Наука хранить тепло

...положим, и сумасшедшие тоже едят… Ф. М. Достоевский …Вы были горечью и ложью, А утешеньем – никогда А. А. Ахматова Тяжелая, железная дверь громко хлопнула, провернувшись на несмазанных петлях, и отрезала девушку от внешнего мира. Диана шумно вздохнула и расплылась в блаженной улыбке. Она всегда любила запах сырой пыли, какой бывает в погребах и подвалах. И в некоторых подъездах, на нижних этажах. К счастью, в ее подъезде этот запах был. Но только не на ее этаже. Диана вошла в квартиру, по привычке сбросила сумку на пол, расстегнула пальто и расшнуровала сапоги, при этом собрав в кулак всю силу воли, чтобы не уйти прочь из ненавистной квартиры. Сама квартира была ни в чем не виновата, она была небольшая и недорого обставленная, но уютная. Не виноват был также отец Дианы, единственный помимо своей дочери житель этой маленькой двухкомнатной квартирки в центре города. Дмитрий Константинович был любящим и преданным отцом, уступая в своей отеческой любви разве что папаше Горио. Ненависть же Дианы к этой квартире объяснялась тем, что в ней, как казалось Диане, она жила не одной жизнью. Все ее действия повторялись, словно заезженная пластинка: она ставила книгу в шкаф, и ей чудилось, что она сделала это дважды – сейчас и когда-то давным-давно, может быть, в прошлой жизни. И нет! это не объяснялось тем, что книги в шкаф девушка могла ставить каждый день. Диана могла неожиданно выкрикнуть что-нибудь в окно, и это ощущение неизменно повторялось. Говорить отцу об этих ежесекундных дежавю Диана перестала лет 9–10 назад, спустя год, как они переехали сюда жить. Дмитрий Константинович и так уже смирился с тем фактом, что его дочь, потерявшая память во время пожара, в котором погибла ее мать и после которого, соответственно, резко уменьшенная семья Оплетаевых перебралась на Пушкинскую улицу, в старенький домик на четвертый этаж, весьма странная и необычная личность. – Что-то случилось? – В смысле? – Диана с удивлением взглянула на своего отца, сухопарого человека, которому, благодаря тому, что он совершенно не лысел, да и седеть, кажется, тоже не собирался, едва ли дашь больше сорока, высунувшего свою вихрастую голову из кухни. ¬– Ты как-то невесело выглядишь. – О нет! – девушка рассмеялась, скидывая последний, заляпанный осенней грязью сапог и вешая пальто в шкаф. – Сейчас это точно не про меня. Отец улыбнулся и пошел ставить чайник на плиту: – Я пела на улице. Представляешь! Громко! На меня оборачивались люди и косились как на ненормальную! – Диана фыркнула, вспоминая реакцию умиленной бабульки, которая точно бы стала ей подпевать, если бы знала слова, а также молодой парочки, которая, услышав пение, даже оторвалась друг от друга и проводила Диану изумленными взглядами. – Ну,… со всеми случается… – отец достал из ящика кружки и поставил на стол конфеты. Диана вошла в кухню и с улыбкой сказала: – Пап, ты бы тоже на меня косился. Задрожало старое, тонкое стекло в оконной раме. Снаружи вновь начал накрапывать дождь. А поднявшийся резкий ветер заставлял эти маленькие капельки нестись и громко стучать по окнам. Сев на мягкий стул с высокой спинкой, Диана закуталась в свитер и подтянула ноги поближе. Дмитрий Константинович налил чай в две крупные кружки в цветочек и тоже сел за стол. – Думаешь? – усмехнулся родитель. – Я-то уже давно привык к твоим чудачествам. Диана закрыла глаза и, сделав большой глоток, снова улыбнулась. Чай обжег горло и согрел замёрзшие руки. В то же время выражение ее лица, ее поза сделались напряженными, настороженными. Глубоко вздохнув и сделав над собой невидимое глазу усилие, Диана произнесла: – Ну… как сказать. Я тебе не