по-своему. Она поглощает испуганных людей, и сама как-то связана с человеческими страхами. — Выдвигаюсь. Гармония смотрит в коммуникаторе примерный маршрут до университета Тонсо и вновь начинает забег. Интересно, сколько сотен километров она уже намотала по городу, будучи в геройском обличии? А, может, уже и тысяч? Тело немного слабое, подчиняется не без нареканий, ощущается чужим, как старая отходящая чешуя или ракушка, внезапно ставшая мала. Но все еще слушается кое-как. Она добирается на крышу какого-то жилого малоэтажного здания довольно быстро, помогая еще одному горожанину укрыться в безопасном месте, и переводит дыхание, увидев, что с Лаки все в порядке. Он весел и ни о чем не подозревает. — Наконец-то, Мони, — он улыбается. — Я правда испугался, что потерял тебя среди тех... Поглощенных. — Сентимонстры как обычно пробуждаются не в том месте, не в то время. Давай быстро разберемся с этой... Штукой и по домам. — О, да! Это мне по душе. Гармония наклоняется, чтобы посмотреть вниз, на улицу, по которой передвигался сентимонстр, заглядывающий в окна домов, водостоки и проулки, чтобы продолжать свой пир, и внезапно выпрямляется, когда понимает, на что он похож. Вернее, на кого. — Ты тоже видишь его как... — неловко начинает Гармония и не знает, как продолжить. —...Как бабайку, которую я в детстве перед сном представлял? Героиня смотрит на напарника странновато, не понимая, шутка это или нет. — Она до сих пор жуткая! — Так это правда? Каждый видит его по-разному? — как-то растерянно произносит она. — Да. Если к нему достаточно приблизиться, он начнет поглощать тебя. Не сразу. Какое-то время и жертва, и монстр стоят неподвижно, как будто... Как-то соединяясь, что ли. Мы можем поймать момент, но... Это же так неэтично, подставлять невинного человека под удар. Да и в принципе любого. Вдруг с первого раза не получится... Что мы будем тогда за герои такие, да? А, может быть... Гармония глубоко вздыхает. Кажется, в этой ситуации есть лишь единственный выход. Он пришел ей в голову моментально, а Чимин всю жизнь живет принципом «первая пришедшая в голову мысль — самая верная‎». Ключ от этой загадки намного ближе, чем кажется на первый взгляд. И он доступен лишь ей одной. — Лаки, иди домой. Напарник резко прерывает свой спонтанный монолог. — Ч-что? — Пожалуйста, иди домой, — она всем телом поворачивается к тому, кого уже искренне могла назвать своим самым близким другом, игнорируя собственные чувства, каждый день переливающиеся новыми удивительными красками. — С тобой все в порядке? Ты не бредишь? — он дотрагивается до ее лба, будто сквозь перчатки сможет определить его температуру. — Лаки... Послушай меня. Я знаю, что делать, я справлюсь. А тебе нужно срочно уходить. — Я не уйду никуда, — Лаки яростно замахал головой. — Я тебя тут наедине с ним не оставлю, не говори ерунды! Она вздыхает устало. Спорить сейчас хотелось меньше всего. — Лаки, пожалуйста... Я не хочу с тобой ссориться. Ты слышишь, что я говорю? Я справлюсь с ним без тебя. — Ты кому сейчас пытаешься доказать свою силу? — в голосе слышится раздражение. — Мне? Мастеру? Сполдингу? Ты же сама знаешь, какая ты слабая сейчас! Его слова царапают сердце ржавым гвоздем. Неужели напарник не понимает, как ранит ее подобными словами? Или, наоборот, прекрасно все понимает и пользуется этим? Он тоже думает, что я неудачник с комплексами, которому нужно постоянно что-то доказывать другим? И, более того, в мои силы он не верит. Что ж, я бы тоже не верил. Но в этот раз по-другому не получится. — Лаки, вдвоем у нас ничего не выйдет. Прости за пафос, но только я знаю, как его одолеть. Гармония даже не знала, чего ей хотелось больше сейчас: чтобы Лаки не понял, чей это сентимонстр, и никогда не разочаровался в них обоих, или чтобы он осознал наконец, почему она так яростно отстаивает право сразиться с ним самостоятельно, и сгинул подальше без дополнительных вопросов. — Ты точно перегрелась где-то. От нарастающей злости на напарника хотелось взвыть. Ну почему он просто не сделает, как ему скажут?! Почему не войдет в положение? Почему продолжает навязчиво предлагать свою помощь, сколько не говори, что он сейчас здесь не нужен? Внезапно даже для самой Гармонии учтивость и доброе сердце Лаки начали ее раздражать до скрипа зубов. — У меня есть план, и ты в нем участвовать не должен! — вскрикивает она. — Пожалуйста, не заставляй меня на коленях тебя упрашивать свалить отсюда! Хмурое лицо Лаки в мгновение становится обеспокоенным. Он не мог не заметить перемены в настроении своей дорогой подруги. — Ты ведь можешь потерять свой талисман, ты понимаешь? — Я не потеряю, — упрямо заявляет она. — В случае моей неудачи, он сразу попадет к тебе, у меня все продумано. Пожалуйста, Лаки, доверься мне, и я не подведу. Правда. — Я не могу, Мони, пойми. Я не могу вот так просто потерять тебя, риски слишком большие! — Не можешь поверить в меня, да? — внезапно лицо становится обиженным. — Поверить так, как я безоговорочно вверяю себя и свою судьбу тебе? Все твои рискованные планы, в которых моя жизнь могла быть в опасности, тебя не смущали, но стоит только мне попытаться спасти нас, так ты сразу сомневаешься и находишь тысячу причин не дать мне исполнить задуманное? — Мони, — он выставляет руки вперед, пытаясь успокоить ее. — Это не правда. Просто ты сейчас звучишь так, будто хочешь на зло всем попытаться расправиться с сентимонстром одна, чтобы тебя не считали... Слабой. Она упирает руки в свои бедра, кое-как справляясь с очередным приступом гнева. Если бы она не осознавала, что в честном бою Лаки ей не одолеть, то уже давно бы полезла на него с кулаками, чтобы хоть как-то заставить его поверить в нее. Благо, ее благоразумие не отключалось даже в гневе, и она понимала, что вести себя так — неприемлемо. — Ты вынуждаешь меня сказать то, что мне положено хранить в секрете... Просто дай мне двадцать минут. Всего двадцать минут, это разве так много? Ты уберешься отсюда подальше, засечешь время, и по его истечению вернешься спасать меня, если это потребуется. Сразу с двумя талисманами, если сентимонстр меня поглотит. Я обязательно расскажу все, но только когда он будет повержен и мы будем в безопасности... Пожалуйста, Лаки, поверь в меня так, как веришь в себя. Это придаст мне сил, — ее глаза умоляющие. Он сомневается. Почему они вообще тратят время на этот бесполезный разговор, пока где-то там сентимонстр выискивает свою добычу? Но Гармония не хочет отступать от задуманного в ее запутанном разуме плана, даже несмотря на все риски и попытки ее отговорить. Если она так верит, то, возможно, ее план действительно стоит свеч? —...