Завтра будет новый день

Ангел не может полюбить человека. В этом Гэбриэл был убежден в стократ сильнее, чем Азирафаэль в его отношении к дьявольским отродьям. Это было то, во что архангел верил на протяжении веков — до Иисуса и после Него (но ведь Христос не в счёт, верно?). Ангелы могут любить только Бога, других ангелов, ну, и, пожалуй, демонов (они ведь тоже были ангелами, так что всё сходится). Но ангелы не влюбляются в людей… Наверное, смысл любого убеждения состоит в том, чтобы однажды быть разрушенным, бесповоротно изменив взгляды своего обладателя. 1431 год. В венгерском городке Шегешваре на свет появился мальчик. Мальчик, осененный рукой божией на великие дела. Мальчик, который сначала нисколько не интересовал Гэбриэла, пока они однажды… не встретились. Владислав был удивительным подтверждением того, что человеческая душа бессмертна, не имеет ни начала, ни конца. Он был поразительным и грандиозным (по крайней мере лично Гэбриэла он поразил до глубины души). Он стал для архангела той самой причиной проводить на земле в разы больше времени (впервые после Голгофы, по правде говоря). Быть ангелом-хранителем такого человека было истинным счастьем. «Он тверд в своей вере, даже находясь в стане врагов-мусульман, — говорил Гавриил едва ли не с отеческой гордостью. — Вот пример для подражания любому честному христианину». Естественно, Гавриил, как водится, не придавал значения различным христианским течениям, не особенно вдаваясь в подробности расколов Церкви, больших и малых. Гавриил не интересовался мирской жизнью, считая, что для понимания мироустройства достаточно и его ангельского чина. Крайне глупо со стороны столь высокопоставленного лица. Впрочем, пока проблемы Гавриила оставались проблемами лично Гавриила, у Гэбриэла лично не было никаких претензий. Естественно, от опрометчивых поступков это Гэбриэла не уберегало. А что может быть более опрометчивым, чем… Обретение нового воплощения в относительно человеческом облике? *** Память — это в самом деле проклятие, — осознает Ван Хельсинг в тот же миг, когда окончательно и бесповоротно осознает, вспоминает самого себя. В небытии было хорошо. Слишком хорошо. Это как состояние человеческого изначального блаженного незнания ещё до изгнания из садов Эдема. Но райская утопия остается райской утопией. Фантазия твоего не случившегося невероятного счастливого детства. Момент полного безусловного блаженства, в абсолюте своем равняющийся разве что смерти. Боль от потерянных крыльев животрепещуще болезненна. Говорят, у ангелов низших рангов во время падения крылья сгорали дотла в адском пламени, а у некогда шестикрылых архангелов остались лишь два крыла, навечно покрытые чёрным пеплом преисподней… Гэбриэл теперь отчётливо помнит и фантомно ощущает свою утраченную шестикрылость, которой он лишил себя сам четыре века назад. Он чувствует каждое пёрышко своего несуществующего крыла, вторично переживая утрату своих шести конечностей (наверное, проще было бы лишиться руки или ноги, но не шести крыльев разом). Это больно, но вместе с тем… Вместе с тем он также вспоминает причину, по которой он сам себе причинил эти непереносимые муки. И эта причина в разы больнее, чем даже предание полному уничтожению. «Один человек, другой человек, — наставлял его в который раз тогда благочестивый Гавриил. — Жизни человеческие — трава в поле, прах, ничто, в сравнении со словом Божиим». Наверное, проще было бы до самого конца оставаться непричастным, не вмешиваться не в свое, по сути, дело, не позволять неправильным чувствам взять верх над ангельской строгостью, не… Гэбриэл отчетливо помнит свое единственное желание, всецело и полностью овладевшее им в том далеком 1476-м году (том году, когда оборвалась жизнь существа, к которому он привязался незнамо зачем себе на беду и всем правилам вопреки). Гэбриэл хотел уйти вслед за ним. О, он прекрасно сознавал, что кому-кому, а Владу Цепешу Третьему райские кущи не светят — не в этой реинкарнации. Но Гэбриэл был готов буквально на всё: и в пекло Адово спуститься, и с небес низвергнутым быть, и… И он выжег собственные крылья, разметав их пепел по ветру, позволяя разуму зацепиться за эту другую боль и вместе с тем будто принося в жертву часть самого себя, своей ангельской души, в то же время не позволяя единственной молитве слететь с уст: «Пусть его душа будет спасена. Любой ценой». Наверное, Гэбриэл в самом деле лелеял надежды о собственной смерти, но Бог был неизменно ироничен в своей милости. Гэбриэл Все Хельсинг должен был выжить, ведь… Им была предначертана ещё одна встреча, исход которой сулил быть ужасным и грандиозным в своей эпатажности. Ангел не может полюбить человека, но будет ли являться всё так же ангелом существо, лишившее себя крыльев и любой возможности вернуться на небеса? В конце-концов… После всех случившихся событий кем мог себя назвать не-павший бескрылый ангел Гэбриэл, отринув собственное имя оставивший себе лишь мрачную, как холодная Смерть Скандинавии фамилию «Ван Хельсинг»? Кем по праву являлось отныне это существо без биографии, без памяти, даже без собственного имении, посвятившее остаток своей бессмысленной вечности уничтожению чудовищ, утративших человеческий облик — этот мертвый дух в ошибочно всё ещё живом теле? По-сути, с того момента он своими руками уничтожил все те нити, что связывали его с прошлым, настоящим, будущим, уготовив себе такую жизнь, которая должна была стать для него худшей версией посмертия. Это было не искупление и не упование. Это было тотальное уничтожение.