рассказывала, но, думаю, пора. Знаешь…, – девушка ещё раз глотнула обжигающий чай, собираясь с мыслями. – Я разговариваю сама с собой. То есть не сама с собой, конечно, – поправилась Диана, увидев, как её отец поперхнулся чаем, – с человеком… вроде бы. – чуть подумав, добавила она. – Но остальным кажется, что рядом никого нет. Ты понимаешь, о чем я? Дмитрий Константинович, прищурившись и поджав губы, внимательно посмотрел на свою дочь. – Милая моя, – мягко сказал он, положив свою большую, мозолистую ладонь на маленькую ручку своей дочери, – я тебя понимаю, но, видишь ли,… – тут он на секунду замолчал, подбирая слова и поглаживая большим пальцем мягкую ладошку, – думаю, тебе не стоит общаться с этим человеком в присутствии других людей. Договорились? Дмитрий Константинович заговорщицки улыбнулся. Не обращая внимания на псевдошутливый тон отца, Диана молча допила остывший чай. Затем она тихо произнесла: – Думаешь, я не понимаю? Думаешь, не знаю, что это не нормально? – Диана нахмурилась, когда увидела, что на лице Дмитрия Константиновича появились морщины, показывающие, как он огорчен, но продолжила. – Думаешь, я не вижу, как на меня смотрят люди? – девушка начала злиться. – Мне это самой не нравится! Но что я могу поделать? Это даже не шизофрения, папа! Правда! Это что-то другое! Совсем другое! Глубоко дыша, Диана встала. Её сердитый взгляд остановился на лице отца. Дмитрий Константинович остался спокоен, лишь взгляд выразил полную покорность судьбе и морщины на лбу врезались глубже. Его дочь лихорадочно взлохматила копну кудряшек на своей голове и вылетела из кухни. Дмитрий Константинович остался сидеть на своём месте, не изменив даже положения рук. Просто сидел, с обреченностью глядя в стену, периодически поднося к губам кружку чая. Он поверил своей дочери. Безоговорочно поверил. Да и как было не поверить, когда судьба уже сводила его с подобными событиями. Дмитрий Константинович нахмурил свои кустистые брови, вспоминая разговор с женой десятилетней давности: – Дима! – кричала Настя, разрумянившись еще больше, чем обычно. Муж мысленно улыбнулся, такая она нравится ему еще больше. Хотя больше, кажется, уже некуда. – Эта девушка – ангел! Ты представляешь? Дима! Она сказала, что она ангел! – жена возмущенно уперла полные белые руки в пышные бедра. – Она сказала, что если мы не уедем отсюда куда подальше, то нас подчистят. – Анастасия Михайловна возмущенно фыркнула, раздувая тонкие ноздри. – Ну что за бред, Настюш? – усмехнулся Дмитрий Константинович и успокаивающе погладил жену по плечу. – Вот я ей и говорю, что бред! Я сказала, что мы никуда не уедем! Мишка же только в школу собрался! А она! Она, знаешь, что? – Ну что? – мужчина решил переждать истерику жены, а потом как-нибудь ненароком сходить с ней к психологу. – Сказала, что нас Динка убьет! – воскликнула Анастасия Михайловна и грозно опустилась на диван рядом с мужем. «Или сразу к психиатру». – подумал про себя Дмитрий Константинович. – Я ее тут же выпроводила. – кивнула Анастасия Михайловна с довольным видом. Сейчас, вспоминая тот далекий разговор, Дмитрий Константинович понимал, что его жена говорила правду, а не находилась под впечатлением от многочисленных сериалов. Хотя в то, что их убила Диана, он не верил до сих пор. Он и ее-то саму еле-еле спас, из огня вынес. Да и любила Дианочка и суетливую мать, и брата, о существовании которого даже не помнит, больше жизни, как он сейчас любит саму Диану. Однако в существование этих ангелов он поверил. И понял, что от их существования ничего хорошего ждать не приходится. «Должно быть, это очень весело, – неожиданно подумал Дмитрий Константинович, – смотреть на всё это сверху и манипулировать нами по своему желанию.