Наука хранить тепло

…И умирать в сознанье горделивом, Что жертв своих не ведаешь числа, Что никого не сделала счастливым, Но незабвенною для всех была. А. А. Ахматова Йен шел по уже хорошо известным лестницам и коридорам бесконечного здания. Шел и думал. Шел и боялся. Впервые в своей загробной жизни ангел чего-то боялся. Ангел бешено, безумно, неистово, до дрожи в пальцах боялся того, что задумала Диана. Боялся того, что согласился ей помочь. Боялся, что лишь спасением Анастасии Михайловны и Миши дело не ограничится. Он до отвращения к себе этого боялся, так как никогда, даже будучи человеком, не считал себя трусом. Но вся эта идея – ход против Плана Творца, ход против самого Творца. И ангел боялся. Но если раньше он просто боялся, бездумно, инстинктивно, не находя себя оправдания, то теперь он задумался. Йен вспоминал слова Дианы о том, что ее родные живые, счастливые и любят ее, и теперь он видел, что они, действительно Живые, счастливые и очень сильные души. Их не нужно запирать в клетках! Им нужно жить. Им нужно дать шанс жить. Почему Творец, который сам же их и создал, так жестоко их угнетает? Ведь они не злые, они не грешники. Их не за что наказывать. Хотя… неужели за их силу? Почему? Йен задавался вопросами, не находил на них ответа и наполнялся все большей решимостью помочь Диане в осуществлении ее задумки, чего бы это не стоило. А стоить будет многого – в этом ангел был убежден. От собственных мыслей, от собственной дерзости его колотило, но он старался не подавать вида, что чем-то обеспокоен. Кристина шла рядом с Йеном и сначала пыталась что-то ему говорить, но вскоре поняла, что ее не слушают, и стала идти молча, лишь время от времени увеличивая шаг. И вот снова знакомая безликая дверь, куда Йен пришел то ли по наитию, то ли по просьбе Кристины, которая не хотела идти сама. Йен уже сам не помнил, почему он вошел в нее вслед за подругой и сел в мягкое кресло по соседству с ней, и смотрит на толстенького, вечно суетящегося, лысеющего человечка, чья плешь покрыта мелким бисером пота, чьи полные щеки блестят от жира, чей острый нос вечно морщится, будто где-то рядом лежит тухлое яйцо, и чьи тонкие, извилистые губы все время растягиваются в кривоватой улыбке, выставляя на показ острые, неровные, наезжающие один на другой, желтоватые зубы. И зачем он слушает рассказ Кристины о том, что женщина и ребенок отказались от их условий. И для чего он слушает довольный ответ этого человечка о том, что раз так, то послезавтра Чистильщик все расставит по своим местам, то есть, убьёт их, а уж мы позаботимся о том, чтобы их души оказались в надлежащем им месте. Стоп! Послезавтра! «Так скоро», – подумал Йен и перевел взгляд на человечка, который говорил об этом с видом давно свыкшегося и даже удовлетворенного сложившимся укладом человека. Если бы душам было известно такое чувство, как тошнота, Йена бы непременно затошнило. Он посмотрел на Кристину, которая покорно кивнула и, довольная тем, что правильно и хорошо выполнила свое дело, встала с кресла и собралась уходить. Йен встал следом, но человечек, махнув толстой ручкой, попросил его задержаться. Кристина подмигнула другу и выскользнула из кабинета. Ангел сел обратно в кресло и внимательно посмотрел на человечка, который, сидя напротив, через стол, таким же внимательным взглядом смотрел на него. – Хочу с тобой поговорить об Обреченной Душе № 185, – начал человечек. – Я знаю, Кристина свалила заботу о ней на тебя… Йен, соглашаясь, кивнул. – В нее вселен отличный Чистильщик, Йен, – хмуро сказал человечек, потрясая толстыми подбородками. – Лучший из всех! Так что приглядывай за ней до Перерождения, чтобы она глупостей не наделала. Ангел непонимающе посмотрел на своего босса, старательно пряча испуг и самое страшное – понимание того, о чем идет речь. – Ее хранитель не зря ее в это время отправил. Он решил использовать шанс… – он нахмурился еще больше, – а девчонка собирается сделать что-то, что я прочитать не могу. – У Обреченных есть хранители? – изумился Йен этому факту даже больше, чем тому, что этот пузатый человечек что-то не может прочитать. – Есть, – кивнул тот, сплюснув свои подбородки, – хранителями Обреченных назначают души, которые они предали. – Но почему же они тогда не воссоединяются? – выдохнул ангел. – Да потому, что один – из плоти и крови, а другой – дух, – раздраженно пробасил