Пятнадцать минут, — нехотя произносит Лаки. — Мони, я убью тебя, если с тобой что-то случится. Ее лицо светлеет. Остатки гнева окончательно покидают ее сердце. — Ты не пожалеешь, правда! Напарник уходит, не сдерживая тяжелого выражения лица. Возможно, это то, о чем он будет еще долго жалеть, но он удаляется от самой горячей точки, поверив своей напарнице на слово, что она сможет разобраться со всем этим безобразием в одиночку... Гармония спускается на землю, прячась за одним из домов, к которому медленно направляется сентимонстр. У нее мало времени, надо потратить каждую секунду с умом. — Тикки, детрансформация! Квами вылетает из его сережек крайне недоуменная: — Чимин, что ты собираешься делать? — Разберусь с тем, что сам заварил, — он дерганно вынимает сначала один гвоздик из уха, затем другой. — Передашь их Лаки, если у меня ничего не получится. Надеюсь, ты почувствуешь, если я проиграю. — Ты сумасшедший?! — только и успевает выкрикнуть она, прежде чем вновь исчезнуть в сережках. Чимин прячет их за мусорным баком и выглядывает из-за угла дома, чтобы убедиться, что сентимонстр с его лицом движется в нужном направлении. Сейчас или никогда. Отступать поздно. Если это сентимонстр, созданный из моих эмоций, то только я смогу его уничтожить. Чимин появляется на его пути единственным не скрывающимся в страхе человеком. И Чимин-побольше, конечно же, с удовольствием обвивает его ловкой нечеловеческой рукой, поднимая на уровень своего лица. Их глаза встречаются, но он не ощущает никакого страха, раскидывая руки в сторону и ожидая, что будет дальше. В следующую секунду он чувствует, как будто его медленно затягивает в непроглядную воронку, и ныряет в нее не сопротивляясь. В мертвую, глухую тишину он спускается как первородный свет. Тело Чимина светится само по себе, освещает все в полуметре от него, и по кривой, почти не видимой глазу дорожке, он ступает несмело, прощупывая прохладную почву босыми ногами перед каждым своим шагом. Ого! Посмотрите-ка, кто тут! Пак Чимин заглянул к нам на огонек! Голос разносится отовсюду и одновременно как будто только в его голове. — Что? — срывается с его губ. Но он не услышал своего голоса, будто вокруг выкачали весь воздух, из-за чего звуковым волнам не от чего отскакивать. И нечего достигать. На секунду его ослепляет вспышкой, после чего перед глазами предстают амфитеатр красных сидений и тысяча лиц в качестве зрителей. Софиты то бродят по залу, то возвращаются на сцену, на которой оказался Чимин. Смотри, как много тут тех, кого ты знаешь! В первом ряду он видит много знакомых лиц. Там его родители, школьные друзья, бывшие партнеры, знакомые и... Лаки тоже. Нет... Неужели я опоздал? Сентимонстр поглотил их всех? Да! Они все в моем животе. Ты никого не успел спасти, и сам попал в мои лапы! Печально, не правда ли? Голос заливается смехом, заставляя усомниться в правдивости его слов. Ну что же ты стоишь! Станцуй нам что-нибудь, балерина! Не зря же ты всю жизнь положил на свои танцы, да? Мы так хотим увидеть твои успехи! Чимин пытается сделать хотя бы шаг, сам не понимая, почему подчиняется приказам голоса, так сильно похожего на собственный, но падает, как годовалый ребенок, который попытался начать ходить без опоры на что-либо. Колени саднят, но он пытается снова. И снова. Подъем. Падение. Вверх. Вниз. Под нарастающий неодобрительный гул толпы. Боже... И все это на глазах у всех этих людей... Какой позор. Может, отправить тебе кого-нибудь на подмогу, пока совсем свою репутацию призванного танцора не растерял? Перед лицом появляется чья-то ладонь, и Чимин, не задумываясь, берется за нее, чтобы встать. За спиной будто появляются крылья, позволяющие вспорхнуть с такой легкостью в чужие руки. Но они с треском начинают обламываться, когда Чимин понимает, что находится в объятиях Джунхо. — Знаешь, я изменял тебе. У меня было сотни таких же доверчивых, как ты. Я так хотел заполучить именно тебя, но понял, что приковать к больничной койке было бы куда интереснее. Жаль, что это не продлилось долго, — его голос ни капли не похож на голос Джунхо. Слишком низкий, едва ли похож на человеческий. Чимин дрожит, пытается вырваться, но все бесполезно, когда тебя в несколько раз превосходят по силе. — Из-за меня ты здесь, и я рад, что это увидят так много людей. Это доказательство. Доказательство, что ты мой. Его валят наземь. От тупой боли в затылке и спине он морщится, но не прекращает сопротивляться. Хочет впиться в исследующие руки зубами, но совсем не чувствует контроля над собственным телом. В пересохших глазах не возникает даже одной слезинки. Хотелось кричать, но рот отказывал раскрываться... Чимин чувствовал только нарастающую дрожь от кончающегося в легких кислорода, ведь самостоятельно не получалось сделать даже короткого вздоха. Вот он, ты, если откинуть все лишнее. Настолько слабый, что даже твое тело отказывается подчиняться тебе. Ты уверен, что такой ты заслуживаешь жизни? Он жмурится. Собственными руками хотелось вырвать себе барабанные перепонки, чтобы не слышать его слова, попадающие точно в цель. Как никак, лучше него самого его не знает никто. Неудивительно, что сентимонстр принял именно такой облик. Чимина окатывает теплой водой, заставляя от неожиданности раскрыть глаза. Не было больше никакого амфитеатра, вокруг только мутная темная вода, медленно принимающая тело в свои владения. Только голова оставалась на поверхности, и Чимин делает несколько судорожных вдохов в опустевшие легкие. Нет! Вода вязкая, чем больше барахтаешься, тем быстрее проваливаешься глубже. Пожалуйста, нет! Я не должен! Мне нужно вернуться обратно. К тем, кто меня ждет. К тем, кто надеется на меня. К тем, кто меня любит... Есть ли такие? Наверное, есть... Вода касается подбородка. Родители... Мои друзья... Они говорили, что любят меня! И ты никогда им не верил. Она заполняет уши, позволяя услышать свое учащенное сердцебиение. Лаки. Он так беспокоился за меня! Не хотел сюда отпускать. Из-за воды, наполняющей легкие, становится невозможно дышать. Попытки откашляться тщетны, голова погружена уже наполовину. И правильно делал. Смотри, где ты сейчас. Тонешь в собственных страхах. А знаешь, чего ты больше всего боишься? Что тебя никто не полюбит. Всю жизнь ты гонялся лишь за тем, чтобы тебя заметили, тебя оценили, тебя возлюбили. Ну как? Где все твои поклонники сейчас? Где родители? Друзья? Где Лаки, в конце концов? Где твой принц, который спасет тебя в этот раз? Мне не нужен принц! Чимин двигает руками и запрокидывает голову, чтобы вновь вдохнуть хотя бы немного живительного кислорода. Я сам себе принц. Над линией воды вновь появляется его голова. Я пришел сюда один, потому что я не боюсь! Я верил, что справлюсь. Я люблю себя сам, и из этого болота, кроме меня, выбраться мне никто не поможет. Любишь себя? Да ну? И потому свои фотки на протяжении месяца пачками сжигал? Даже такого себя любишь? На ряби воды появляется его изображение прямиком из начала шестого класса. «Гадкий утенок», как он сам себя прозвал. Стеснялся своего пухлого лица, своей улыбки, своей фигуры. Особенно на фоне других. Особенно на фоне Юнги. Этот маленький ребенок лишь часть моего взросления... Я не могу ее отбросить, как бы не пытался. Ну так что, любишь? Да! Не ври. Люблю! Потому что это я! Тело постепенно высвобождается от сковывающих темных вод. И вот такого себя любишь? Селфи из закромов его камеры. Это он, поникший, заплаканный, весь в капельницах на больничной постели. Из-за Джунхо. Он вновь проваливается по шею. Сомнения грузом придавливают к земле. Да уж, не хватает только черно-белого фильтра и ленточки в углу. Выглядишь так, будто тебя камаз недодавил. Я был в больнице в полном истощении. Конечно, я не выглядел, как модель с обложки. Я не перестаю быть собой даже в такие моменты. Чимин уже видит свои ладони, медленно показывающиеся на свет, хотя кругом были густые сумерки. На глади воды появляется следующее фото. Вау, это же ты и Миен! Ну и мерзкая же сука, правда? Чимин смотрит на свою бывшую девушку и понимает, что не ощущает к этому человеку ничего. Ничего хорошего и ничего плохого. Он уже сам понемногу тянет