… Да, очень весело». * * * Девушка бессильно опустилась на кровать и закрыла глаза. Будто по чьему-то неслышному зову в ее сознание внеслись в беспорядке образы, смутно повествующие о том, чего Диана не понимала. Да и не хотела понимать. Постепенно круговерть мыслей и разнообразных видений погрузили Диану в сон. Она откинулась на спину, раскинув руки и разметав волосы по подушке. Ресницы последний раз задрожали и испуганно замерли. * * * Мигнув на прощание тёплым розовым лучом, солнце опустилось где-то за горизонтом, укрывшись за согретыми водами океана. Или, возможно, моря, чьи волны пенились и с шумом разбивались о скалы. Соленый, влажный воздух щекотал ноздри, запечатлевал на губах белую пленку соли и заставлял слезиться глаза. Отчего-то очень хотелось разбежаться и птицей улететь в эту бездонную пучину. Почувствовать, как воды сомкнутся над головой и свет, струящийся откуда-то сверху, перестанет озарять всё видимое пространство. Водные толщи сожмут тело, заставляя вены учащенно пульсировать под кожей, сердце нервно биться, а лёгкие судорожно сжиматься в ожидании спасительного глотка воздуха.… А ещё очень хотелось жить. Жить так, как не жил никто другой, жить так, как никто другой жить не будет. Вечность вдыхать этот солоноватый запах морского бриза, нежиться под лучами заходящего солнца, греясь на ещё теплых камнях, мечтая разбежаться и птицей улететь… Но трудно представить вечность рая, когда не знаешь, что такое миг наслаждения. Он знал. И просто стоял на краю скалы. Ждал. Совсем еще ребенок, юный, чистый, безгрешный, любящий. Он счастливо улыбался, стоя недвижимо, словно статуя, на краю обрыва, где теплый, едва ощутимый ветерок колыхал его светлые кудрявые пряди. Словно повинуясь терпеливому взгляду его блестящих зеленых глаз, из пучины вод, по волнам взошла девушка, сияющая еле различимым грешным очарованием всем своим существом. Подойдя к мальчику, она рухнула перед ним на колени, не щадя истертой временем тоги. Она была такой прекрасной. Мальчик восторженно смотрел на нее, не смея оторвать взгляда. Она была такой жалкой. Мальчик расстроенно глядел на нее, понимая, что от него она жаждет пощады…или смерти. Он подошел к девушке и коснулся своей маленькой ручкой её щеки, заставляя поднять голову. Глаза, обращенные к нему, обреченно горели в наступающем сумраке. Мальчик потянул девушку за руку, заставив её встать. Она поднялась и, не отряхивая грязи с подола своего одеяния, оттолкнув руку ребенка, отошла на шаг. На лице мальчика проступило удивление. Он сделал робкую попытку ещё раз улыбнуться, но наткнувшись на холодные, убитые глаза, попятился. «За что?» – тихо и удивленно спросил он. У нее не было ответа. Черное, яростное пламя, играющее в глазах, больше ей не принадлежащих, перекинулось на мальчика. Не отрываясь, девушка смотрела, как огонь разъедает плоть ребенка, как морщится и лопается нежная белая кожа, как истлевают светлые волосы и редкие брови, как чернеют и трескаются искривленные от боли губы. Жар поднимался всё выше и выше в небо, сливаясь с черными тучами… * * * Резко распахнув глаза, Диана вскочила с кровати. По ее напряженной спине под свитером медленно стекал пот. Эти пугающие, страшащие ее видения преследуют девушку уже полгода. Страшащие своей безумной правдивостью и реальностью, будто она уже переживала нечто подобное, хотя могла, нисколько не кривя душой, сотни раз поклясться, что на этом обрыве в жизни не была и сгорающий мальчик ей не знаком. Но, памятуя о своих проблемах с памятью, девушка решила поговорить с единственным человеком, знающим ее всю жизнь. – Опять. – прошептала она, сипло откашлялась и медленно, с усилием