человечек, – Чего же непонятного? – А после смерти Обреченного? – не отставал Йен. – После смерти Обреченные сразу на Перерождение идут, – недовольно буркнул человечек, начиная сердиться от того, что разговор пошел не в то русло, – В общем, следи, чтобы она чего не натворила. Нам ее душа еще пригодится. Йен растерянно кивнул и вышел из кабинета. Но, не успев еще закрыть дверь, он услышал, как тихо бормочет человечек, лихо совмещая удивление с восторгом: – Вот же странная парочка! Нет, что бы понять, что раз упустил свой шанс, вернуть его уже нельзя. Так нет же,… пытаются! Сотни раз по одному и тому же кругу ходить будут. А мне разгребать… Он бормотал еще что-то, но Йен плотнее захлопнул дверь. «Ее хранитель отправил в прошлое, надеясь, что она его тут найдет, – думал Йен по дороге в комнату к ОД № 185. – Наверное, он хотел, чтобы у них было время до ее перерождения. Но теперь-то все бессмысленно, – от неожиданной мысли, он чуть не подскочил, – ее душу сотрут. А знает ли она, чего хотел ее хранитель? И интересно, кто был ее хранителем…» Йен миновал пару лестничных пролетов и повернул направо, в сторону, ведущую к Диане. «Если она не знает, что ее хранитель – ее половинка, то не буду ей говорить, – твердо решил ангел, – а то начнет метаться между своей душой и душами родных. Не сможет сделать выбор и будет корить себя всю оставшуюся вечность. А если знает…, – Йен, задумавшись, остановился, – если знает, значит, выбор уже сделан. Это ее выбор. Так тому и быть». Ангел кивнул собственным мыслям и подумал, что Диана, хоть и Обреченная, но очень сильная душа. И эти мысли только еще больше укрепили его решимость помочь девушке. И уж конечно, размышляя о трудном выборе Дианы между собственной половинкой и душами мамы и брата, Йен не думал о том, что, найдя свою половинку, Диана навсегда исчезнет из его жизни. А если и думал, то так незаметно и незначительно, что сам не обращал на эти эгоистичные мысли внимания. Наконец, он добрался до своей цели и постучал в белую с облезшей в некоторых местах краской дверь. Через секунду в проеме показалась кудрявая голова Обреченной Души № 185. Спустя некоторое время, рассказав Диане о разговоре с человечком, опустив некоторые детали, касающиеся ее хранителя, Йен, развалившись на кровати девушки, закинув ноги на спинку этой самой кровати и устроив из подушки нечто, напоминающее лежачее кресло, наблюдал, как Обреченная ходит взад-вперед по маленькой комнате, натыкаясь то на стул, то на подоконник, то в обратном порядке, и бормочет, словно заклинание: – Послезавтра, послезавтра, послезавтра… Послезавтра! Так скоро, так скоро… Йен! Так скоро! Точно послезавтра? Ангел в очередной раз подтвердил, что да, послезавтра, и уставился в потолок. Мельтешения Дианы уже начали его утомлять. – Послезавтра! – последний раз выдохнула девушка и без сил опустилась на попавшийся под ноги стул. Йен покачал головой и потянулся, отчего его полинялый свитер задрался, обнажая плоский, твердый живот. Ангел одернул одежду и сказал: – Но ты же уже все решила. – Конечно, решила, – возмутилась девушка, но тут же как-то поникла, – просто так скоро… послезавтра, – снова повторила она проклятое слово, – и меня не будет. Плюх! И не будет! Ты представляешь? Йен предпочел не отвечать на вопрос. Слишком хорошо он представлял, что ее не будет. Не будет этой, ставшей уже такой родной и близкой, души. Ее не будет. – Йен, – позвала девушка, – а как ты думаешь, это того стоит? То есть, конечно, стоит! Я за маму и брата не только душой, всем готова пожертвовать… – Ты и так вечностью жертвуешь, – перебил ее ангел, – больше нечем. – Ну да, – Диана нахмурила густые рыжие брови, встала со стула и вновь заходила по комнате, заставляя Йена закатить глаза, – но я имею в виду, ни мало ли… Нет, конечно, не мало! То есть… не много ли я…нет! не так! Диана чуть не завопила от злости на себя от того, что не может правильно сформулировать свои мысли и преподнести Йену свою идею так, чтобы он согласился. Она топнула ногой и села на несчастный стул. – Говори прямо, – сказал Йен, уставший от пустого набора слов, которые неизменно злили Обреченную, – чего ты хочешь? Диана с опаской взглянула на ангела и что-то тихо и невнятно пробормотала. – Чего? Все так же глядя исподлобья, Диана пробормотала это что-то чуть громче, но все так же невнятно. – Да говори ты