себя вверх. Смотри-ка! Вы такие счастливые! Он смотрит. После чего сразу же прикрывает глаза. Нет, ну только не это. Тело опять устремляется вниз, в уже нагретое местечко. Это ты с Джунхо в парке аттракционов. Такие милые! Ты еще тогда совсем не подозревал, на что он способен. И ты перенял его привычки, не так ли? Чуть не полез в драку со своим любимым Лаки из-за того, что он тебя не слушал. Ведь когда не слушал ты, на тебя постоянно замахивались! Прекрати! Что такое? Я уже отпустил! Я не прощу его никогда, но я уже пережил это! Пережил? Потому-то каждый раз так ярко реагируешь на любое его упоминание? Потому-то из-за тебя, повторюсь, из-за тебя в городе возник опасный сентимонстр, проглатывающий людей целиком? Потому-то как осиновый лист трясешься перед ним, стоит ему только приблизиться? Все, что ты делаешь — это врешь себе. Врешь, что ты сильный, врешь, что любишь себя, врешь, что все отпустил. Ты врешь как дышишь, Чимин, ты врешь, чтобы хотя бы в своих собственных глазах казаться сильнее, чем ты есть. Скажи уже это, признайся хотя бы сейчас, когда ты наедине с собой! Признайся! Чимин молчит, продолжая жалкие попытки бороться с водой, утягивающей его в свои пучины. Признаться в этом равносильно самостоятельному выстрелу в ногу. Если он признается в этом перед самим собой, то точно пойдет ко дну. Но... Внутренний голос ведь в чем-то прав. Невозможно вечно убегать от своих демонов, когда-нибудь время покаяться должно было прийти. И пора покончить с ними, пока они не покончили с Чимином сами. Да, я вру. Вру, как и все. Вру во благо. Во благо себе или другим. Ложь — это благо? В некоторых случаях. Иногда ложь необходима. Когда ты сам разумом понимаешь, что не справишься, но все равно толкаешь себя попробовать, уговаривая, что все получится, если в себя поверить. Иногда ложь нужна, чтобы не расстроить другого человека. Или даже из вежливости. Я думал, это называется самоубийство. Ты ведь и сейчас себя обманываешь, думаешь, что сможешь себя вытащить, выплывешь отсюда, да? Но выхода нет. Ты тут останешься навечно. Ты уже опоздал. Представляешь, каково Лаки сейчас? Чимин плотно сжимает губы, не веря ни единому его слову, и задерживает дыхание. Если выхода нет тут, то он точно будет там. Где-то на глубине. Возможно, он увидит свои самые неприглядные секреты, свои глубоко спрятанные страхи. И он готов. Готов на все, чтобы выбраться отсюда. В него верили и на него надеялись. Даже сняв сережки, он все равно ощущает на себе благословение талисмана. Он был избран, он поцелован богом. Если он не выйдет из этой войны с собственными демонами победителем, то и в качестве героя, защищающего город, он точно никому не нужен. Чем глубже погружение в муть, тем темнее. Тем грязнее. Он с трудом удерживает глаза раскрытыми, чтобы не плыть наугад. Постепенно на губах оседает все больше соли, она пробирается внутрь, горчит на корне языка, но Чимин не отвлекается даже на мысли, почему этот привкус ему так знаком, он смотрит только вперед и фокусируется лишь на своих движениях руками и ногами. Первые десять секунд не происходило ровным счетом ничего. Голос молчал, в глуби воды он ничего не видел. И прежде чем подумать, что нырять было ошибкой — в голове зашуршали помехи. Внезапно в темной воде возникают образы. Тысячи глаз следят за ним. Тысячи рук тянутся к нему, хватают его за ноги, тянут на себя, опутывают приставучими водорослями. В воде отбиваться от их нападок тяжело, но он продолжает барахтаться, не хочет сдаваться, плывет на какое-то неясное свечение внизу, пытается не растерять остатки кислорода, запасы которого начали заметно истощаться. По сторонам вспышками живыми-фотографиями проносятся едва узнаваемые события, которые Чимин уже давно позабыл. Его окровавленные руки и изрезанная в мясо плоть в самых неприметных местах — селфхарм. Его изнеможденный вид в отражении танцевального зала — полные сутки в Академии после его провала на сцене, собственное же наказание, которое он выбрал для себя сам. Чужая пачка сигарет в собственной школьной сумке — он стащил ее у Намджуна. Собранный чемодан на пороге родительского дома и слезы матери — он со скандалом пытался уйти из дома еще до того, как съехал в другую квартиру. Чернеющие синяки на ребрах и сбитые костяшки — он дрался с Юнги, доказывая, что в его отношениях с Джунхо все прекрасно. Нет, это больше не я. Я бы так никогда не поступил. Старый Чимин наворотил эти дела, не я. Не я! Руки достигают вязкого илистого дна. Ищут почти вслепую из-за застилающих глаза, обхватывающих голову, тянущих на себя рук. Но когда он поднимает что-то увесистое и продолговатое, они боязливо отступают, исчезая в одно мгновение. Изо рта выходят последние пузыри воздуха, когда Чимин видит в своих руках длинный меч с позолоченной рукоятью. Видимо, все это время именно она поблескивала в темноте, служа в своем роде маяком. Холодное серебро клинка, на удивление, за все это время не замаралось, оно оставалось зеркально чистым и сейчас показывало испуганное из-за закончившегося кислорода лицо Чимина. Только осмотрев меч внимательно, он замечает аккуратную гравировку. «Это всегда был ты» Отражение меча захватывает все его внимание. В нем обведенные мелом фигуры тел. Сначала маленькие, а затем все увеличивающиеся и увеличивающиеся в размерах. Кто же так хладнокровно расправлялся с ними, не щадя ни детей, ни взрослых? Холодное серебро вновь становится зеркальным. Он с силой зажимает нос ладонью, чтобы случайно не попытаться сделать вдох, пока в голове творился полный хаос. И для чего он спустился так глубоко? Здесь нет никакого выхода! Он задохнется прямо сейчас, с позором отведя взгляд от своих страхов, с которыми пришел бороться. Он слабее, он опять слишком много на себя взял и не справился... — Чимин, ты боишься смерти? — проносится в голове голосом Юнги. Кажется, это было на ночевке у кого-то из них дома, когда они покинули уснувших чуть ли не в обнимку Намджуна и Сокджина, и вышли подышать. — Больше всего на свете, — честно ответил он, почесывая внутреннюю сторону предплечья. То место, что уже давно зажило и затянулось. — Но в особенности я боюсь, что со мной случится что-то настолько страшное, что я самовольно решу лишить себя жизни... Он вновь смотрит на меч. Умереть от удушья или... Перед глазами уже темнело. В воде больно не будет. Обе руки обхватывают сверкающую рукоять, приближая меч к животу, примеряя. Целясь. Размаха вытянутых локтей хватает, чтобы лезвие беспрепятственно и гладко вошло в тело, проре́зало себе путь к свободе и вышло с другого конца. Больно было. Он беззвучно распахивает рот и прогибается в спине, будто сможет найти такую позу, где меч не просекает его насквозь, где он не будет ощущать свои подрагивающие от страха руки, вставший колом желудок, ноющие кишки, тошноту от вида вырывающейся из его живота крови. Чернота перед глазами уже подчиняла себе, тело ощущалось тряпичным, мягким, но Чимин из последних сил заставляет себя вытащить меч из тела. Он уже не видел крови, ни которой откашливался, ни покидающую из его рваной раны. Я... Не... Справился? Его тело непроизвольно опускается на дно, но вместо упокоения — предсмертные судороги. Он мелко подрагивает, все еще чувствует, как вода заполняет его легкие, проходит сквозь живот, мучается, сжимает обе ладони в кулак, жмурится. Мне так жаль... Так жаль, что я не понял всего этого раньше...

