Bodigado.

Снова.

Снова он в этом лесу. Снова бежит, чувствуя, как трава режет ноги, как ветви деревьев хлыщут по лицу, как стучит его собственное сердце, словно заячье маленькое сердечко, прямо в ушах, оглушая. Он сбивчиво дышит, чувствуя, что вот-вот упадет в обморок, но продолжает бежать. Бежит, пока может. Но тут останавливается. Он оглядывается и приходит осознание, что что-то поменялось. Перед ним уже не привычная глазу трасса, не дорога, не та сторона леса на другом краю асфальта. Перед ним пустота. Черная и холодная. Парень оглядывается. Сзади все еще виднеется опушка леса, что растворяется в этой пустоте. Шатен сглатывает, сжимая кулаки. Невольно он переводит взгляд на себя и замечает, что он вовсе не ребенок. Этот сон очень изменился. Дазай оборачивается и долго всматривается в пустоту. Замирает, завидев где-то там, далеко в темноте, огонек света. Он стремительно приближается, а Осаму лишь затаив дыхание наблюдает. Смотрит, как огонек приобретает человеческие черты, но не может разглядеть его лицо. Он видит ярко пылающие рыжие волосы, обрамляющие что-то, где должно быть лицо, но его нет. Человек, на голову его ниже, все приближается, а шатен находит себя на том, что не может сдвинутся с места, что больше не чувствует прохладу леса за спиной. И его обнимают. От неестественно яркой макушки как-будто веет светом и теплом, она упирается ему в грудь, обнимая под руками и поглаживая теплыми ладонями по сгорбленной дазаевской спине. Осаму шумно выдыхает, обнимая в ответ и утыкаясь носом в рыжие волосы. Шатен не узнает, что сон изменился не просто так, что Чуя пришел к нему поздно ночью, что провел рядом часы и ужасно устал, но он сидел и держал его за руку, обнимал, наблюдая за переменой эмоций на чужом лице. Дазаю останется лишь догадываться, что было в ту ночь.