нормально! – рассердился ангел. – Я хочу вытащить из клеток и остальные души! – чуть не завопила девушка, зачем-то подскочив со стула. Йен хмуро покосился на нее. Весь его насупившийся вид говорил «Я знал, что в твою лохматую рыжую голову взбредет нечто подобное». Повисло молчание. Диана, наконец высказавшая то, что уже долго не давало ей покоя, тяжело дышала, ее глаза лихорадочно горели в предвкушении чего-то опасного, но, без сомнений, великого, ладони вспотели от волнения, губы раскрывались в немой попытке сказать что-то еще, но ею все и так уже было сказано. Очередь оставалась за Йеном. Ангел лежал на кровати, нахохлившийся, словно воробей после купания, от не то что бы неожиданных (как раз нечто подобное ангел смутно предчувствовал, но надеялся, что эти предчувствия себя не оправдают), а скорее от слишком дерзких и вызывающих слов. Обреченная ясно понимает, что одной ей никак не справиться, и просит его помощи еще и в этом деле. Но если со спасением ее мамы и брата он почти ничем не рискует, то освобождая все души разом, он не просто рискует, он жертвует собой в той же степени, что и Диана. И она просит его пойти на эту жертву. Пусть неосознанно. Пусть она не знает, чем ему это грозит, но все же просит. И что делать ему? Что? Но он ведь уже все решил, не так ли? – И как ты предлагаешь это сделать? – спросил он, стараясь придать голосу как можно больше сарказма. – Я уже все продумала! – воскликнула девушка, даже не пытаясь сдерживать свое ликование. Она подбежала к кровати и запрыгнула на нее, подмяв под себя ноги, сев лицом к развалившемуся ангелу. – Я вместо мамы и брата убиваю себя, – она зажала один палец на вытянутой перед лицом Йена ладошке. – Ты ловишь меня в той комнатке, куда я попаду после смерти, – она зажала второй. – Потом ты переносишь нас туда, где сидят эти души, – Диана поежилась при воспоминании, но зажала третий палец, – потом ты открываешь оттуда такой же проход, какой сделал тому странному типу с топором в голове… ну, где Перерождение проходят, – Йен кивнул, показывая, что понимает. Диана зажала четвертый палец, – а потом мы открываем клетки и… Бах! Все свободны! Рука девушки сжалась в победный кулак, а лицо расплылось в такой счастливой и уверенной улыбке, что Йен не нашел в себе сил сказать, насколько по-детски наивен и практически неисполним ее план. Он умолчал о том, что те души, просидев в клетках много веков, стали настолько обозленными на весь мир и на Чистильщиков, заточавших их туда, в особенности, что они просто растерзают несчастную, как только клетки откроются. Не стал он говорить и о том, что после смерти она почти наверняка попадет прямо в жирные, маленькие руки того толстого человечка с детскими глазами, который с совсем не детской жестокостью сотрет ее душу из Мира. Он не стал этого говорить. Он сделает все, что в его силах, чтобы ей помочь. Йен насмешливо фыркнул и скинул Диану с ее же кровати. Девушка, смешно раскорячившись на полу, чертыхаясь, обещала устроить ангелу долгую и мучительную смерть. – Я уже умер, глупая, – рассмеялся Йен. В ответ его вежливо попросили заткнуться. Йен захохотал еще громче. Диана, вскарабкавшись обратно на кровать, к нему присоединилась. Но потом вдруг ее лицо приняло огорченное, едва ли не жалостливое выражение. Глаза предательски защипало. – Полтора дня, Йен, – прошептала она, – всего лишь полтора дня и всё. И все эти полтора дня мы будем думать лишь о приближающемся стирании и ждать? Диана говорила «мы». Но говорила она так не потому, что наверняка знала, что и Йена ждет та же участь, а потому, что так ей было легче, проще воспринимать приближающееся небытие. – Хочешь на море? – не подумав, ляпнул Йен первое, что пришло ему в голову, лишь бы отвлечь ОД № 185 от мрачных мыслей. – Нет, на море не хочу, – скривилась Диана, вспоминая свои кошмары и злосчастный обрыв посреди океана, в котором завершилась ее прежняя жизнь. – А куда хочешь? – улыбнулся ангел. – Куда-нибудь в горы, – мечтательно закатила глаза девушка, – или в лес, или куда-нибудь, где поля, поля, а посредине – большое дерево и тень от него, и чтобы овцы паслись, – Диана задорно улыбнулась, вспоминая свой «сон», а Йен как-то подозрительно посмотрел на девушку и задумчиво сдвинул брови. – Не хочешь туда? – огорченно спросила Диана, – ну давай на море, если хочешь очень… – Нет, не хочу я на море, – отмахнулся