***

По ушам бьет громким звуком. Десятки голосов, взволнованные, испуганные, радостные... Они неприятно пробирались прямо в черепную коробку и царапали ее изнутри, заставляли зажимать уши руками, лишь бы их не слышать, лишь бы вернуться туда, где тихо и темно... — Чимин... Чимин! — кто-то трясет его за плечи. Затем приподнимает над землей и прощупывает пульс, проверяет дыхание, ищет признаки жизни. — Чимин! Он недовольно приоткрывает глаза, жмурясь от яркого света заходящего солнца, не щадящего его роговицы, и выставляет ладонь вперед, чтобы заслонить слепящий круг и разобрать перед собой хоть что-то. — Фух, ты в порядке, — облегчено выдыхает Джунхо. — Я так испугался, когда появилась эта штука! Она и тебя поглотила? Чимин выдыхает, не понимая, что происходит от слова совсем. Он же погиб там... На мутном темном дне. Ослеп, задохнулся, истек кровью, разве нет? Джунхо отпускает его, чтобы Чимин сел самостоятельно. — Она показывала такие страшные вещи... Я видел маму. И тебя. Чимин трет свою переносицу, начиная что-то припоминать. Да, он ведь сам полез разгребать то, что натворил. Кинулся в лапы монстра, выворачивающего наружу самые потаенные страхи. И... Победил? Он победил? Чимин оглядывается вокруг. Освобожденные люди ошарашенно поднимались с земли, осматривали себя, нервно разговаривали по телефону, даже плакали. Я его одолел... По лицу расползается гордая улыбка, и в груди так горячо-горячо и радостно. Без суперсил. Он справился без талисмана. Пак Чимин герой сегодняшнего вечера! Однако Джунхо совсем не замечал настроения Чимина. Он выглядел подавленно и косил взгляд в сторону. — Чимин... Прости меня, — он на коленях перед своим бывшим парнем... Нет, не так. Перед парнем, которого сломал. Изуродовал его душу шрамами. Голова опускается так низко, что еще чуть-чуть и Джунхо преклонится перед Чимином всем телом. — Мне так-кх жаль, — голос трясется, будто он того и гляди заплачет. — Я правда не осознавал, сколько ужасного сделал с тобой всего лишь за год... Чимин таращится удивленно, пытаясь понять, давно ли он страдает слуховыми галлюцинациями. Последнего, чего он мог ожидать от Джунхо, это чистосердечного раскаяния. Что такого он видел там, пока мотылялся очередной собранной душой где-то внутри сентимонстра? Неужели прочувствовал все на себе? — Я... Так боялся боли, что начал причинять ее первым. Весь в мать. И я совсем этим не горжусь. Мое сердце разрывается от того, как я обращался с тобой все это время. Я действительно любил тебя и совсем не хотел поднимать на тебя руку. Будучи там... Я вспомнил все. Я вспомнил, что это не она ушла из семьи — это отец защитил нас от истеричной женщины, которая била меня в своих припадках всем, что под руку попадется. И я стал точно таким же... Джунхо всхлипнул, стыдливо прикрывая верхнюю часть лица рукой. Такой уязвимый. Раньше Чимин бы подумал, что он опять пытается давить на жалость своими душещипательными историями, но сейчас... В груди Чимина что-то екнуло. Он неосознанно положил свою руку на его плечо, поглаживая успокаивающе. — Осознание — это первый шаг к решению проблемы, — он выдыхает. — Ты сможешь проработать это, если захочешь. — Я поступлю, как мой отец, — Джунхо утирает влажные уголки глаз. — И для начала изолирую угрозу от того, за кого переживаю больше, чем за себя. Кроме танцев нас больше ничего связывать не будет. Я обещаю. Чимин опускает взгляд в пол, борясь между тем, чтобы промолчать и рассказать. Рассказать то, что уже так долго не давало ему покоя. Освободиться, оставить все в прошлом или продолжить хранить в себе те страшные воспоминания, лишь бы Джунхо вновь не назвал его слабаком и нытиком? Нет, я устал. Устал бояться. Сколько можно дрожать перед тенями прошлого? Сейчас или никогда. Мне либо станет легче, либо... — Я не знаю, смогу ли я простить тебя когда-нибудь, — каждое слово дается с трудом. — Все-таки не только из-за одного удара и нескольких попыток его совершить я ушел. Твои унижения, твои манипуляции, твои эмоциональные качели... Все это угнетало меня. Я попал в больницу с первичной кахексией, потерял восемь килограмм за две недели, не мог ходить... Два месяца пролежал в стационаре, заодно вылечивая острый невроз, который возник после нашего расставания. Я не могу махнуть рукой, не могу сказать «ладно, прощаю!». Но я давно не злюсь, если тебе это поможет. Даже почти не чувствую ненависти после твоих извинений. В больнице я демонизировал тебя до такой степени, что мне казалось, будто ты вообще человеческие эмоции испытывать не способен, но твое раскаяние... Мне стало от него чуточку легче. — Я понимаю, — он кивает. — Я... Снился тебе там? — Конечно. Его губы дрогнули. — Я правда сожалею. И понимаю, что слова ничто, по сравнению с поступками, которые меня не красят. Я уйду сейчас, не буду тебе мешать больше. Доберись домой безопасно, хорошо? Он попытался выдавить какое-то подобие улыбки, но плюнул на это дело, поколебавшись встал, попрощался кивком и быстро засеменил подальше. Чимин выдыхает, как будто надолго задерживал дыхание. А затем замечает черное пятно, удаляющееся по крышам. Черт, Лаки, наверное, выискивал в этом столпотворении Гармонию, и не нашел. Он же беспокоится! Чимин рывком добирается до мусорных баков и достает свои серьги из импровизированного тайника. От одного прикосновения украшения засияли, после чего из них вылетела квами... Очень недовольная произошедшим. — Тикки... Прости, что не обсудил с тобой ничего, я очень спешил и волновался, — виновато произносит Чимин. — Но я справился! Она вздыхает, кидая на парня укоризненный взгляд: — Я рада, что с тобой все в порядке, но ты очень расстроил меня своим поступком. — Я заглажу свою вину, — Чимин складывает ладони вместе, будто умоляет, а затем улыбается. — Как насчет брауни сегодня вечером? С каждой секундой выражение лица Тикки становится все более заинтересованным и менее обиженным. — Так уж и быть, — произносит она, с трудом сдерживая интерес. — А теперь закончи свою работу! Гармония очищает придавленное столпотворением темное перышко и нагоняет Лаки, когда тот остановился на одной из крыш, чтобы воспользоваться телефоном в своей трости. — Лаки, я здесь! — героиня улыбается, махая рукой, чтобы привлечь к себе внимание. Он оборачивается и выглядит так растерянно и подавленно, что вмиг заставляет Гармонию опешить и поменяться в лице. — Ты в порядке? — спрашивает Лаки абсолютно разбитым тоном. — Это у тебя надо спросить. Что случилось? На тебе лица нет. Он сокращает дистанцию между ними и сжимает напарницу в объятиях, непрерывно водит ладонями по ее спине и тяжело дышит прямо на ухо, будто вовсе не себя пытается успокоить. — Ты молодец, ты справилась, — шепчет Лаки дрожащим голосом. — Мне жаль, что ты не позволила себе помочь, я... Горжусь, что ты моя напарница и подруга. Гармония застыла в полном замешательстве, не в силах даже обнять его в ответ. Что-то здесь не так. Не верилось, что Лаки так переживал, справится она или нет, иначе давно бы уже успокоился. Что успело произойти, пока Чимин боролся с самим собой где-то там, в глубинах сознания? — Спасибо большое, — она прикладывает много усилий, чтобы оторвать его от себя. Вот уж никогда бы не поверила, что когда-то ей придется вырываться из его объятий, а не вожделенно жаждать их. — Но с тобой-то что? Лаки на нее не смотрит, поджимает губы, как-то нервно постукивает пальцами по жезлу, который он взял двумя руками и прижал к своей груди. — Ничего... Правда, ничего. — Ты ужасно врешь, — Гармония машет головой из стороны в сторону. — Пойдем, я угощу тебя мороженым, как раз успокоишься немного и все мне расскажешь.

