Bodigado.

Дазай лежал на кровати на спине, подняв над собой телефон с игрой. Он совершенно не был заинтересован надвигающимися на него зомби и тем, что у него осталось совсем мало жизней. Руки будто двигались сами собой, пока мысли были совсем о другом.

Это странно.

Он закусил губу. Все это странно. Этот парень — Накахара Чуя, двадцатилетний молодой человек с шикарной внешность, но ужасно низким ростом. Агрессивный и не скромный на колкие словечки, но до жути любящий бродячих животных и питающий к ним особую, нежную любовь. Не раз бывало, что за эту неделю, во время их прогулок, рыжий видел какого-нибудь бродячего ободранного кота или лежащего у стены пса, останавливался и долго смотрел на животинку, пока не дергал Осаму за рукав и они не шли в ближайший магазин, покупая корм в пакетиках и бутылку воды для бродячих. Дазай всегда стоял в стороне, не понимал, почему Накахара так любит этих облезлых и израненных брошенок, почему так ласково гладит их и очень долго выжидает на корточках, пока особенно опасливые представители пушистых осмелятся подойти к нему, приняв с рук лакомства. Шатен наблюдал за счастливой улыбкой, за зарывающимися в шерсть руками, за блестящими глазами счастливого ребенка. И со временем все же оттаял и уже не стоял в стороне. Однажды Чуя спросил его, чего он шарахается безобидных животных, словно чумных. И тогда-то добровольно-принудительно его заставили прикоснутся к сваляной жесткой шерсти одного бродячего кота. Тогда Дазай понял, почему Накахара так любит этих брошенок. Кот тут же со всей любовью и нежностью ластился к его руке, мяукая и прося большего. Эти бродячие, когда-то выброшенные или просто родившиеся не в то время и не в том месте на свет животные, были такими ласковыми и хорошими, что готовы подарить свою любовь каждому человеку и Чуя был готов принять ее и отдать свою. Он был терпелив к особо сломленным, к тем животным, что шарахались людей, как от огня, рыча и выпуская когти. Он молча ждал, пока животное перестанет видеть в нем угрозу и тогда обдавал его любовью и лаской. И Осаму всегда особо внимательно наблюдал за тем, как недоверчивое животное подкрадывается к протянутой одноразовой тарелке с кормом, как аккуратно садится рядом, поглядывая на рядом сидящего рыжика и как вздрагивает, когда на его спину опускается рука. Для парня всегда было загадкой, почему же они не убегают, поджав хвост и царапая острыми когтями, а спокойно мурчат под теплыми руками телохранителя. Это поистине удивительно. И Дазаю нравилось это. Чуя был хорошим. Он любил животных и, как бы поздно не было и как бы он не устал, но он пойдет в этот чертов магазин за кормом, лишь бы обласкать брошенного кота у магазина и покормить. Это правда ценные качества для человека в наше время. Осаму улыбается, вспоминая, как однажды на Чую полезло целое полчище котят и как он смеялся, снимая их со своей одежды. В один момент он вздрогнул, чуть было не выронив телефон, когда он завибрировал от входящего звонка. Дазай поспешно принял его, вздыхая и переводя дыхание и только после поднимая трубку. Это была Кое. -Дазай, милый, привет, — Осаму закатил глаза. Ему никогда не нравилась эта женщина, а особенно ее жалкие попытки понравится Дазаю лишь ради приличия и из-за того, что Мори попросил быть с ним помягче. Она не могла быть плохой — она же жена самого Мори Огая. Но факта того, что она ему не нравилась, это не исключало. — Как ты там? Как Чуя? Он уже освоился? —Да, привет, Кое-сан, — наигранно радостно и приторно-сладко отвечает шатен, приподнимаясь на локте и опираясь о подушку за его спиной. –Я в порядке. Чуя тоже. Он уже спокойно ходит по дому, привык и обжился. Все хорошо. — Отлично. Я, надеюсь, ты там не голодаешь? Вроде как Накахара умеет готовить, я уже и не помню наш разговор. В крайнем случае я надеюсь, что вы хотя бы захаживаете в рестораны или кафе, — укоризненно попрекает его Озаки, зная, что подопечный ест очень мало и редко, и то, если не забывает. — Чуя заставляет меня есть. Готовит отменно, кстати, — усмехается Осаму, нехотя соглашаясь с собственными словами. Да, Чуя