ангел, – просто..., – он замолчал ненадолго, а потом, усмехнувшись, ответил, – пойдём! В поля, поля, а посредине с деревом. И с овцами, – серьезно добавил он. Диана рассмеялась, забавно морща тонкий, вздернутый нос и сужая глаза до маленьких, морщинистых щелочек. Глядя на нее Йен не смог сдержать ответную улыбку. Ангел взял смеющуюся девушку за тонкую кисть с длинными пальцами, и в тот же миг комната опустела. *** В этот раз перемещение было странным, не таким как обычно. Диану вслед за Йеном словно протаскивали сквозь очень густое желе. Вокруг мельтешили яркие, быстро сменяющие друг друга краски. Диана крепче сжала сухую ладонь ангела, боясь потеряться в этой цветной трясине. Почувствовав ответное пожатие, девушка немного успокоилась. Йен ни за что ее не бросит. В конце затянувшегося перемещения Диану буквально выплюнуло то сжатое пространство, в котором она находилась. Оглядевшись, девушка изумленно вздохнула. Это место не могло быть реальностью! Потому что это было место из ее сна, из сна об очень далекой, самой давней из ее жизней. Из сна о той жизни, где она была черноокой красавицей, а позже – Обреченной старухой Кассандрой. Но Йен не мог знать! Никак не мог! Почему тогда…? Диана оглянулась на ангела, тот стоял чуть в стороне и с какой-то затаенной тоской во взгляде осматривал окрестности. Вокруг двух затерявшихся душ на невообразимое расстояние простирались поля и виноградники, темно-зеленые, пшеничные, колышущиеся слабым ветром травы. Внизу, от холма, на котором они стояли, бежала тонкая каменистая тропка, извиваясь, то появляясь, то исчезая среди густой травы. На холме, как и обещал Йен, паслись овцы. Много-много пушистых белых и серовато-кремовых барашек лениво жевали местную зелень. А еще было дерево. Такое же, как и во сне, большое, с толстым шершавым стволом, раскидистыми, частыми ветвями и пышной ярко-зеленой кроной, дающей темную, прохладную тень. Диана завороженно взирала на открывающийся вид и боялась поверить своим глазам. А может, боялась поверить, что сон был вовсе не сном, и чувства, испытанные в нем, тоже настоящие. И боль, и любовь, и вина, и горечь потери, и осознание собственной глупости – все настоящее. Медленно, словно не веря, что это место не исчезнет со следующим неаккуратным шагом, Диана дошла до дерева и села под ним, облокотившись спиной о теплый, немного колючий и царапающий спину (но это такие пустяки!) ствол, и блаженно зажмурилась, бережно вспоминая каждое мгновение той далекой жизни, проведенной с ее настоящей, с ее так близкой, такой родной, такой любимой и такой единственной половинкой души. Той души, которую она так жестоко, так просто и легко променяла на вечность без нее, на вечность одиночества для себя и на вечность одиночества для него. Для верного, любящего… любившего когда-то Мназона. По щекам Дианы катились крупные слезы, которые она спешно стирала, надеясь, что Йен их не увидит. Но он еще даже не пошел к дереву. Ангел неспешно обходил холм, надеясь, что его половина, хоть она никогда об этом не узнает, но все же простит ему это маленькое предательство, простил же он ее большое. Простил и даже понял. Тем более, она, наверняка, уже раскаялась и миллион раз пожалела. Но ему от этого не легче. Он не хочет, чтобы она хоть о чем-то жалела. Он хочет, чтобы она была счастлива. Всегда. Пусть даже это невозможно. Йен подошел к дереву и сел возле Дианы, вытянув длинные ноги и откинув голову назад. Его рука, упавшая на землю, нащупала среди травы какую-то палку. Подняв ее, он обнаружил флейту, старую, пролежавшую в земле, наверное, не один год, но все же флейту. Йен принялся прочищать инструмент, а Диана, следившая за его действиями, с интересом спросила: – Ты умеешь играть? – Немного, – сухо ответил ангел. Диана грустно отвернулась. Это она. Та флейта.