Завтра будет новый день

Гэбриэл был, пожалуй, самым ярким примером того, каким ангелу не следует быть. Поразительно было, что в своё время этого откровенного вольнодумца и противника покорности во всех её проявлениях не отправили в тартары с Люцифером за компанию. Впрочем, Гэбриэл был в шаге от того, чтобы присоединиться к мятежному движению Сатаны, однако быстро передумал, найдя методы будущего Владыки Преисподней слишком вычурными и радикальными (а ведь у Гэбриэла были куда более мирные варианты для решения проблемы, но кто бы его слушал?). Хотя нет, буквально ненадолго он почти нашел себе единомышленника в лице рыжеволосого ангела, художника и мечтателя в душе и совершенно не годного для таких кровавых вещей, как ангельские междоусобицы. Но даже если бы они вдвоем попытались бы воспротивиться всем, вряд ли бы это как-то повлияло на общий исход дел. Оставалось только наблюдать со стороны (одна эта фраза вызывала неконтролируемый приступ тошноты и становилось так противно, что мочи не было) за происходящим, смиряясь с непостижимостью Замысла Господня. Дальше была небесная рутина, нисколько не интересовавшая ангела, который мыслями уносился куда-то далеко-далеко от скучной реальности. И в конце концов… в конце концов ему выпал шанс один на сотню: вместе с группой других ангелов сторожить врата Эдема. Гавриил, стоявший на севере, был самым главным меж ними (немудрено, все же тот стоял во главе всего ангельского братства, будучи архиархангелом или же архангелом с привилегиями, в общем, очень важным лицом на небесах), на востоке стоял Азирафаэль (наименее скучный из всех вариантов в собеседники для Гэбриэла), на юге стоял Михаил (молчаливый и крайне замкнутый), ну а Гэбриэлу достались западные врата (самый бесполезный вариант, ведь изо всех ворот, что были в рае, именно западные не вели вообще никуда). Гэбриэл скучал, и это было, пожалуй, самым характерным для его состояния на последние пару вечностей. Первые люди наслаждались своей беззаботной жизнью в раю, солнышко светило в меру жарко, никакого ветра, никакого дождя (наверно, для Всевышнего это была своего рода забава, изобретать некоторые явления природы по мере востребованности последних). В общем, скука смертная. Наверное, Гэбриэл стал бы первым бессмертным, сумевшим умереть со скуки, если бы в какой-то момент не случился Змий Искуситель, а за ним и Первородный Грех со всеми проистекающими. — Знаешь, что бы между тобой и Краули не происходило, — заметил он как-то в разговоре с Азирафаэлем, — я не имею ничего против. — Вообще-то тебя никто и не спрашивал! — со слишком уж напускной надменностью возразил страж восточных врат, чтобы тут же, спохватившись, исправиться. — Что это между нами происходит? Брат Гэбриэл, ты снова придумал себе что-то и перепутал ложь и правду? Я — ангел, а он… он демон! Что между нами может происходить? — Вот и подтверждение моих догадок, — с осознанием собственной правоты произнес Гэбриэл. — Твое неравнодушие слишком очевидно, брат мой, не находишь? *** Гэбриэл не был слишком откровенен в высказывании своего мнения и демонстрации своего отношения, но он очевидно смеялся над любовью, над проявлениями любых страстей, считая, что ангел может быть выше этого всего. Как ни странно, ни один ангел ни разу не говорил ему о вреде гордыни. Они были с ним согласны, пусть и молчали так же, как и он. Землю Гэбриэл посещал крайне редко, однако каждое его появление не было лишено помпезности, пусть и не намеренной. Например, бедняжку Марию вовсе не стоило так ошеломлять загадочностью своих речей и прочей атрибутикой великолепия. Но, признаться, удержаться было трудно. К тому же, возвещение благой вести — очень важная божественная миссия, исполнение которой должно было произойти безупречно. — Египет, Греция, Рим — тебе не угодить! — возмущался Азирафаэль во время их очередной встречи, когда они сидели на трибунах амфитеатра, наблюдая празднество вакханалии в масках и на сцене. — Почему? Порой это бывает крайне занимательно, — тут же не преминул возразить Гэбриэл, не то чтобы слишком увлеченный зрелищем пляшущих менад и прочих слуг Диониса. Очевидно, у Кроули (к собственной радости Змия, сменившего наконец свое имя) опять были какие-то дела, вынудившие его расстаться ненадолго со своим ангелом, иначе с чего бы Азирафаэлю вдруг проводить с ним целый день в театре, куда он обыкновенно ходил со своим не-другом. — Знаешь, в привязанности к демону нет ничего предосудительного, — как бы вскользь заметил архангел, выжидающе изучая реакции херувима. — Ты не устанешь фантазировать на наш с Кроули счёт? — почти устало поинтересовался Азирафаэль. — Я ведь говорил уже… он демон — я ангел, все дела… Гэбриэл передернул плечами, причем гиматий, слабо подцепленный драгоценной брошью чуть не слетел с его хитона. — Я ведь серьёзно, Азирафаэль, — вздохнул Гэбриэл. — Вы бы поговорили хотя бы на этот счет, а то эта ваша… не-дружба… иногда это становится уже немного перебором, не находишь? — Меня всё устраивает. И нечего тут обсуждать, — сказал, как отрезал, Азирафаэль, демонстрируя всем своим видом, что на дальнейшие обсуждения этой темы рассчитывать Гэбриэлу смысла нету. *** Если бы у Гэбриэла вовсе не было предубеждений, то он был бы идеален по крайней мере в этом отношении. Но ничто не идеально, никто не идеален. — Я не привязан к Иисусу, — в который уже раз повторял он демону Кроули, на что тот лишь головой кивал с самым саркастичным видом. — Довольно категоричное заявление для святого духа, везде и всюду сопровождающего этого Сына Божиего. Демон-искуситель и ангел благовествующий, они стоили друг друга в своем неосознанном двуличии. Признаться, Габриэлу порой даже нравилось раздражать окружающих, будь то его тёзка Гавриил или же Азирафаэль с его не-чувствами к одному небезызвестному эдемскому змию. Когда Иисуса распинали на одном из трёх крестов они были тут же рядом. — Жестоко… по отношению к собственному сыну, не находишь? — с какой-то горечью в голосе произнес Кроули, не отрывая взгляда от мученика. — Я думаю, для таких экзистенциальных существ это норма, — почти равнодушно пожал плечами Гэбриэл. — Своеобразная благость в самом отвратительном понятии этого слова. То, что нам, очевидно, не дано понять; однако, отправляя падших ангелов в Ад, наша Мать не отрекалась от своей любви к творениям своим. Любить преходящее было глупостью. Единственной оправданной любовью была любовь к Богу своему, а земной Иисус… был смертен. Наверное, поэтому так разрывалось сердце от невыносимой горечи утраты чего-то ценного. «Если бы у меня был сын, был бы он похож на Него?» — пронеслось в какой-то миг в голове у Гэбриэла, но он тут же прогнал эти глупости из своих мыслей. В конце концов, ни один из ангелов не мог ни понести, ни зачать… О чём же тут рассуждать?