***

На город спустилась мгла. День был слишком длинным, слишком тяжелым. Гармония не слукавит, ей действительно очень хотелось домой, в теплую постель, чтобы расслабить тело, отключить голову, отдохнуть наконец. Вновь перед сном пережить то, что Чимин видел там, в глубинах своего сердца, возможно, пересмотреть свои взгляды на некоторые вещи, которые годами казались ему очевидными и не подлежащими повторному обдумыванию. Но она здесь, на крыше одного из миллиона домов, следит взглядом за разноцветными вагончиками, катающими туристов по надземным рельсам, с шикарным видом на пляж и бесконечно простирающееся море. — Ну так что, ты готов? — Гармония поджимает колени к груди, удерживая рожок с разноцветными шариками в вытянутой руке. — Конечно, Мони, — Лаки выдыхает, помахивая свисающими ногами в воздухе. — Спасибо, что угостила, за мной должок. Она улыбается и пробует первый шарик мороженого, насыщенно красный, освежающий арбузный. По-настоящему летний вкус. — Я... Естественно, я за тебя переживал. Я до последнего не хотел тебя отпускать. Кинуться в одиночку на Сентимонстра — это безумие. Но я поверил в тебя. И пока ты смело спасала город и людей, которых я спасти не сумел... — он запинается и делает первый укус верхнего шарика, темно-коричневого, кофейного тирамису. — Я предавался своим мыслям и чувствам. И это ощущалось так неправильно! Мне казалось, будто я предал себя... Или тебя, ведь я ушел. Ушел, когда должен был быть рядом все это время. А потом... Лаки часто моргает, будто не верит сам себе. Не до конца уверен, что должен говорить то, что у него сейчас на уме. — Я, кажется, узнал то, чего не должен был. — М? — она удивленно приподнимает брови, хотя за плотной маской этого почти незаметно. — Что ты узнал? — Кое-что, про человека, которым я дорожу. Знаешь, иногда смотришь на кого-то знакомого и думаешь, что у него все классно, счастливая жизнь, много верных друзей, лучше просто не бывает, даже завидуешь ему по-хорошему, а потом узнаешь... Через что ему пришлось проходить в прошлом. И ты совсем не мог представить до этого момента, что он реально... Страдал. У меня была довольно беззаботная жизнь, и когда я слышу истории других, у меня на секунду проскакивает мысль «да не может быть такого!», а потом понимаю, что если я не могу себе такого представить, это не значит, что этого нет в чужих жизнях вовсе. И... — он вновь мнется, смотря куда-то себе под ноги, на пустой трафик и свободные дороги, с редко проезжающими автомобилями. — Мне так хотелось... Утешить его. Обнять. Заверить, что с ним больше никогда такого не произойдет. Защитить. Но я понимал, что если попытаюсь сделать это, у меня ничего не выйдет. Я не могу пообещать ему то, что не смогу выполнить. Да и ему, наверное, было бы неприятно узнать, что я, проходя мимо, услышал то самое сокровенное, что было доверено совсем не мне. Где-то там за маской Гармонии ошарашенно застыл один Чимин. Кажется, Лаки оказался на крыше над ними не просто так. Это ведь не может быть просто совпадением. Он слышал то, что Чимин рассказывал Джунхо. И, зная, что Лаки не ровно дышит к самому Чимину... Даже трудно представить, что он испытал в моменте, когда абсолютно случайно услышал эту тяжелую историю мимолетом. Стоит признать и то, что сам Чимин не рассказывал ее не то, что кому попало, даже те же Тэхен и Хосок, например, тоже не подозревают, через что их другу из параллели пришлось пройти. Это слишком тяжело. Тем, кто не был с ним вместе в этот момент, лучше бы не знать ни о чем. Для школьных учителей это была сильная простуда, а не... Борьба за собственную жизнь против себя же самого. Чимин чувствует, как краснеют его уши. Было безумно стыдно за свою тайну, которую не удалось скрыть хотя бы от него. От Лаки, и от человека, который находился за его маской. А вдруг это Чонгук? Если узнает он... Век ведь потом не отделаться от его сожалеющих оленьих глазок, мокреющих при виде него. А жалости Чимину не надо. Ни от себя, ни от кого-либо другого. — Думаешь, он так уж нуждается в твоем утешении? — Гармония произносит это таким холодным тоном, что Чимин даже пугается. Он совсем не подозревал, что может звучать так. Лаки поворачивается к ней, в смятении исследуя ее лицо. Как будто пытается понять, какую эмоцию она подразумевала под сказанным. — Не знаю, — напарник выдыхает, будто сдается под чужим напором. — Он такой сильный, но одновременно такой хрупкий, как цветок проросший сквозь бетон. Я знаю, что оберегать людей, будучи им никем, не особо здоровая штука, но что поделать, если, смотря на него, у меня возникают только такие чувства? Знаешь, я бы смирился, если бы он никогда не посмотрел на меня в романтическом ключе, лишь бы он только позволял быть рядом. Кажется, мне бы и простого взгляда в свою сторону хватило, был бы он наполнен чем-то, кроме безразличия... Чимин хлопает ресницами. Он привык не верить сладким речам тех, кто заинтересован в том, чтобы его очаровать, но слова Лаки звучали как искренний душевный порыв. Как будто то, что он говорит сейчас, он каждую минуту крутит в своей голове, будто за него говорит его сердце, и никакой корысти за его словами не прячется. Хотя, какая тут корысть, если Лаки даже не подозревает, что изливает свою душу не кому-то малознакомому, а как раз-таки объекту своих непрекращающихся мыслей... Немного неправильно думать о списке сейчас, но если он говорит про взгляд полный равнодушия, то это кто-то в очереди, с кем я еще не успел встретиться. А ведь Сухо мне правда понравился, жаль, что это оказался не он... — Кажется, твои чувства перерастают в довольно крепкую любовь. Лаки улыбается, но смотрит куда-то сквозь, не фокусируя свой взгляд ни на чем. — Трудно сказать, настоящая ли это любовь, но я правда такого в жизни никогда еще не испытывал. — Ты никогда ни с кем не встречался? — Встречался, — кивает он. — Но это было так... По-дружески, что ли. Это вообще не было похоже на отношения, и чувства были... Совсем не такие. — Может, это из-за того, что этот парень не отвечает тебе взаимностью? Ты можешь испытывать некоторый... Азарт, который сразу же улетучится, стоит вам вступить в отношения, оттого чувства кажутся такими уникальными сейчас. Гармония приступает ко второму шарику мороженого, белому, сладкому кокосу, отдающему чем-то тропическим. — Нет, — решительно произносит он. — Это как-то жестоко — относиться к человеку, как к вещи, которую можно завоевать. Почему ты думаешь так? И почему думаешь, что я именно такой? — Может, я ошибаюсь, но среди парней это частое явление, когда «нет» они воспринимают за дальнейшее побуждение к активным действиям, и будут до последнего бомбардировать ухаживаниями, пока их грубо не пошлешь. Лаки замолчал надолго, даже переставая есть свое мороженое. Оба они продолжали смотреть на цветные вагончики, и постепенно зажигающиеся огни на улице и в чужих домах. — Возможно... Отчасти есть во мне такое. Я хочу его внимания, как человек, которому он не безразличен. Это слишком эгоистично? Наверное, нет. Он имеет право на свои чувства. И Чонгук тоже имеет. Если в первые недели Чимина неимоверно раздражал тот факт, что к нему присел на хвост избалованный мальчик, который не привык, что ему могут отказывать, то сейчас... Недавно... Его компания перестала быть такой зубодробительно-раздражающей. Или Чимин попросту привык? — Просто не наседай на него слишком сильно, он ведь может и испугаться, — Гармония выдавливает слабую улыбку. Странно было давать советы тому, кто потом будет пытаться приударять за тобой, сам того не подозревая. — Как тебе мороженое? — Я попробовал все три вкуса по чуть-чуть, тирамису, миндаль с соленой карамелью и кленовый сироп. И они суперски сочетаются друг с другом! — А у меня все слишком концентрированно-сладко, — она смеется. — Арбуз, кокос и голубика вместе звучат странно, но если разделить их по парам арбуз-кокос и кокос-голубика, получается вполне прилично. Даже не знаю, почему мне захотелось взять именно эти вкусы. Гармония смотрит на свое красно-бело-голубое мороженое, переводит взгляд на черно-бело-коричневое мороженое в руках Лаки, и что-то не дает ей покоя. Как будто до нее не доходит суть самой простой в мире загадки. Просто что-то... Ощущалось странным в данный момент. Но это чувство быстро ее покинуло. Будто мозг решил облегчить себе задачу и не заморачиваться над ней вовсе. — Как чувствуешь, готова к экзаменам? — спрашивает Лаки, пробуя на вкус хрустящую шоколадную вафлю. — Ну, на проходной балл уж точно напишу, — она кивает уверенно. — Умом блистать мне никогда не приходилось, так что ни я, ни кто другой ничего от меня не ожидаем. И знаешь? Это так успокаивает. Моя жизнь не закончится от того, что я не получу ту оценку, которую «надо». И из-за того, что этого стресса надо мной не висит, не поверишь, мои оценки даже улучшились. — А это вполне логично! — закивал Лаки. — Чем лучше твое самочувствие на экзамене, тем лучше оценки, учитывая, что не совсем с пустой головой приходишь. — Именно. А у тебя как с подготовкой? — Все прекрасно. Не хочу хвастаться, но хорошие гены плюс усердные занятия никогда не заставляли меня волноваться о результатах. Я, конечно, периодически что-то повторяю, но мне не нужно сидеть и готовиться ночами, школьная программа мне не кажется хоть сколько-то трудной. — Да уж, у кого-то в этой жизни есть все, — Гармония улыбается, совсем не замечая, что в точности повторяет свою вчерашнюю мысль при прогулке с Чонгуком. Но Чимин нисколько не завидовал. Не испытывал никаких негативных эмоций по этому поводу. Наоборот, радовался. Радовался провожать сегодняшний день с мороженым в компании любимого напарника, и буквально светился от того, что ему не пришлось пересказывать все увиденное там, в глубине себя. Лаки то ли забыл, то ли и не захотел услышать — и это было больше облегчением, чем какой-то обидой. Он бы просто не смог рассказать. Поведать, каково было находиться в пузыре концентрированного страха, в безвыходной ситуации. Видеть извращенные образы собственных несовершенств. Не смог бы своими губами вслух произнести, как ему удалось выбраться. Передать ощущение, как легко острый металл входит вовнутрь, в черный ящик, в который никто и ничего не должно вторгаться, и что испытываешь в этот момент... Чимин и сам еще не до конца осознал, что видел, но самое противное, что те потаенные воспоминания, которые он в себе глушил, вернулись и не собирались теперь его покидать. Больше не получится вертеть хвостом, говорить: «Это был прошлый я!», открещиваться от поступков, которые он совершал сам вполне осознанно. Нет. Никаких прошлых, нынешних и будущих, как бы гадко не было от одной лишь мысли. Пак Чимин един, он помнит все, даже то, что не хотел бы помнить. Разъединение более невозможно. Хотя бы это он усвоил из глубокого погружения в самые недра своей души. И еще то, как давно они не собирались с друзьями все вместе. Вчетвером. Как в старые добрые времена. После экзаменов непременно нужно увидеться. Это даже не обсуждается.