… Это на ней Мназон сочинил мелодию, посвящённую ей. Он бросил эту флейту здесь. Действительно, зачем ему нужна эта флейта без нее? Йен принялся что-то наигрывать, неровно, сбиваясь. Чувствовалось, что он давно не держал в руках инструмент, да и сам инструмент был уже не в лучшей форме. Однако вскоре дело пошло более споро. Ангел, закрыв глаза и стараясь не думать ни о чем, наигрывал мелодию своей души, а Диана со все возрастающим удивлением вслушивалась в свистящие звуки, издаваемые Йеном. В голову ей пришли слова ее ангела-хранителя, сказанные при прощании «Ты меня найдешь, Дин». Диана взглянула на своего ангела. На действительно своего ангела! И счастливо улыбнулась. – Эта мелодия всегда будет в моем сердце, – тихо прошептала она. – Что? – Йен перестал играть и взглянул на Обреченную Душу № 185. – Ничего, – все с той же счастливой улыбкой ответила Диана. – Просто мне здесь очень нравится. Спасибо! Йен, чуть приопустив уголки губ, улыбнулся и продолжил играть. Она нашла свою половинку! Нашла! Несуществующее сердце Дианы пело от счастья. Но она уже все решила – ей нужно спасти мать и брата. Это же несуществующее сердце защемило от обиды, от того, что ее Йен, ее Мназон, никогда не узнает, что он Ее. Музыка вдруг прервалась. – Пойдем, – поднимаясь, сказал Йен, – сквозь время пробираться тяжело. Прибудем уже к самой чистке. А тебе еще собственную душу потеснить придется и успеть все сделать до пробуждения Чистильщика. Диана подняла рассеянный взгляд на ангела, не зная теперь, как себя с ним вести, как к нему обращаться. «Тайне нужно было оставаться тайной», – с горечью подумала девушка и встала. Ангел откинул флейту в сторону, будто выкидывал ненужный мусор. Диана, видя это и то псевдоравнодушное выражение, что возникло на лице Йена, едва не заплакала, подумав о том, сколько, должно быть, боли причиняет ему этот простой предмет. *** Перемещение в будущее вышло таким же тяжелым, как и в прошлое. Нет, даже тяжелее. От того, что теперь, держа в своей руке ладонь Йена, Диана не могла думать ни о чем другом, кроме того, что эта сухая, широкая ладонь с длинными, чуть узловатыми пальцами, потрескавшейся кожей на костяшках и квадратными ногтями принадлежит ее родственной душе. Душе, предназначенной ей. Душе, созданной Творцом специально для нее. И теперь Диана очень боялась того, что в последний момент дрогнет, предаст души матери и брата, как предала когда-то душу Йена, и предпочтет остаться в этом Мире, пусть в виде духа, но со своим ангелом. И теперь ей не хотелось подвергать его даже малейшей опасности. Но как ему объяснить, что ей не нужна больше его помощь? Сплошные сомнения и вопросы. Вздернутый нос Дианы скривился от презрения к самой себе. Диана с ангелом вышли из «желе», как назвала девушка пространственно-временной переход, прямо напротив ее старого дома. Насколько помнила Диана из рассказа отца, его дома сейчас нет, только мать, Миша и она-убийца. Йен развернул Диану к себе и твердым, размеренным голосом сказал: – Чистильщик в маленькой тебе проснется с минуты на минуту, так что иди прямо сейчас и заходи в себя. Успей до его пробуждения. Если нет, то постарайся выкинуть Чистильщика из сознания. И сделай то, что должна. – Как мне в себя зайти? – растерянно спросила Диана. Каждая секунда, приближающая ее к завершающему моменту, забирала у нее все больше уверенности, собранности и решительности. – Просто войди в свое тело.… Соберись! – крикнул ангел, видя состояние Обреченной. – Иначе все, что ты задумала, пойдет коту под хвост. Набрав в легкие как можно больше воздуха, Диана несколько раз глубоко вздохнула. – Вроде, нормально, – кривовато улыбнулась она ангелу, – ты пойдешь со мной? – Провожу до тела, – ответил Йен, – Не волнуйся. Я встречу тебя в Переходе. – Угу, – кивнула девушка. – И не бойся, – ангел ободряюще усмехнулся. – Тебе нечего бояться. Ты уже умирала. – Да, – Диана бросила на него затравленный взгляд исподлобья, – было больно. Йену ничего не оставалось, как снова улыбнуться, глядя на свою нахохлившуюся, непоседливую и как-то очень уж неожиданно появившуюся подопечную. Никем незамеченные они вошли в дом. В той же самой гостиной сидела Анастасия Михайловна, раскинувшись в банном махровом халате на диване и пухлыми, острыми пальчиками переключая кнопки на черном пульте от телевизора. Женщина смотрела какую-то модную программу, и на ее лице застыло выражение удивленного отвращения при виде множества полуголых девиц с длинными, стройными ногами, расхаживающих по сцене. Ее сын, Миша, сидел на полу рядом, раскидав по ковру свои игрушки, а сейчас тихонечко, чтобы мама сильно не ругалась, левитировал детали своего конструктора, заставляя их летать то по кругу, то по какой-то только ему видимой спирали. Диана при виде умений своего брата, широко раскрыла глаза, высоко вскинув брови и приоткрыв рот. – Ч…что? – с трудом вымолвила она. – Левитация, – ответил ангел, – у твоего брата