***

— Доброе утречко, — в дверях кухни, зевая, появляется высокая худая фигура, проходящая к столу. Осаму садится на ранее выдвинутый для него стул, оборачивая еще невидящие после сна глаза на стол, где стоял скромный завтрак в виде яичницы с беконом и салатом. Дазай потирает глаза кулаком и стоящий у гарнитура Чуя прячет улыбку в чашке с кофе, находя, что знаменитая модель очень мило выглядит спросонья, с этой голубой повязкой с кошачьими ушками. Накахара оглядывает его с ног до головы, останавливаясь на теле и долго вглядываясь в чужую фигуру. — Утречка. Как спалось? — рыжий усмехается, пока шатен лениво отрезает вилкой кусочек яичницы и кладет в рот, пережевывая. Каждый, даже самый невнимательный заметил бы, как смягчился откровенно уставший и заебанный с утра взгляд, как окровавленные губы растянулись в легкой улыбке. Чуя умел готовить и делал это хорошо. Наверное, Осаму мог бы душу продать за порцию еды от своего телохранителя. Шатен не очень переборчив в еде, но он уверен, что даже такие, очень избирательные люди, были бы не против отведать даже такую, самую простую яичницу. Иногда ему кажется, что всё, что выходит из-под рук этого коротышки, тут же становится каким-то особенным и в разы лучше. — Странно, — Дазай передернул плечами и продолжил сверлить взглядом свою тарелку, а после наконец поднял голову на Накахару.—А ты завтракал? — Нет, — мотнул головой Чуя и уже приготовился к тому, что Дазай снова начнет его отчитывать за это, ведь его то он есть заставляет, а сам? — Кстати, — перед тем, как шатен успел пережевать еду во рту, рыжий оттолкнулся от гарнитура, уходя к раковине и промывая чашку от кофейных разводов.— Куда бы ты хотел сегодня сходить? — Не знаю, — он прикусил вилку и карие глаза невольно зацепились за календарик на стене. Девятнадцатое июня. Дата, которую чуть ли не с дракой пыталась обвести маркером Кое-сан, и которая так и не была заключена в круг. Дата, которую Дазай, кажется, проклял уже под сотню раз. Даже больше. Намного. Он не любил праздники. Свой день рождение особенно. Осаму никогда не понимал, почему все дети так радуются семейным застольям, почему, затаив дыхание, так ждут заветных дат. В детстве для него все праздники были такими же обычными днями, только куда более раздражающими. Пока немногочисленные взрослые выпивали в зале, он сидел в своей комнате, как правило, с парой его одногодок. И пока эти пара человек общались между собой, он забивался в дальний угол своей кровати с книгой, иногда опуская взгляд на них. По его просьбе у него была высокая кровать: снизу был рабочий стол, справа лестница, а наверху сама койка. Шатен всегда убирал веревочную лестницу наверх, чтобы никто не тревожил его и натягивал на голову наушники. Как правило в этой компании людей всегда был щуплый, бледный мальчик в черными волосами и причудливо седыми концами двух прядок, что свисали по обе стороны его лица. У него были бесконечно грустные, бесцветные серые глаза и он всегда, забившись в дальний угол, смотрел на Дазая и старался уловить его взгляд. Еще была такая же щуплая, но очень красивая маленькая девочка с длинными, черными и гладкими волосами. Она всегда была одета в белое, словно ангел, и у нее были такие же грустные глаза. Кажется, они с тем мальчиком были родственники, Осаму уже не вспомнит. Была еще девочка с карими глазами и длинными светлыми волосами, что всегда были в пучке — она наоборот всегда смотрела на брюнета и старалась уловить его взгляд. Было еще пара человек, но они Осаму совсем ничем не запомнились: слишком бесцветные и унылые, нет ничего, что бы цепляло взгляд и заставляло хоть как-то отпечататься образ в памяти. Все, как правило, очень скоро после попадания в детскую комнату, очень быстро забывали, из-за кого они тут находятся. Но один мальчик — кажется, его звали Рюноскэ — этот мальчик с огромными грустными глазами даже пару раз пытался завести диалог с шатеном перед тем, как он полезет наверх. У него даже однажды хватило смелости попросится к Дазаю и он, закатив глаза, скинул ему лестницу с условием, что тот не будет ему мешать. И мальчик сдержал обещание, все время молча сидя рядом и читая вместе с Осаму, иногда стреляя глазами на него и на людей снизу. Ему от чего-то было очень спокойно рядом с шатеном и он всегда стремился к нему, но Дазай никогда не спешил подпускать к себе людей. Сейчас, вспоминая об этом, он задумывается, что, возможно, был очень жесток с этим бедным мальчиком. — Ты не знаешь парня по имени Рюноскэ? Чуя пару секунд удивленно хлопает глазами, перестав вытирать чашку в своих руках и замерев, переводит взгляд на Дазая. Очень неожиданный и резкий вопрос, что и вогнал рыжего в коротко временный ступор. —Рюноскэ, Рюноскэ, — он пригладил волосы на макушке и поставил чашку на место, думая. Наконец он щелкнул пальцами. — Акутагава Рюноскэ! Он на первом курсе юридического. У нас разное расписание, да и я не очень глазею по сторонам, но все же где-то слышал о нем. Говорят, он редко появляется из-за слабого иммунитета, но не смотря на это очень старательный и хорошо учится. Неразговорчивый и мрачный, но с ним часто, не смотря на это, возится Ичие Хигучи — они однокурсники, и еще беловолосый мальчик, кажется, Накаджима Ацуши. Светлейший ребенок, очень общительный и активный. А что? — Просто вспомнил, — Накахара тут же сложил в голове, что, вероятно, Акутагава связан с этой датой, вот Осаму так резко и вспомнил о нем. Рыжий вздохнул и направился к выходу из комнаты, по пути потрепав по голове старшего, пропадая в темноте коридора.