переставляя, будто одеревеневшие от пережитого во сне ужаса, ноги, пошла к двери, ведущей из её комнаты. В коридоре вкусно пахло тушеными овощами. Как и следовало ожидать, отец был на кухне, готовил ужин. Диана села на ближайшую табуретку и, прислонившись к стене, вздохнула. – Слушай, па… мне один сон снится…уже долгое время один и тот же. Диана замолчала и посмотрела на отца. Дмитрий Константинович продолжал суетиться по кухне, ловко орудуя ножами и кастрюлями и не подавая вида, что слушает свою дочь. Однако Диана знала, что он весь во внимании. – Сны ведь не снятся несколько раз подряд просто так. Как думаешь? – о том, что «несколько раз подряд» – это каждая ночь в течение полугода, девушка предпочла умолчать. – Что за сон? – Дмитрий Константинович повернулся к дочке и облокотился о холодильник, скрестив жилистые руки на широкой груди и приготовившись слушать. Диана замялась на мгновение. Она вдруг подумала, что беспокоить отца какими-то кошмарами – просто глупо, ведь она не маленькая девочка. С другой стороны, если она расскажет, как сильно они ее тревожат, то Дмитрий Константинович разволнуется пуще дочери. Но решив, что поддержка и возможность хоть каких-то объяснений ей сейчас необходимы, она стала тихо рассказывать: – Я выхожу из моря к ребёнку, – начала Диана, – к мальчику. Я вроде как виновата перед ним, – девушка нахмурилась и закусила нижнюю губу, – не знаю, правда, за что, но я чувствую вину. Причем такую, что простого слова «извини» будет мало, чтобы её окупить. Но… – Диана судорожно вздохнула, – он меня прощает. А потом умирает. – девушка сглотнула уже давно стоявший в горле комок и едва ли не выкрикнула. – Он умирает! И, – Диана виновато посмотрела на внимательно слушающего отца, – убиваю его я. Дмитрий Константинович отключил плиту и сел рядом с дочерью. В его грудь уткнулась то и дело всхлипывающая голова, сплошь покрытая каштановыми кудряшками. Вскоре его свитер промок от слёз, а сам он перестал соображать, что именно говорит – слова утешения сплелись в единый, однообразный комок. Всё ещё бессвязно что-то лепеча о мальчике, о море, о своей вине, Диана вышла. Дмитрий Константинович в этот момент старательно пытался выкинуть из своей головы фразу «убиваю его я». Нет. Он в это не верит. И никогда не поверит. Никогда… Мужчина плотно сжал челюсти и руки в кулаки так, что костяшки на них побелели. Вернувшись через некоторое время, уже спокойная и умытая, Диана спросила: – Что со мной? Пап, я не знаю что делать. Хочу понять, что происходит, но не могу. Не получается. И никто не хочет объяснять. Дмитрий Константинович удрученно и порывисто вздохнул. Спрашивать, кого она имеет в виду под «никто» он не осмелился. Так как он и так прекрасно знал ответ на этот вопрос. Ангелы. Кто же еще, как не доморощенные ангелы? Диана продолжала стоять в дверном проёме, глядя на отца. Белки ее глаз покраснели, под ее вспухшими от слез веками лежала растёкшаяся и не смытая до конца тушь. Рукава полинялого свитера были небрежно подтянуты на скорую руку, но всё равно мокры, так яростно девушка сгоняла с себя тяжесть минувшего сна. Она смотрела на своего отца, и во взгляде её не читалось ничего, кроме ожидания ответа. И не важно, каким он будет, лишь бы скорее. – Может, ты присядешь? Нет? Ну ладно. Дмитрий Константинович решил, что его дочь уже достаточно взрослая и сообразительная девушка, и тем более он не имеет права скрывать от нее то, что она, так или иначе, узнает со временем. Конечно, это может никак не повлиять на ее кошмары, но, по крайней мере, прояснит некоторые ее…странности. Диана всё же села и повторила свой вопрос: – Пап, как ты думаешь, почему мне снится один и тот же сон? Этот сон… С минуту Дмитрий Константинович молчал, собираясь с духом, а затем произнёс: – Может быть,… у меня есть одно предположение, но оно.