***

Перед сном он как обычно взбивает подушку, укрывается теплым одеялом и проверяет телефон на наличие важных новостей или непрочитанных сообщений. Обычно там почти не было обновлений, из-за того, что Чимин проверяет его в течение всего дня, но из-за уплотненного графика сегодня он замечает сразу несколько новых диалогов, поднявшихся наверх, с ожидающими от него ответа людьми. И некоторые ждут уже помногу часов. Но он открывает самый свежий. Ли сонсенним (танцы): Чимин-щи, ты в порядке? Джунхо рассказал, что произошло. Я сначала не поверила своим ушам (или правильнее сказать глазам? кеке), но потом прочитала новости. Это все еще не укладывается у меня в голове! Эту штука не добралась ни до кого из преподавателей, так что мы в порядке, просто немного напуганы, Джунхо сказал, что вы живы и здоровы, но я бы хотела услышать это именно от тебя. Наверняка это было очень страшно! — Как мило, — тут же отзывается Тикки, неожиданно присевшая на подушку. А Чимину казалось, что она уже давно расположилась в своей лежанке на письменном столе. — Она так переживала за вас.

Не стоило волноваться, нас спасли, все хорошо

Ли сонсенним (танцы): Рада слышать. Надеюсь, это никак не повлияет на твои оценки на экзаменах. Удачи!

Большое спасибо

Так, с этим разобрались, что там дальше? В новостных группах фотографий не было, только текстовое описание предполагаемых событий. Это даже странно, но и с другой стороны очень хорошо, это значит, что никто не заметил, как Чимин сам добровольно сдался Сентимонстру, чтобы победить его изнутри. — Я думаю, он не отображался на камерах, — квами вновь подает свой голос. — Каждый ведь видел его по-разному, а у устройств нет чувств, как его тогда изображать? — Он же вышел из моего бре... — Чимин внезапно осекается. — А где мой брелок? Он осматривает телефон и пустующее место с двумя дырочками в чехле. Ничего. Значит, остался где-то там, на улице. Упал и затерялся, когда Сентимонстр исчез. — Черт, как жалко... Мне его Юнги подарил, когда мы были в парке аттракционов. Он его выиграл для меня, — Чимин вздыхает и дует губы от разочарования. Остальные чаты не привлекли его внимание настолько, чтобы ответить хоть кому-то, кроме одного, опустившегося почти в самый низ. Юнги: Порой я начинаю понимать своих сверстников, задумывающихся о том самом из-за нагрузки по учебе. Чимин охнул неожиданно даже для себя самого. Он знал, что подобными проскакивающими мыслями Юнги делился только с ним, и испугался, как давно это было написано. Еще в то время, когда Чимин был в Академии на репетиции.

Эй, что такое? Это опять родители?

Прости, что так долго не читал, у меня день сегодня тоже... Интересным был.