и правда был не последним человеком в готовке и хорошо разбирался в этом. Бывало, сидя на кухне шатен просто наблюдал, как тот бегает у плиты, как быстро скачет лезвие ножа во время резки и как он, черт возьми, шикарно выглядит. Чаще всего Чуя, как он выражается: «не видит смысла в этом маскараде, тем более в такую жару» и поэтому большую часть дня, пока они сидят дома, он ходит в своей домашней одежде. Как правило это белая майка с красной злой птичкой на груди и бежевые шорты до колена. А когда он стоит у плиты, то на его сосредоточенное лицо и беззвучное шевеление губами и руками можно смотреть вечно. Иногда он причудливо машет руками в воздухе, что-то шепчет себе под нос, вспоминая или обсуждая с самим собой, вроде: «да где, блять, этот ебанный перец! Или лучше без него уже? Может это знак свыше?» И Дазай всегда часами слушал его бормотание и наблюдал за телодвижением, распластавшись по столу и подперев рукой голову. Сначала рыжий ругался на него, чтобы он ушел и не сидел над душой, а потом судя по всему смирился, даже не обращая на него внимания и без стеснения разговаривая с самим собой, иногда дурачась, вроде того, чтобы зажать прядь волос между носом и губой. А почему бы и нет? Только Накахара не узнает, что у Осаму уже телефон умирает от количества таких причудливых фоток. Кхм. — Ох, очень хорошо, — на том конце провода усмехаются. –Я очень удивлена, что ты на него не жалуешься и не прогоняешь, как это бывает обычно. Судя по тому, как ты смотрел на него, то этот мальчишка останется у нас надолго. — Кое-сан! — недовольно тянет шатен, насупив брови и смотря в стену напротив.- Не несите чушь. Никак я на него не смотрел. Как там Мори? Небось, весь в работе, дед чертов. — Да ладно тебе, я же видела, как у тебя глаза блестели и как ты пялился на него, — она хихикает и Осаму закатывает глаза, невольно соглашаясь в мыслях, но на деле решив проигнорировать ее слова. — Мори-сан, на данный момент, спит сладким сном прямо за столом. Но да, ты прав, весь в работе, горе-врач. — В целом, как всегда, — он пожимает плечами, опуская взгляд и царапая ногтем штанину, понимая, что на самом деле ему сейчас до ужаса жарко и он хотел бы как все нормальные люди разодеться в что-то куда более легкое, в отличие от рубашки и штанов, в коих он сейчас сидел. Но, к его огромному сожалению, в доме он не один и такую роскошь себе позволить не в силах. Нет, ему никто не запрещает ходить в тех же шортах и футболке, но самому ему противно каждый раз, проходя мимо зеркала, смотря на себя и замечая раздражающую марлю, что свисает в него словно одна бесконечная белая змея, которая обвивает все его тело. Выходя после душа он накидывал на голову полотенце и опускал ее, не желая даже краем глаза смотреть на свое отражение. На отражение человека, испорченного шрамами. Странгуляционная борозда на шее от петли, израненные им же руки, на правой, рванный шрам от ветки; на груди один большой, наискось идущий ободранный шрам, кажется, когда-то он неудачно пошел поздно ночью домой, он уже и не помнит. В восемнадцать лет такие резкие ночные нападения были уже в порядке вещей. Именно поэтому ему и назначили телохранителя, чтобы с ним не расправились также, как с его отцом. Он поджал губы, вспомнив о нем и почесав веко правого глаза — там тоже был небольшой шрам, но он практически выбелел и исчез. Совсем скоро его вообще не будет видно и только Дазай, Мори и Кое будут знать, что он когда-то там существовал. Каждый шрам всплывал болезненным воспоминаниями в затухшей памяти. Большую часть своей жизни Осаму не помнил, но каждый раз, невольно обращая взор на какой-либо шрам, мозг тут же возводил в голове картинку его получения. Вот, пара вертикальных толстых полос на запястье: он лежал в ванной дядюшки ночью, смотря, как вода стремительно мешается с кровью, как будто под водой слыша, как Мори кричит и просит открыть дверь, как он бездумно сидел и пялился на нее, на уже вломившегося Огая, что рывком вытащил его из ванной, усаживая на пол и опирая на бортик позади него. Шатен очень благодарен, что опекун никогда не поднимал