… Только выслушай меня, молча. – получив утвердительный кивок в знак согласия, он продолжил, – Ты…небольшая предыстория – ты маленькая еще была, года четыре, наверное. Такой смешной была, симпатичной. Ну, ты у меня и сейчас красавица, а тогда вообще принцесса. Не надо, не перебивай меня, – бросил Дмитрий Константинович, увидев нахмуренное лицо дочери, – Постараюсь больше не отвлекаться…вот…Мы с Настей решили, что тебе скучно расти одной будет, и твоя мама родила сына, Мишку. Да…у тебя брат был. Бойкий пацан, – Дмитрий Константинович улыбнулся, но сразу помрачнел, – Вот мы вчетвером и жили. А мама твоя тоже, – он многозначительно посмотрел на Диану, – Иногда такое выдавала. Как-то раз сказала мне, что и ты сегодня, что разговаривала с какими-то людьми, видеть которых не может никто. Я, конечно, не поверил, думал, шутит, – он хмыкнул, – У нее чувство юмора было особенное, редко можно было понять, серьёзно говорит она или нет. А потом она…, – почувствовав, что отцу тяжело даются эти слова, Диана взяла его руку в свою и ободряюще сжала, –вроде как прощаться стала. Я совсем понимать её перестал. Говорила, что может случится что-то, а сама не делала ничего. А я внимание уже не обращал совсем на эти её штучки. Не верил, конечно. А потом это…ты чуть не погибла, Настя с Мишкой сгорели,… – Диана вздохнула, – тебя-то я вытащить успел, но что-то там случилось, врачи сказали, на нервной почве повредилось у тебя что-то. Сказали, с памятью проблемы будут. И правда, ты забыла почти всё, если не всё… – Вот как… Диана достала из вазы конфету и забросила её в рот. Но сил разжевать сладкое у нее не было. Конфета медленно таяла, заполняя рот слюной со вкусом шоколада. – Это,… – девушка нервно сглотнула, – ты считаешь, это воспоминания возвращаются? В таком виде? – Всё может быть, дорогая, всё может быть. Дмитрий Константинович обнял дочь и вышел. Ему пора было идти спать и смотреть собственные кошмары, о которых она никогда не узнает. Диана осталась сидеть в кухне одна. Капли дождя мелкой дробью стучались в окно. Ветер бил в стекло, заставляя его дрожать, проникал в мелкие щели и свистел, как шарик, из которого выпускают воздух. Диана молчала, раскачиваясь на табуретке из стороны в сторону, оставляя вмятины на стареньком линолеуме. Так же молча, она надела пальто, сапоги и вышла из квартиры. Отец не окликнул её, не выскочил следом. Чему Диана была рада. Она шла по темной, мокрой улице с непокрытой головой. Волосы успели намокнуть под дождем и повиснуть прямыми, тонкими сосульками. Диана не обращала на эти мелкие неприятности никакого внимания. Она шагала, почти бежала с нездоровой устремленностью, сердито поджав губы и почти не размахивая руками. Словно, боясь, что эти бессмысленные махи могут остановить её. Но в тот момент заставить её затормозить не смогло бы даже солнце, взошедшее посреди ночи. – Куда ты? – спросил он. – Ты знаешь. * * * – Ты этого хотела? Оказаться на кладбище ночью? – Да. Именно этого я и хотела. Доволен? – Глупышка, – тихо, так, чтобы Диана не услышала, пробормотал он. Он устало и недоверчиво смотрел на девушку с мокрыми, обвисшими волосами, с красными от слез глазами, это было заметно даже в тусклом свете фонарей. Смотрел, как неуверенно шевелятся её замёрзшие губы, как хлюпает нос, который она ежесекундно трет, как будто это бессмысленное действие успокаивает ее. Он смотрел на несчастную девушку, избитую потрясением. Смотрел с жалостью в сердце, потому что был вынужден её добить. – Знаешь,… – начала девушка, но голос предательски