Юнги: Ничего, я знаю, что в городе происходило. Ты в безопасности сейчас?

Да, дома уже

Так что по поводу... Того самого?

Юнги: Когда я говорю об этом с Джуном, он меня не понимает. А я не понимаю, как можно оставаться таким хладнокровным и рассудительным в любой ситуации, как он. Я ему в этом не ровня.

Ну... Жизнь практически бок-о-бок с Джином-хеном с самого детства закаляет характер, хаха

А по-честному... У него вся семья, такая. Это гены

Юнги: Да, теперь я точно понимаю, что у меня не было и шанса родиться нормальным. В этой поехавшей семейке адекватность наказуема. И будь тебе хоть десять, хоть тридцать, родители будут повторять один и тот же урок. Либо это я такой неудачный подопытный, которого «воспитывать» нужно до старости?

Боже, что они в этот раз сделали?

Я честно думал, что они давно прекратили

Юнги: Ничего нового, на самом деле. Десять ударов по ладоням и спине. Говорят, для поддержания дисциплины, но я чувствую, на мне просто отыгрывались. Выпускали пар. Опять у них что-то не клеится, а я, из-за того, что постоянно дома и готовлюсь к экзаменам, всегда под рукой.

Это кошмар

Я жду не дождусь дня, когда ты уже съедешь от них

Юнги: От авторитарных родителей не спрячешься даже на другом конце земного шара, так что я не теплю подобные надежды.

Пожалуйста, только не делай с собой ничего

Как думаешь, после экзаменов нам всем удастся собраться вместе?

Юнги: Было бы желание. А так, мои родители опять уезжают куда-то, можем даже у меня. Я спустя столько лет наконец покажу, как я умею играть.

У тебя не будет проблем?

Юнги: Нет, никаких.

Тогда договоримся в конце недели

Я так соскучился!

Юнги: И я Чимин улыбается, укладывая телефон рядом с собой. Во-первых, даже самый тяжелый разговор с Юнги был ему в радость. Чимин не из тех людей, которые терпеть не могли чужие проблемы и ненавидели в них вникать, наоборот, он чувствовал себя нужным в эти моменты, хотел помочь тем, кто доверял ему. Это его проявление любви — поддержка в самые тяжелые моменты в любой час дня и ночи. А, во-вторых, завтра ему не нужно ни рано вставать, ни куда-либо идти. Можно посвятить свой день либо отдыху, либо плотной подготовке к предстоящей неделе экзаменов. Поэтому он счастлив. — Чимин, не засыпай пока, — негромко произносит Тикки. — Надо поговорить кое о чем. Парень, подавляя зевок, из полулежачего положения принимает полностью сидячее и смотрит на свою квами вполне серьезно. Он знал, что какой-никакой разговор после случившегося им точно обеспечен, и не надеялся, что они ни с того ни с сего они начнут обсуждать сейчас что-то повседневное, никак не касаясь его сегодняшней амокизации. — Что такое? — После того, как Сентимонстр исчез, ты... Почувствовал что-нибудь необычное? Чимин не понимает, почему Тикки интересно именно это, поэтому немного медлит с ответом. — Ну... Необычное? Я помню, как радовался, что мне удалось справиться с ним без талисмана, во мне зажегся огонек надежды, что я не настолько безнадежен, потом Джунхо... Джунхо внезапно начал распыляться в извинениях... — он будто вновь погружается в эти события, эти ощущения, в это... Тепло в груди. Приятное, обогревающее, жаждущее выйти наружу. — А потом я рассказал ему вживую то, что так часто обдумывал в голове и как будто... Освободился. Квами кивает, подначивая его продолжать. Приоткрывает что-то внутри, позволяя воспоминаниям литься из него безостановочно. — Перестал бояться его и стесняться себя. Я был так счастлив, что не струсил, счастлив, что закрыл гештальт, отпустил это, возможно даже... Простил. Он касается своей груди. Внутри что-то так бережно билось, умоляло обратить на себя внимание. Сначало ему казалось, будто там рождается новая жизнь, расцветает что-то прекрасное, обогревает светлой надеждой, но позже он понял... Все с точностью наоборот. Его душу что-то покинуло, поцеловав самые уязвимые места на прощание. Отцвело и оставило место для чего-то нового, более чудесного, более достойного, чтобы занять это пространство. — Чувствуешь? — полушепотом спрашивает Тикки. — Обиды на Джунхо. Их больше нет. Квами улыбается, складывая передние лапки вместе. — У тебя получилось! Ты помог себе сам, понимаешь? Я так горжусь тобой! — она радостно летает вокруг. — Больше всего на свете, кроме шоколада, я обожаю смотреть, как мои подопечные справляются со своими несовершенствами, находят в себе силы бороться и сверкают, когда достигают абсолютной силы! Чимин непонимающие переводит взгляд с возбужденной Тикки, настырно мелькающей перед глазами, на свою ладонь, сжатую у груди, и обратно. — Все? Теперь я больше не буду слабым? Я больше не буду Гармонией... В женском обличии? Тикки замолчала, неловко отводя глазки в сторону. — Нет, Чимин... Все не так просто, — она мнется. — К сожалению, Джунхо был не единственной твоей проблемой. Я думаю, ты и сам понимаешь. Парень громко выдыхает через нос, прикрывает глаза, поджав губы, и молчит. В голове тишина, он буквально устал гнобить себя за все происходящее. Каждому в какой-то момент надоедает, и вместо съедающей изнутри непродуктивной ненависти, начинаешь задумываться, что предпринять, чтобы больше ее никогда не испытывать. Только один вопрос никак не давал ему покоя: — Талисман правда... Не мог выбрать кого-то... Менее проблемного? Квами садится напротив него, на его колени, укрытые одеялом. — Мы с Мастером уже говорили тебе: талисман всегда приходит к тому, кто больше всего в нем нуждается. ЛакиКэт тоже боролся со своими слабостями, и до сих пор борется. Несмотря на то, что это не влияет на его внешний вид, он тоже может стать сильнее, если будет продолжать работать с Плаггом. Чимин долго смотрит в потолок, как обычно делает, когда глубоко задумывается. — Так... Какой следующий пункт? — Я думала, ты уже сам догадался, Чимин, — квами выдерживает паузу, чтобы он смог приготовиться смириться с неизбежным. — Пора перестать бояться себя прошлого.