эту тему, что никогда не расспрашивал зачем и почему Дазай это делает. Что просто молча перебинтовывает его руки в первые дни после наложения швов, потому что сам Дазай еще не привык это делать, да и на свежие шрамы самому наматывать марлю было достаточно больно. Рад, что тот молча порой заходил к нему в комнату под покровом ночи, подтягивал одеяло и убирал мешающие волосы, легко прикасаясь рукой к волосам и закрывая открытое окно, уходя и закрыв за собой дверь, прекрасно зная, что подопечный не спал и сейчас натянуто улыбается. Огай не пытался заменить ему отца, как обычно делают другие опекуны со своими чадами, лишь бы их ребеночек не тосковал. Оба знали, что это останется темным следом в памяти и как бы брюнет не старался, но ему не стать Осаму роднее, чем он есть сейчас. И их все устраивало. — Да, пока. Предавай ему привет, — на самом деле Дазай давно потерял нить разговора, услышав только прощание девушки на том проводе, а потом тихие гудки сброшенного вызова. Он вздохнул, переводя взгляд на дверь и как по повелению его взора в нее постучались. Парень тут же негромко сказал, что телохранитель может заходить, потому что никто кроме него это быть не мог. И в комнату с легким скрипом двери заходит Накахара с небольшой тарелкой в руках. Он подходит и ставит ее на тумбочку подле кровати Осаму и тогда он замечает, что там пара шариков шоколадного мороженого. И пока старший пялился на принесенную сладость, рыжий без зазрения совести взял с его пачки на столе пару сигарет и всунул в карман, а одну поджег лежавшей там же зажигалкой, открывая окно и затягиваясь, краем глаза наблюдая, как шатен берëт тарелку в руки. — Выбрось уже свою ленивую задницу на улицу и купи себе сигареты, — беззлобно фыркает Дазай, кладя одну ложку мороженого в рот и морщась от легкого холода. — Бесишь. — Ой, да ладно тебе. Все равно они у тебя больно легкие, — хмыкает Чуя и Дазай наигранно-обиженно отворачивается от него с ложкой во рту, пока рыжий выдыхает крупный клуб дыма. -Если я пойду за сигаретами то, увы, тебе придется поднять свою задницу и пойти со мной. —С чего бы? — он загребает еще одну ложку мороженого, где-то про себя думая, как Накахара прознал его любимый вкус. — Мне запрещается оставлять тебя одного дома. Наверное, будь Кое-сан чуть более настырной, мы бы спали чуть ли не под одним одеялом, — он усмехается и в миг понимает, какую хрень сморозил. —А я не против, — шепчет шатен и Чуя давится дымом, прекрасно расслышав невнятное бормотание рядом сидящего. И оба красные, как помидоры, молниеносно отворачиваются друг от друга, закрывая рты руками и чувствуя, как горят уши. Стыд то какой. Но фраза Осаму о его согласии все же тепло кольнула куда-то в сердце.

***

— Фу, блять, — Дазай закашливается, сгибаясь в три погибели и маша рукой возле своего лица.- Ты как эту хрень куришь? Сдохнуть можно. — Ой, да ну тебя, не дорос до такого, — хихикает Накахара, зажимая в зубах сигарету Винстон Классик, закуривая и выдыхая клуб дыма в воздух, запрокинув голову. — Я вообще-то старше тебя! — рявкает Осаму, вроде как успокоившись, но все еще чувствуя ужасную горечь на языке. Ужасно. И как рыжий и его легкие еще не откинулись от этого дерьма? Хотя, вероятно, он очень близок к этому или по крайней мере на пути. Шатен запускает руки в карманы и зевает, невольно осознавая, что вот-вот превратится в жареную сельдь на столь безжалостном солнце, что печет так, что желание развалится на асфальте и принять смерть от ожогов, кажется, растет все больше. Хотя, это все же не вариант. Перед тем, как умереть и расплавится в лужицу, придется помучатся от ужасной боли и жара. А Дазай ненавидит боль и другие неприятные ощущения, очень умело стараясь избегать их. Болевой порог высокий, но это не повод рисковать, так то лучше уж быть осторожным трусом, чем потом корчиться от боли где-нибудь в палате госпиталя. — Ой-ой-ой, старше он, — цокает языком Чуя, зачесывая мокрые от пота волосы назад и стреляя глазами в сторону подопечного, что выражает все свои муки на бледном красивом лице. — Может зайдем в торговый центр? Там