дрогнул, – ты ведь знаешь, да? Ты говорил и с ней тоже? – спросила Диана, глядя на могилу своей матери. – Нет, с ней нет. Она ещё раз хлюпнула носом. – Но ты ведь знал её? Он взглянул в её глаза и почувствовал боль, такую сильную, что она переставала быть просто болью, такую неистовую, что балансировала на грани безумства. – Знал. – смысла лгать не было. – Почему ты не сказал мне об этом? – Я не имел права. – Права? Какого права? – она яростно отвернулась, – Как ты мог скрывать от меня, что у меня был брат? Что моя мать была такая же, как я? – Она не была такой же, как ты, – перебил ее он. – Но ведь кто-то из ваших с ней говорил! – На то были причины, – он почему-то опустил взгляд. – Все равно! – выплюнула девушка, – Как ты мог это скрывать? Ты…! – Дин… Диана… Девушка пошла прочь. Дойдя до полосы деревьев, ограждающих кладбище от скопления жилых домов, она обернулась и облокотилась о ближайший шершавый ствол, попыталась, держась за него, выдернуть ноги из топкой грязи, но лишь увязла в ней еще сильнее. Он упрямо шел следом. Силуэт Дианы сливался с чёрными тенями деревьев и если бы не жалкий свет кладбищенских светильников, отраженный миллионами падающих с неба капель, фигура Дианы сделалась бы невидимой. Изредка сквозь обрывки туч проглядывала луна, но такая хилая и безжизненная, что ни один волк из жалости не стал бы поднимать на нее голос. То светоподобное явление, которое она испускала, как испускает умирающий последний вздох, едва освещало контуры надгробных плит, крестов, грязь, всё это окружавшую. Мысли девушки рассеянно потекли в другую сторону. Мертвая мать. И брат. Оказывается, у нее был брат. Теперь тоже мертвый. Кладбище, пусть, что ночное, но привлекательное. Ночное даже лучше. Чем привлекательное? Диана задумчиво нахмурила рыжие брови. Своей таинственностью, величественностью, властностью и осознанием…осознанием того, что, сколько ни бегай люди, всё равно, рано или поздно, они придут туда. Сами или с помощью других, но это необратимо. Если бы только здесь не было пролито столько слёз. Если бы только здесь не было выкрикнуто столько проклятий… И девушка, недвижно стоящая, взирающая на всё с тоской и усталостью, как королева подземного мира. Такая же холодная и безжизненно прекрасная. Очарование длилось недолго. Диана промокла и стала ежиться от холода. Продрогнув окончательно, она с шумом высморкалась. Теперь на королеву она совсем не походила. Человек, ее сопровождающий, стоящий сейчас неподалеку и непонятно почему сухой в такую погоду, насмешливо и в то же время умилительно улыбнулся. Он был совсем не яркий, не запоминающийся, на такого не обратишь внимания в толпе, не запомнишь его лица, если случайно столкнешься на улице. Совсем обычный. Она его тоже не замечала. Да тех пор, пока не осознала, что не может больше этого делать. И не хочет. Что с ним не так одиноко, что с ним тепло, что он нужен. – Ты заболеешь, – он подошел ближе. – Ну и пусть! – капризно ответила Диана и поежилась от холода. – Это глупо, – ее спутник был терпелив. – Да. Тупо и нелепо. – Ты ведешь себя странно. – Да неужели? – Диана улыбнулась так широко, что ему стало не по себе. Видеть такую весёлую улыбку на лице человека, стоящего ночью в проливной дождь на кладбище, было неприятно даже ему. – А не кажется ли тебе, что разговаривать с тобой – это уже странно? Он усмехнулся. – Я не знаю! – Диана резко двинулась с места, он пошел за ней, – Это ведь ненормально, да? Почему другие не такие как я, как мама? Стоп! – Диана остановилась и запустила руку в свои спутанные, мокрые волосы и заметалась по кладбищу, – Где же его могила? Мамина есть, а где его? Девушка перебегала от одной могилы к другой, осматривала каждое надгробие, внимательно читала каждую надпись. Всё время морщила вздернутый в веснушках нос и озабоченно покусывала нижнюю губу. В конце концов, она обернулась к своему спутнику и злым шепотом спросила: – Почему она ничего не сделала тогда? Папа же сказал, что она знала о том, что будет.