и матери чрезвычайно сильные души. А за что, ты думала, их нужно подчистить? Диана ничего не ответила просто потому, что ответа у нее не было. Она вообще об этом не думала. Просто хотела спасти родных. – Зачем избавляться от таких сильных душ? – недоуменно спросила Диана, все еще поражаясь тому, что ее братик на такое способен. Йен пожал плечами. Он и сам не раз задавался этим вопросом. А будь у него ответ… был бы он здесь? Ангел отбросил сомнения и подтолкнул девушку: – Дианы здесь нет, пойдем. Напротив двустворной двери в гостиную находилась маленькая белая дверца в детскую. В нее-то и вошли Йен с Дианой. Небольшая комната светлых тонов со стоящей возле окна двухъярусной деревянной кроватью, застеленная теплыми, яркими одеялами. Напротив, во всю стену мостился платяной шкаф с высоким зеркалом на одной из дверей. Прямо же напротив входной двери стоял стол, больше походящий на парту, на котором стоял новенький с большим, толстым, выпуклым экраном компьютер. За ним как раз и сидела маленькая Диана. Она завороженно тыкала по клавишам клавиатуры и с восторгом лицезрела реакцию экрана на нажатие этих кнопочек. – Чистильщик еще не проснулся, – почему-то тихо прошептал Йен, – поспеши. Ангел, напомнив еще раз, что будет ждать ее у Перехода, провел большим пальцем по вспыхнувшей щеке девушки и исчез. Диана осталась наедине с собой. Две одинаковых души в одной комнате. Парадокс? Катастрофа! «Что там говорил Йен, – взволнованно думала девушка, – Войти в себя? Просто войти? Хорошо, – на негнущихся ногах она подошла к столу так близко, что видела каждый кудрявый рыжий волосок на своей маленькой головке. – Быстрее. Соединиться. Пока Чистильщик не проснулся». Зачем-то глубоко вдохнув, словно собравшись нырять, Диана сделала еще шаг вперед и стала видеть мир совсем другими глазами. Души были идентичны, так что никакой внутренней борьбы не было. Но в сознании маленькой Дианы были воспоминания, которых ее повзрослевшее эго было лишено, и они мощным потоком стали наполнять ее память, вызывая сильное головокружение, слабость и тошноту. Перед мысленным взором мелькали картины давно забытого прошлого… Вот они сидит на твердых коленях отца, приложив ухо к большому маминому животу, в котором что-то шевелится, и удивленно улыбается, а родители довольно переглядываются и гладят маленькую Диану по спутанным рыжим кудряшкам. Вот она с мамой в центре большой гостиной, они кружатся по комнате, взлетая под потолок, и звонко смеются, широко открывая рты, обнажая зубы и розовые десны. Пышные, волнистые каштановые пряди Анастасии Михайловны окружили их счастливые лица от посторонних глаз. Вот она сидит на мягком диване и бережно держит на руках маленького, пускающего слюни, белокурого мальчугана, отец что-то ей серьезно объясняет, а она кивает с умным видом и, стоит ему отвернуться, тут же начинает улыбаться малышу. Вот она сидит на том же диване с какой-то книжкой, погрузившись в чтение. Уже повзрослевший малыш это видит и силой мысли выдергивает книжку из ее рук. Книга падает, некоторые страницы помялись. Она с воплями бежит жаловаться родителям, а малыш удивленно смотрит вслед – он ведь просто хотел поиграть… Диана схватилась за письменный стол и, глубоко вздохнув, справилась с головокружением и тошнотой, а затем взяла под свой контроль свое маленькой тело. «Но только лишь до тех пор, – напомнила себе девушка, – пока не проснется Чистильщик. Значит, надо действовать быстрее». Воспоминания оказались такими приятными, такими хорошими, что Диане стало жаль саму себя. Она всего этого лишилась уже давно, оставшись только с отцом, который, за неимением другой семьи, вкладывает всего себя в дочь. Стоп! Она еще ничего не лишилась. Ведь она еще ребенок. И хотя действовать нужно было незамедлительно, однако любопытство и удивление оказались сильнее, чем Диана предполагала. Она встала и прошлась по комнате, не переставая изумляться тому, что зрение у нее улучшилось, что она стала ниже и какой-то немного неуклюжей, угловатой. Диана подняла свою руку и принялась разглядывать тонкую кисть с длинными даже в детстве пальцами и розовыми, криво обгрызенными ногтями. Девушка скривилась – как она могла грызть ноги? Посмотрела на свои худые, словно спички, белые ноги с острыми, выпирающими коленками и светлыми, едва заметными, мягкими волосами. Она подошла к зеркалу и вгляделась в