есть кондиционер, а ты готов свалится прямо тут и заживо зажарится на этом солнцепеке, о, придурок, Осаму, мать его, Дазай, что поперся на улицу в максимально закрытой одежде. — Заткнись, — шатен закатывает глаза, но идея зайти в торговый центр, такой прохладный и сейчас немноголюдный, потому что как правило те, что вышли сейчас на улицу, уже давно отошли в мир иной. Должно быть, в рай, ибо ад сейчас на земле и не имеет возможности принимать еще больше людей. Дазай лишь в мыслях украдкой соглашается с заявлением, что он самый настоящий придурок, но, увы, пока что он не готов показать свету свой недуг и терпеть усмешки и шептания за своей спиной больше, чем они уже есть. Осаму умело захватывает Накахару за локоть, уворачиваясь от негодующе летящей в него ладони, что намеривалась прописать пощечину за непрошенные касания, уводя рыжего прямиком в огромное здание. О, да. Дазай еще с полчаса стоит напротив сей прекрасной машины подачи холодного воздуха, раскинув руки в стороны и принимая си Божьи дары, пока Чуя в стороне лишь скептически тушил сигарету о подошву туфель, ожидая, пока он соизволит сдвинутся с места. Накахара по пути уже раз сто проклял ебанную форму, расстегнув пуговицы у воротника уже до ключиц и желая расстегнуть еще, но понимая, что тогда ему точно не избежать странных взглядов прохожих. Солнце, кажется, возненавидело весь людской род, обращая на него столь губительные солнечные лучи, заставляя желать скорой кончины даже тех, кто был уверен во всем великолепии бытия. — Тебе случаем ничего не нужно? — наконец Дазай соизволил сдвинутся с места, оборачиваясь на спутника через плечо. — Мы могли бы немного задержаться тут. — Думаю, можно зайти разве что в книжный, — Накахара пожимает плечами, смотря на носки своей обуви и после собственного ответа прокручивая в голове многочисленные названия книг, которые раньше он никак не мог себе позволить. Осаму кивнул, провожая его до небольшого магазинчика на третьем этаже, невольно заглядываясь на отражение парня в застекленном лифте, замечая немного недовольное выражение его лица в стекле. Да, в такую погоду все сейчас будут ходить с кислыми минами, ничего удивительного. Наконец парень торжественно распахивает двери небольшого книжного, давая Чуе пройти вперед, краем глаза наблюдая за его реакцией. В голубых глазах тут же воспрянуло восхищение и искорки счастья при взгляде на столь величественные книжные стеллажи, заставляя проходить мимо, чуть ли не разинув рот. Он был похож на маленького ребенка, которого впервые привели в огромный магазин игрушек и разрешили взять все, что он только захочет. А Осаму шел за ним по пятам, придурочно улыбаясь и спрятав руки за спину, невольно поглядывая на некоторые пестрые обложки, что цепляли его взгляд. — «Вино из одуванчиков», — рыжий задумчиво вертел одну книжку, останавливаясь у стеллажа с классикой. Он гладил пальцем черную обложку в серии Всемирной литературы, задумчиво закусив губу. Повертел из стороны в сторону, поглядел на обложку, полистал страницы. В голубых глазах читалась та битва между «брать или не брать?» Парень вздохнул, все же не возвращая книгу на полку и проходя дальше. Теперь у него достаточно денег для этого, он может себе это позволить, он заслужил. Дазай лишь хихикнул где-то за его спиной, наблюдая за его внутренней борьбой за эту книгу. — Чу-у-у-я, а мне почитаешь? — рыжий отскочил в сторону и чуть было не вскрикнул от неожиданного бархатного шепота у него над ухом. Кажется, он совсем забыл, что бродит среди книг не один и что за ним бесшумно ступает еще одна до ужаса безмозглая (так пугать!) бинтованная фигура. — Придурок! — Осаму стукнули по голове книжкой, тут же разворачиваясь и топая прочь. Шатен был вынужден потирать ушибленный лоб, наблюдая, как Накахара прячется среди полок, но между книгами все равно видно его раскрасневшееся лицо и насупленные рыжие бровки. «Он – придурок так пугать, — Чуя вздохнул, закусив губу снова и чувствуя, что вот-вот прокусит ее. — Но его шепот пробирает до костей. Слишком, блять, прекрасный придурок, аж убить охота, но жалко!»

***