…Почему она позволила себе умереть? Зачем? – в последнем вопросе прозвучало искреннее непонимание и детская обида на мать, оставившую собственную дочь тогда, когда она больше всего в ней нуждалась. И она дальше, с шумом вырывая грязные сапоги из размокшей земли, побрела искать могилу незнакомого ей брата. Он не ответил. Споткнувшись о некстати покосившийся от сильного дождя, старый деревянный крест, Диана упала лицом на чью-то покрытую мокрой травой могилу. После краткого приступа истерики сил у Дианы не осталось, поэтому она не сделала ни малейшей попытки подняться, лишь перевернулась на спину и осталась лежать. Он не предложил ей помочь. Только сел рядом и убрал прилипшую травинку с её лица. Диана устремила взгляд в небо, такое же предгрозовое и мрачное, как её настроение. – Пойдем домой. Он сказал это голосом заботливого родителя, который увидел, что его чадо разодрало коленку о зернистый асфальт. – Йен,… – шепнула Диана, – ответь мне, пожалуйста. – Только давай уйдем отсюда, – он встал и с легкой улыбкой протянул девушке руку. – Здесь ответь! Сейчас! Как пощечина резанули его эти слова, грубые, произнесенные голосом, срывающимся в крик, прозвучавшие как приказ. Диана резко села и хлопнула по грязи, требуя немедленного ответа, разбрызгав её ещё больше. И усилия дождя, старательно смывавшего землю с девушки, оказались напрасными. Да. Она знала, он ангел. Ее ангел. Самый добрый и самый понимающий. Но что она знала об ангелах? Могла ли она предположить, что ангелы тоже могут испытывать какие-либо чувства, кроме желания помогать людям? Могла ли она знать, что может чувствовать ангел, вынужденный сделать больно своему подопечному? Он посмотрел на неё холодным и в то же время необъяснимо жалостливым взглядом. Губы его сжались в прямую линию, а подбородок выдвинулся вперёд. – Ответа значит хочешь? Да? – вызывающе спросил он. Диана молчала и напряженно наблюдала за Йеном, сидя в грязи под проливным дождем. Она уже хотела крикнуть «Нет! Не хочу!», хотела остановить его. Но было поздно. – Отвечаю! – в глазах ангела промелькнула боль, – Их ты убила! Это ты хотела услышать? Это? – Диана опустила голову, не сумев выдержать пронзительный взгляд своего хранителя, – А ведь её предупреждали, говорили ей, а она слушать никого не хотела – дура! Тебя любила! Йен замолчал и попытался отдышаться. Стало тихо. Диана сидела, переваривая полученную информацию. Как ни странно, она осталась совершенно спокойной, ни одной слезинки из её глаз не вытекло, ни одного всхлипа она не издала, даже удивленного. А вопросы, готовые было сорваться с её губ, исчезли в одно мгновение. Дождь, казалось, почувствовал что-то и стал накрапывать медленнее, создавая меньше шума. Тихо. Никто не считал прошедшее после роковых слов время, и неизвестно, сколько миллиардов капель успело упасть на застывшие могилы. Диана встала. Не оглянулась на Йена. Ничего не сказала. И даже не отряхнулась. Как была мокрая, с комочками грязи, прилипших к новенькому пальто, ушла, всё время спотыкаясь и увязая в раскисшей земле. Он остался стоять. Сделав то, что следовало, он не чувствовал облегчения. Наоборот, он корил себя за то, что дал волю чувствам и рассказал всё девушке так жестоко, без объяснений, без утешений. Он расстроился настолько, что не сразу заметил, как по лицу стекает капля, коснувшаяся его первой за этот ливень.