свое лицо. Такое же, как и сейчас, только более округлое и веснушек поменьше. И коронки! Диана и не знала, что когда-то носила коронки, думала, что ровными зубами ее наградила природа. Впрочем, она многого не знала. Например, того, что у нее есть брат, умеющий левитировать предметы. Диана усмехнулась, но усмешка из-за коронок вышла какой-то скованной, какой-то круглой, как неудачная улыбка на фото. «Надо спешить», – в очередной раз подумала Диана и неловко, с непривычки от таких коротких и тонких ног, побежала на кухню. «И снова, Здравствуй, Обреченная Душа № 185, – прозвучал у нее в голове веселый, приветливый низкий голос, стоило ей выбежать в коридор. – Куда–то собралась»? Диана не стала отвечать, она лишь ускорила темп, мечтая быстрее оказаться на месте, достать из ящика ножик подлиннее да поострее и… все. Дело будет сделано. «Значит, ножик, – ехидно произнес все тот же голос. – А с чего это мы вдруг такие благородные, а ОД № 185? С чего это мы вдруг такие сильные и пытаемся мне сопротивляться»? – спросил голос резко изменившимся, грубым, властным тоном. Тело Дианы моментально вышло из подчинения. Она по-прежнему шла в сторону кухни, но будто в подвешенном состоянии. Диана просто висела в пространстве, а кто-то, кто гораздо сильнее и могущественнее, чем она, переставлял ее разом окоченевшие ноги. «Зачем тебе это»? – умоляюще спросила Диана, понимая, что у нее нет таких сил, чтобы сопротивляться этому существу. «Мне? – голос удивился. – Я – это ты. Только я знаю, что правильно, а ты в заблуждении. Вспомни. Вспомни, сколько раз мы помогали осуществлять План. Вспомни, сколько раз мы подчищали огрехи и неточности. Вспомни. Ведь мы – самые лучшие редакторы этого мира. Вспомни же». Диана закричала. В ее сознание волнами стали врываться видения, не такие приятные и радующие душу, как недавно, а холодные, колючие, разрывающие на кусочки. Она чувствовала себя тем самым обрывом, с которого спрыгнула не так давно, там в будущем. На него так же набрасывались волны, врезаясь, рассыпаясь миллионами брызг, затем неспешно удалялись и снова набрасывались с новой порцией воды. Так и воспоминания из прошлых жизней Обреченной штурмовали ее воспаленный мозг, отпечатываясь там мерзкими, колкими, болезненными крупицами, заставляя девушку вопить и стонать от беспомощности, от отвращения, от ненависти к самой себе. Ледяными лезвиями резали эти воспоминания те крохи любви, добра и сострадания, взыгравшие в обреченной на вечную боль, на вечное раскаяние душе, располосовали их на тончайшие ленты и нещадно рвали, и выбрасывали их за пределы понимания и осознания. Душа Дианы билась, кричала, молила о помощи, взывала к своей половине, которую только что обрела и уже вынуждена потерять. Чистильщик в ней ликовал и возвышенно читал проповедь о Высшем благе, о Плане Творца и их великой роли в этом Плане. Настырные воспоминания о хладнокровных и таких многочисленных предательствах, о безжалостных убийствах, совершенных ей, громоздились в Обреченной Душе, заставляя ее подчиниться, поддаться влиянию своей обреченности, заставляя ее сдаться. И она сдалась. Сознание девушки будто расплылось, растворилось в густом, вязком и липком сознании Чистильщика. Он черными нитями опоясал все ее мысли, заставляя действовать согласно своей воле. Диана, словно сквозь туман видела, как она входит в кухню, как открывает ящики столов и тумбочек в поисках чего-то. Она почувствовала отголоски ликования, когда ее маленькая дрожащая ручка взяла толстую, квадратную бутылку с чем-то карамельным на вид, с чем-то отвратительно резким на запах. Она ощутила в своих руках мягкую ткань и краешком сознания отметила, что это тонкое кухонное полотенце с нарисованными на нем омерзительно счастливыми зайчиками. Она почти равнодушно наблюдала, как ее собственные ладони бережно, стараясь не пролить лишнего, обмывают этих зайчиков жидкостью из бутылки. Потом маленькие пальчики начали методично просовывать полотенце в бутылку так, чтобы половина его оказалась погружена в карамельную жидкость, а вторая – торчала из узкого горлышка. Потребовалось немало усилий, чтобы закупорить бутылку с полотенцем. Но Диана этих усилий не замечала. Ведь эти действия были не ее. На границе понимания реальности она продолжала в это верить и надеяться, что Чистильщик ослабнет хоть на мгновение, и тогда она остановится, прервет