***

— Чу-у-у-я, как на счет повеселится сегодня? — парень подпер голову рукой, наблюдая за фигурой в фартуке, что стояла у плиты и снова занималась чем-то. Шатен упорно молчит, что вовсе не голоден и одного приема пищи ему достаточно просто потому, что первое: если он возразит, то Чуя запихнет ему лопатку, что держит в руках, далеко в задницу. А второе: питаться едой, приготовленной твоим телохранителем может не каждый. Так еще каким? Прекрасным на внешность, правда, на характер немного скверный и ростом не вышел, но да ладно. Разве может быть что-то прекраснее человека, что будет называть тебя бинтованной скумбрией, но не смотря на это будет кормить и просто следить за тем, чтобы ты не склеил ласты в четырех стенах? Думаю, ничего. — Смотря, что ты имеешь в виду, — он сосредоточено искал что-то на полках, зацепившись взглядом за нужные специи. Рыжий долго стоял, поджав губы, понимая, что даже на носочках не дотянется. Кто вообще делал этот дом? Что за неуважение к низким людям! Дазай проследил его взгляд глазами и усмехнулся, тихо вставая и подходя сзади, чуть ли не вжимая бедного Накахару в гарнитур спиной, доставая нужную ему приправу. — Идиот. — Не больше тебя, Чу, — Осаму лукаво улыбнулся, нехотя отходя и краем глаза замечая сливающиеся с волосами пунцовые щеки, явно довольный такой реакцией. Накахара спиной чувствовал, как его сверлят взглядом, но предпочитал в упор этого не замечать . — Предлагаю сходить в кинотеатр, потом в клуб. Выпить, поболтать. Будет весело! — Первое: только после семи вечера, чтобы мы не сдохли от жары, — он угрожающе ткнул стоявшего сзади Дазая лопаткой в грудь. — Второе: напиваться не в хлам, Дазай. Я тебя домой не потащу. — Ой, да ладно тебе, — шатен было хотел обнять его, но Чуя вовремя ретировался к бекону на сковороде, взглядом давая понять, что в любой момент рядом лежащий нож может оказаться у кого-то в печени. Конечно, Осаму был бы не прочь оказаться на том свете, но ненависть к боли и нежелание умирать от столь прекрасных рук его останавливало и заставляло покорно подчинятся немым приказам. — Но ради похода с тобой на свидание я все же готов потерпеть эти пару часов, эх. — Ха?! — рыжий резко обернулся, но проворный шатен вовремя скрылся из кухни, пока его торопливые шаги пропадали эхом где-то в коридоре. — Вот же…

***

-Чего ты там так долго? — Накахара рычит под дверью, дергая за ручку и без спроса входя, бегло осматривая комнату. Взгляд цепляется за стоявшего напротив зеркала Дазая, что пытался уложить непослушные волосы. Шатен помыл голову, и не досушив до конца из-за лени, ушел спать. В конечном итоге на голове, что называется, гнездо. Рыжий фыркнул, подходя и резким движением хватая Осаму за руку, дергая и усаживая на край кровати. Чуя встал напротив, бережно укладывая чужие волосы, аккуратно расчесывая спутанные концы и придавая им форму и опрятность. Рыжий был в своей уже привычной глазу форме, пока Дазай как всегда экспериментирует: на нем была черная водолазка, она была заправлена в светлые брюки с темным ремешком. На кровати рядом лежало в тон брюкам кофейное пальто, а на ногах у шатена красовались красные кеды. Накахара удивленно вскинул брови, не понимая, причем тут вообще красный, но вспомнив, как отливают карие глаза на солнце, очень скоро о них забыл. На тумбочке у кровати лежали приготовленные круглые очки с обычными стеклами, что Дазай надевал при их первой встречи. Пока рыжий был занят работой, в мыслях мелькали думы о красоте Осаму. Он умеет одеваться: вроде и по моде, вроде и не сильно вычурно и приятно глазу. Сам по себе он очень красив. Конечно, характер немного скверный, но красивое смазливое лицо его правит. -Чуя так бережно укладывает мои волосы, — Хихикает Осаму, когда телохранитель аккуратно закалывает одну прядь у лица черными невидимками, отводя волосы за ухо и легко зачесывая пальцами. Накахара задумчиво и сосредоточенно хмурится и шатен не сдерживается, чтобы не провести пальцем по легкой складке между темно-рыжими бровями.- Если много хмурится, то старость приходит быстрее. -Завались, — Рыжий цокает языком, отходя и оценивая свою работу со стороны. Удовлетворенно кивнув самому себе он улыбнулся, поправляя перчатки на собственных руках, а после направился к двери. -Если ты сейчас же не пойдешь со мной, то я уеду один. -Да ладно тебе, — Шатен тут же вскакивает с кровати, цепляя пальцами пальто и аккуратно беря очки за дужку, быстрым шагом направляясь к выходу и по пути натягивая на себя все, что держал в руках.

