Завтра будет новый день

Он в самом деле всё же решил перечитать Достоевского. Эта глупая, как сама жизнь, история случайной встречи, случайной связи и закономерного расставания. Белые ночи, трагедия с элементами фарса. Главный герой казался Гэбриэлу особенно близким в это время. Ван Хельсинг и сам был сейчас на него немного похож, существуя не совсем в настоящем мире со своей неполной памятью. Он забыл множество вещей, и когда-то это было его собственным желанием. Но теперь он грезил совсем об ином. Ему было просто необходимо вспомнить забытое… «История мечтателя, в чьей жизни были лишь три ночи, которые он смог прожить по настоящему». Так сказал библиотечный незнакомец, и Гэбриэл от неожиданности даже не поправил его. На самом деле, ночей было целых четыре штуки. Да ещё и утро в довесок в качестве эпилога. Что это за глупая шутка? Зачем кому-то говорить такую откровенную чушь с таким умным видом? Какой в этом смысл? Не был ли это намек на три ночи, которые пришлось гоголевскому Фоме провести, читая за упокой души панночки на том шабаше нечистой силы с Вием во главе? Или же это был остроумный намек на Воскресение Христово, случившееся спустя три ночи после его распятия? Или же… У Гэбриэла просто заканчивались предположения. И что, черт побери, значит: не его типаж? Какой такой у него ещё типаж должен быть? За всю свою жизнь (а жизнь Гэбриэла имела довольно большую протяженность) он не помнил, чтобы когда-либо интересовался каким-то конкретным качеством в человеке, приобретя своего рода предпочтения в романтическом смысле этого слова. А тут такое громкое заявление: типаж. Уж не себя ли самого идеальным любовником для Гэбриэла Ван Хельсинга объявил этот таинственный обитатель межстеллажья букинистической лавки? Это было бы весьма опрометчиво со его стороны. Ненадолго весьма глупая мысль мелькнула на краешке сознания Ван Хельсинга: а ведь сам он находился в этом доме, в этом городе тоже третью ночь… Хотя с какой стати он сам-то вдруг прицепился к этой загадочной концепции? Ну да, три ночи, и что с того? А завтра, вон, четвертая будет, а за ней и утро… — Надеюсь, мой неожиданный визит не слишком омрачил ваше времяпровождение в моем скромном жилище, — не скрипнув дверью, вошёл в комнату мистер Фэлл. — Нет, что вы, — с поразительной — вежливостью возразил Гэбриэл. — В самом деле, мистер Фэлл, вы спасаете меня от столь губительного для души и тела одиночества! — Ха-ха, — лицо белокурого слегка покраснело то ли от смущения, то ли от одной лишь легкой улыбки, так естественно, легшей на его полные уста. — Ваша лесть слишком очевидна, сеньор Ван Хельсинг. Право, не стоит утруждаться. Как и предполагал Гэбриэл, наивного простачка букинист из себя только изображал, на деле вовсе таковым не являясь. — Вы хотели со мной о чем-то поговорить, мистер Фэлл? — уточнил охотник, глядя на блондина изучающим взглядом. — Не то чтобы о чем-то серьезном… — слегка замялся Фэлл, прежде чем задать, очевидно, давно терзавший его вопрос: — Как вам книга? *** Два дня друг с другом ни разу не пересекаться, чтобы сейчас начать беседу на столь нелепую тему. Отчего-то Гэбриэл был почти не удивлён подобному исходу. Мистер Фэлл создавал впечатление умного человека, не лишенного своей доли милого чудачества и не стесняющегося собственных причуд. Этот костюм уходящей викторианской эпохи, цилиндр, у букиниста даже была изящная трость с вычурно элегантным набалдашником в форме совиной головы. А чего стоили выражения его лица, перетекающие одно в другое, подобно тому, как расходятся в разные стороны рукава одной реки? Мистер Фэлл был старомоден. Его манера речи была обычно ещё более архаичной, чем его гардероб. Это была вторая их беседа за время пребывания Ван Хельсинга в Лондоне, и если Гэбриэл по большей части иронизировал, используя давно вышедшие из использования речевые обороты, то вот Фэлл был в данном аспекте предельно серьезен. — Лицо усопшего было спокойно, и казалось, что он не умер, а спит и улыбается во сне какой-то узнанной им теперь «великой правде», — процитировал с долей пафоса букинист без единого намёка на иностранный акцент. Гэбриэл слегка приподнял бровь, ожидая объяснений со стороны Фэлла. — Таким видела почившего Федора Михайловича его досточтимая супруга, — пояснил книжник, словно извиняясь за собственную эпатажность в речах. — Знаете, что общего у всех людей этой планеты, сеньор Ван Хельсинг? — спросил он у Гэбриэла тоном, исполненным скрытого чувства собственного превосходства над этими самыми «всеми людьми». — Нет, — охотник покачал лишь головой, в самом деле не имея ни малейшего понятия о том, что же может объединять разом всех людей планеты. — Быть может мистер Фэлл будет достаточно добр, просветив мою дремучесть, поделившись со мной своей собственной просветленностью? Букинист улыбнулся загадочной улыбкой мифического сфинкса, словно поражаясь неразрешимости собственной загадки. — Конечно, сеньор, — слегка склонив голову набок, произнес, наконец, книжник. — На самом деле, это такое качество, о котором большинство предпочитает не задумываться, иногда даже начиная убеждать себя в совершенно обратном и, конечно, наиглупейшем раскладе дел. — В улыбке Фэлла появился намек на обреченность и даже на смирение. — Люди смертны, сеньор Ван Хельсинг. Фраза прозвучала так, словно самого… мистера Фэлла… это никоим образом не касалось. Словно самого себя букинист к этому множеству не причислял и — возможно — Ван Хельсинга выделял из этих масс с собою вместе. Это было странно и в то же время… в то же время, где-то глубоко внутри себя Гэбриэл был почти согласен с книжником. И все же он не мог не спросить: — Что вы имели в виду? Фэлл улыбнулся снисходительно, словно ребёнку: — Ты читал Достоевского. В оригинале, Гэбриэл, — произнес он поучающим тоном. — Неужели тебя все ещё ничего не смущает? Некоторое время Гэбриэл просто смотрел на букиниста, не произнося не слова, прежде чем обратиться к мистеру Фэллу по имени: — Азирафаэль.