***

Стоять на пороге когда-то собственного, а теперь уже давно родительского дома — так странно. Когда-то эти коридоры не вызывали такой нерешительности, не заставляли стоять у двери и вглядываться, будто из них кто-то вот-вот да и выскочит. Тут каждая вмятинка на выкрашенной стене была родной, давно изученной. Поскрипывающий ламинат из раза в раз выдавал одну и ту же мелодию. Крючок, на который Чимин постоянно вешал свою куртку, ни кем не был занят, всегда дожидался своего законного владельца. На звук открывшейся двери мама выглядывает из арки, их небольшая кухня находилась ближе всего к прихожей. Улыбается слегка покрасневшим от жара лицом, убавляет огонь и подходит ближе, чтобы обнять старшего сына. — Привет, наконец-то приехал, — она целует его в прохладную от уличного ветра щеку и фыркает. — Холодный как ледышка! Проходи к столу, я почти закончила. Он идет дальше по коридору, замечая каждую мелкую трещинку на стенах, которые когда-то провожали его при переезде, и парочку новых. Несмотря на то, как давно их квартира не видела ремонта, она все еще выглядела хорошо. Или дом, в котором ты вырос в любви, никогда не покажется тебе уродливым? За общим столом уже были разложены тарелки и приборы на четверых, а чуть впереди, на диване, сидел отец, заполняющий какую-то документацию в ноутбуке. — Чимин-и, садись, мне чуть-чуть осталось, — он оборачивается и кивает, не выражая почти никаких эмоций. Но блестящие радостью глаза всегда за него говорили больше, чем скупой на эмоции рот. — А Чжихен где? — Чимин садится за стол, на один из выставленных стульев. — А что, неужели соскучился?! — звонкий мальчишеский голос оказывается за спиной слишком неожиданно. Будто брат специально крался на цыпочках, чтобы напугать своим резким появлением до чертиков. Он озорливо смеется и садится рядом. — Привет. — Привет, — Чимин улыбается. Он правда рад вновь видеть младшего брата на расстоянии вытянутой руки, как и много лет до этого. Вживую они не пересекались уже больше года, а общались, в основном, только по видеозвонку. — Если бы родители не позвали, никогда бы сам не приехал, — Чжихен дуется, за что старший брат умиленно щелкнул его по носу. — Эй! — После экзаменов еще буду заходить. Поиграем, как в старые добрые? — Еще спрашиваешь! Отдохнуть дома с семьей после того, через что Чимина заставил пройти Страхомонстр, оказалось, было ему жизненно необходимо все это время. Домашняя вкусная еда, которую могла приготовить только мама, негромкие семейные разговоры, любимые игры и Чжихен под боком, который, не умолкая, разговаривал с ним исключительно про загадочных супергероев в городе — все это придавало сил двигаться дальше. Чтобы заботливые искры в глазах родителей никогда не погасли, чтобы младший брат продолжал восхищаться героизмом Гармонии и Лаки. Домашние стены, некогда угнетающие его, сжимающиеся у самого горла, сейчас, наоборот, давали время на передышку и глубокий вдох. Но Чимин понимал, что это только из-за того, что он не живет здесь больше. Несмотря на то, что его комната осталась нетронутой с самого его уезда, будто надеялась, что хозяин одумается и заселится обратно, возвращаться не было никакого желания. И никакой необходимости. Особенно сейчас, когда Гармония в любой момент может понадобиться городу. В своей квартире он более мобилен в этом плане. — Удачи тебе завтра на экзаменах, — Чимин ласко колышет волосы Чжихена перед выходом. — Тебе всегда учеба удавалась лучше, чем мне. — Пф, естественно! — он сразу загордился. — Я поступлю в лучшую школу, вот увидишь! — Приезжай после экзаменов, милый, ты там совсем не ешь поди, — хлопочет мама и целует Чимина в обе щеки. — Мы будем ждать. Чимин кивает, машет семье рукой напоследок и выходит, прикрывая за собой дверь. Быстро-быстро спускается по ступеням, чтобы не заставлять отца в машине ждать. Он вызвался довезти своего сына до съемной квартиры, как бы в заботливом жесте, но каждый понимал истинную причину его поступка. — Поехали? — Чимин хлопает передней автомобильной дверью и пристегивается. — Конечно, — отец кивает, мягко переводит рычаг коробки передач с нейтральной скорости на первую, и машина трогается с места. На улице уже вовсю главенствовала ночь. Солнце устало перевалило за горизонт, уступая полотно небосвода менее ярким звездочкам и сверкающей луне. Темнота за окном, прореживающаяся только уличными фонарями, приглушенно щелкающие поворотники и гладко управляемая надежным водителем машина — необратимо клонили уставшего за день Чимина в сон. До визита к родителям он успел еще позаниматься математикой, экзамен по которой был назначен на девять утра завтрашнего дня, и выполнить свой долг на патруле, что ни капли не отяготило его, наоборот, дало лучшую передышку от синусов, косинусов и логарифмов. Однако к десяти вечера организм начал плавно входить в режим энергосбережения. — Я бы хотел спросить кое-что, — голос отца в тишине прозвучал слишком резко, и Чимин даже подскочил против воли, сгоняя с глаз сонливую пелену. —...Буду ли я летом у тебя работать? — он хихикает, поворачиваясь головой к своему собеседнику. — А то ты и так не знаешь, я бы тебя предупредил, если... — Нет. Не это, — его лицо... Какое-то слишком серьезное. Никогда еще за все семнадцать лет Чимину не приходилось видеть эти узкие миндалевидные глаза, сканирующие все перед собой не хуже рентгеновского луча, направленные на себя в такой требовательной манере. Но был наслышан от мамы, что когда на тебя смотрят так, волей-неволей начинаешь говорить только правду. — Мы с мамой нашли кое-что, до чего ты в тот раз не добрался. Несколько фотопленок, которые мы недавно оцифровали. С твоими фотографиями. Внутри что-то вздрогнуло. А затем взвыло уязвимо. Хотелось оголить зубы, соскалиться, глядя на свое отражение, но он лишь беззащитно хлопал ресницами, ввинчивая свой взгляд под ноги. Неужели, недоглядел? Оставил улики существования себя прежнего? Никогда ничего не получается сделать толково. Какой же я... Теперь уже сердце не выдержало и обиженно дало о себе знать острым уколом. Перед глазами то самое черное дно, недра его души, где он клялся сам себе, что готов принять себя старого. Но, кажется, слишком уж поспешил, расхрабрился, и сам себя обманул. — Хотел бы посмотреть их... Как-нибудь? Гладкая лента ремня безопасности сжимается до мелких складок, комкается под его пальцами. — Как-нибудь обязательно, — каждый звук приходилось буквально выгонять из скованных старыми воспоминаниями легких. — Мне правда хотелось бы. Но попозже. Отец кивает, а взгляд перестает быть таким жестким, смягчается в понимании. — Я рад, что ты стал спокойнее по этому поводу. Невыносимо было видеть, как с каждым днем ты начинал ненавидеть себя все больше. Так жаль, что нам не удалось тебе помочь, — он вздыхает. — Но я подумал, что ты сам должен справиться с этим. Возможно, это была моя ошибка... — Все нормально, пап, — Чимин борется сам с собой, чтобы не дрогнуть. Чтобы сделать вид, что слова жалеющего родителя никак его не трогают. Им обоим будет легче от этого. — Ты прав. Я сам. Я уже почти... Тишина. Неприятная. Давящая на уши. Я все испортил? Да... Наверное, уже давно как. С тех пор как взъелся на себя, перестал прощать себе ошибки, захотел увидеть в себе нечто нечеловечески идеальное. И оступался раз за разом. В попытке стать лучшей версией себя, делал больно всем вокруг. — Мы все равно любим тебя, Чимин, — его руки лишь крепче сжимаются на руле. — Всегда любили, даже когда ты себя уничтожал. Даже когда не хотел нас слушать, делал все по-своему, уехал от нас... Ты никогда не переставал быть нашим сыном. Чимин смаргивает подступающую влагу, переплетает свои пальцы в замок и укладывает на колени, чтобы перестать дрожать. — Я тоже люблю вас... Так жаль, что в жизни мы так редко находим предлог, чтобы сказать это, да? Отец улыбнулся, и это, наверное, лучшее завершение их тяжелого разговора. Без оправданий, громких слов или обвинений. Понимающий кивок, это, порой, то, что дети нетерпеливо ожидают увидеть от своих родителей десятилетиями. А у его отца это получалось так просто, будто... Он и сам через это проходил. Имея такого отца, Чимин не понимал, почему его друзья, Юнги и Сокджин, так боялись своих родителей, скрывали от них практически все: свои увлечения, свои проблемы и, соответственно, счастливые мгновения тоже, а ему посчастливилось получить с рождения то, что он имеет. Принимающих родителей. И ураган внутри, разрушающий его по кусочкам. Он страдал от непонимания не снаружи, а внутри. И невозможно даже представить, что из этого тяжелее вынести и не сломаться самому.