***

Чуя уже минут двадцать сверлил каштановый затылок. Рыжий сидел у барной стойки, положив голову на сложенные на столешнице руки, уже двадцать минут не прикасаясь к своему бокалу и хмурясь. Он злился, тихо скрепя зубами и смотря на эти причудливо курчавые на затылке темные волосы. Дазай сидел рядом с ним, но сейчас был повернут к нему спиной и весело болтал с какой-то дамой, осыпая его комплиментами. Рядом с его рукой стоял недопитый стакан с виски, лед в нем практически растаял. Осаму несколько раз чуть было не задел его локтем и не опрокинул, но, кажется, у него было все просчитано до мелочей и его рука проходила ровно в паре миллиметрах от стакана, не задевая его. На улице уже ночь и, должно быть, очень красиво. Йокогама всегда завораживала тем, как оживает по ночам. Все эти яркие огни домов и автострады, неоновые вывески, фонарные столбы, интерактивные надписи. Все это пестрело и сияло, резало непривыкшие глаза, но заставляло останавливаться на светофоре чуть дольше положенного, чтобы лишние пару секунд посмотреть на ночной город. В клубе было также шумно и ярко, как будто весь город переместили в маленькое помещение. Люди танцевали, смеялись и разговаривали, пили и дрались, их выгоняли и они вываливались сами. По правде говоря Чуя не очень любил все это. В детстве он часто уезжал на велосипеде куда-то на окраину города и сидел там до глубокой ночи. Ему нравились закаты за городом, ему нравилось звездное небо. В городе не было видно звезд из-за сияния самого города. И это он не любил. Голова медленно начинала болеть. То ли от шума, то ли от алкоголя- Чуя так и не понял. Он рычит, рывком поднимаясь и бросая бармену пару фраз, что пойдет перекурит и вернется. Рыжий громко топает каблуками по плитке, выходя и сразу же вдыхая свежий воздух. О да. Он не пропитан приторным терпким запахом женских духов и алкоголя и ласково поглаживает лицо освежающими холодными потоками. Прохладная ночь сегодня. Накахара вытаскивает из кармана помятую пачку сигарет, доставая сразу две и закуривая, делая глубокую затяжку. Он стоял чуть поодаль еще пары людей, что также курили и говорили друг с другом, не обращая на него внимания. -Почему ты здесь? — Сначала рыжий надеялся, что вопрос был адресован не ему, но после понял, что его опасения верны. Он закатил глаза, но все же искоса посмотрел на молодого мужчину. У него были короткие волосы цвета красного кирпича, добрые карие глаза и недельная щетина. Он также курил рядом, убрав одну руку в светлую желтоватую жакетку, оттянув двумя пальцами воротник черной рубашки. -Что? — Чуя поднял бровь в явном непонимании, смотря, как мужина, на вид старше Дазая на года два, хотя, вероятно, он куда старше. -Тебе ведь не нравится тут находится, верно? — Мужчина посмотрел на него, а после кивнул, зажав фильтр между зубами. -Сакуноске Ода. -Чуя Накахара, — Он нехотя кивнул. Да, ему не нравилось тут находится. Не нравилось чувствовать пожирающую его изнутри ревность. Ревность. Ужасное чувство. Особенно к тому человеку, с которым у тебя точно ничего не выйдет. Чуя закусил губу, крутя вторую сигарету в пальцах. Ревность… -Признайся ей. Лучше изнывать от отказа, чем от неизвестности, -Рыжий кивнул, наблюдая, как новый знакомый растворяется в тумане, уходя к той небольшой компании людей. Странная встреча и осадок от нее тоже странный. Чуя не стал исправлять, что объектом его воздыхания является вовсе не девушка, а парень: красивый парень, работающий моделью и плюсом ко всему еще и его охраняемый объект, как человека и телохранителя. Накахара выдохнул облако дыма и его глаза заслезились, потому что из-за поднявшегося ветра сигаретный дым угодил ему прямо в лицо и защипал глаза. Чуя протер их рукавом пиджака, что он накинул перед выходом и снова вздохнул. Этот человек… Сакуноске Ода, он прав. Как бы не хотелось признавать. Рыжий обернулся, различая среди толпы людей каштановую макушку в светлом пальто, что все также сидела и разговаривала с дамами. Поломанная на пополам сигарета полетела в мусорный бак.