этот заколдованный круг. Сделает хоть что-то! Чистильщик только смеялся, слушая эти жалкие мысли, заставляя Диану взять в руку спички и поджечь конец полотенца. И вот Диана уже видит, как мимо проплывает коридор ее старого дома, который она никогда не вспомнит, а в руке у нее тяжелая бутылка и над ее пробкой – горящий кусочек полотенца. Диана видит, как открывается дверь в зал, как на любящем, румяном лице матери вспыхивает страх и недоверие, как братик, удивленно хлопая белыми ресницами, протягивает к ней руки, пытаясь при этом улыбнуться, а потом расстроенно опускается на пол и с детской обидой в голосе спрашивает: «За что»? – Я вас люблю, – тихо-тихо, напрягая все свои душевные силы, шепчет Диана, а ее рука тем временем бросает в центр уютной комнаты злосчастную бутылку. Чистильщик радостно вскрикивает и заставляет Диану сделать последний шаг – девушка закрывает дверь гостиной на замочек снаружи. В гостиной раздается взрыв. Огонь охватывает пространство комнаты. Мальчик визжит и плачет от боли – осколки горящего стекла впились в его тонкую шейку, обагрив светлые кудряшки горячими, болящими каплями, заставив вздуться и покраснеть места, куда вонзились эти куски, а женщина нервно подскакивает, пытается скинуть с себя горящий халат, но огонь уже переметнулся на пышно причесанные и щедро сдобренные лаком волосы. «Вот и все, дорогая, – сказал снова приятный, низкий голос Чистильщика. – До встречи в следующей жизни». Диана упала. Контроль над телом, заставлявший ее стоять и смотреть на содеянное, исчез, а собственных сил, чтобы сделать хоть что-нибудь, чтобы помочь любимым людям, у нее не было. «Неужели все зря? – лениво неслись мысли в голове у Дианы, в то время, как огонь принялся разъедать двери зала. – Все, все зря, – повторяла она, начиная кашлять от дыма. – Прости, мама. Прости, братик. Йен…прости», – Диана закрыла глаза и стала задыхаться от дыма, забивавшегося в легкие все яростней. – Но я его сохранила…тепло…правда, – из последних сил пролепетала Диана, с трудом открывая ссохшиеся губы, думая о своем хранителе, которого ей уже не суждено вспомнить, и отключилась. Диана не слышала, как в дом вбежал отец. Не слышала и не чувствовала, как он вынес из начавшего распространяться по всему дому огня ее бессознательное тело. Не слышала, как он срывающимся от слез голосом разговаривал с пожарными и скорой. Ничего не слышала. И ничего не помнила. *** Йен расхаживал по длинному коридору, то и дело проходя мимо места, где могла появиться белая дверь, из которой бы вышла Обреченная Душа № 185. Все его ангельские нервы были на пределе. Но уже все решено. Они сделают это, не смотря ни на что. От собственной решимости Йен даже мелко задрожал. У него больше не было сил терпеть, ждать. Срочно нужно выплеснуть эту разрывающую изнутри, опасную энергию. Диана, где же ты? Ангел чуть не вопил от нетерпения. Неожиданно на другом конце коридора появился маленький, толстенький человечек, семенящий короткими ножками почему-то в сторону Йена. Его руки неподвижно лежали поверх круглых боков. Ангел остановился и с удивлением посмотрел на человечка. – Все прошло прекрасно, – довольно высказал тот, подойдя, наконец, к ангелу. – Чистильщик в ОД № 185 как всегда на высоте. Нетерпеливый энергичный шар, раздувающийся внутри Йена, мгновенно испарился. – Значит, – пробормотал он, – Оплетаевых больше нет? – Больше нет, – подтвердил человечек. Решительность Йена тут же исчезла, и он даже на какой-то миг почувствовал облегчение – значит, не придется жертвовать собственной вечностью. И душа Дианы так же будет существовать еще долго. Человечек уже развернулся и засеменил в обратную сторону, будто он выполз из своего кабинета только для того, чтобы сообщить Йену эту новость, но вдруг обернулся и, чуть прищурив оплывшие глазки, сказал: – Кстати, – Йен поднял на него взгляд, – теперь у тебя есть подопечная. Ангел недоверчиво и подозрительно посмотрел на своего босса: – И кто же? – Обреченная Душа № 185. – Но вы же…, – от волнения ангел не мог подобрать слова, – но вы же говорили, что хранителями Обреченных могут стать только их Отверженные? Человечек кивнул. – Но ведь ее душа была здесь столько времени! Человечек хитро и довольно скривил в улыбке тонкие губы и засеменил в сторону своего кабинета. Йен с громким криком разбил кулак о стену, где могла бы появиться белая дверь.