***

-Ч-у-у-у-я, — Хнычет шатен, пока раздраженный рыжий хлопает дверью, подтягивая его и вздыхая. Темная макушка больно упирается ему в плечо, его это раздражает, но он упорно молчит, доходя до спальни и открывая дверь локтем. Накахара проходит внутрь, грубо бросая Осаму на кровати и отряхиваясь. -Придурок! Я же говорил не напиваться в стельку. Но кто такой этот Чуя Накахара! — Рычит телохранитель и сжимает кулаки, но смотря на сонное, раскрасневшиеся от алкоголя лицо, занесенная рука ослабевает и опускается, не в силах ударить. Идиот. Придурок. Дурак. Пьяный кусок дерьма! Он пинает ножку кровати и тут же шипит от острой боли. С-с-с-ука. Накахара вздыхает полной грудью, переводя взгляд на Дазая. Парень уже более мягко поправляет его положение на кровати, стягивая кеды и накидывая поверх плед. Взгляд падает на задравшиеся рукава водолазки и на белоснежные бинты, что уже не так плотно облегают кожу и слегка висят. Наверное, он снимает их каждую ночь и меняет по утрам и сначала в голове проскальзывает мысль снять их, но Чуя тут же отдергивает себя. Кто он такой, чтобы раздевать его, снимать бинты, смотреть на, наверное, израненную кожу шрамами, на рельефное тело… Так, стоп. Рыжий прокашливается в кулак, оставляет чужие очки в футляре на тумбочке и направляется к выходу. Его рука уже лежит на дверной ручке и он готов уйти, такой же уставший и немного пьяный от бокала вина, но останавливается, услышав копошение за спиной. -Чу-у-у-я, — Всхлипывают за спиной и рыжий замирает. Он слышит, как Осаму тихо шмыгает носом, но почему-то не может сдвинутся с места.- Чуя. Рыжий сглатывает, чувствуя, как в горле встает ком. -Чуя, — Накахара судорожно вздыхает и медленно оборачивается, опуская руку с дверной ручки. -Не уходи… -Не уходи, не уходи, останься, — Дазай шмыгает носом и рыжий поспешно садится на край кровати рядом, наконец различая блестящие в лунном свете слезы.

Он… плачет?

-Эй-эй, ты чего? — Дрожащей рукой рыжий прикасается к такой непривычно теплой щеке, чувствуя влажные дорожки от слез на коже, смотря в лихорадочно-блестящие карие глаза, которые каждый раз его так пленили. -Все-все, я тут, я не ухожу, слышишь? Тише… -Не уходи, Чу-у-у-я, — Шатен опускает голову, обнимая чужую руку и прильнув к ней щекой, роняет еще пару слез на свои светлые штаны. -Папа ушел, но ты не уходи. Не уходи от меня, Чуя. Рыжий чувствует, как дрожат его руки, как мысли бешено скачут к голове. Что делать? Что ему делать? Он никогда не успокаивал плачущих людей. Так еще и пьяных. Дазай нес какой-то бред, просил его остаться. Все ли люди в состоянии алкогольного опьянения так ведут себя? Он тоже вел бы себя так, если бы не оставался один в пустой холодной квартире? -Все, тише-тише, — Он подсаживается ближе и мягко обнимает шатена за плечи, чувствуя, как его рубашка тут же пропитывается чужими слезами. -Я никуда не уйду.

-Правда не у-у-йдешь? -Никогда.