Завтра будет новый день

Итак, близилась третья ночь. Третья ночь со всеми её скрытыми символами и загадочными шифрами. Ночь, исход которой ещё лишь должен был определиться. Гэбриэл, пожалуй, даже ждал этот закат, с замирающим сердцем глядя, как скрывается солнечный диск за линией горизонта, последними алыми отблесками обещая новый рассвет. Ждал первой звезды, как первой встречи с любовью всей своей жизни, ждал этого неровного фонарного света на улицах, ждал тот момент, когда он мог бы снова спуститься в библиотеку. А в книжном царстве безмолвствовала пронзительная тишина. Талмуды молчали не высказанным укором, и тяжеловесность стеллажей подавляла своей громоздкостью. «Загадочный дух библиотеки» — так окрестил он своего вчерашнего незнакомца. Невнятный тембр, не поддающиеся определению интонации — они не могли сказать о говорившем ничего ровным счетом… однако отчего-то Ван Хельсингу встреча с этим незнакомцем казалась безусловной необходимостью. Гэбриэл отнюдь не желал обманывать себя ложными надеждами, но он не мог мириться с действительностью, принимая любой исход событий. Он не мог отказаться от веры в то, что в происходящем есть какой-то не постигнутый им пока что смысл. Что вернувшаяся память есть не просто случайное стечение обстоятельств. — Третий раз, — прокомментировал всё тот же голос, когда Ван Хельсинг вернул Достоевского на полку, с которой он взял его накануне. — Я не совсем понимаю, — решил сразу честно признаться Гэбриэл. — В третий раз ты прочёл этот сентиментальный, с твоего позволения, роман, Ван Хельсинг, — пояснил голос, и Гэбриэл поклялся бы своими утраченными крыльями, что в интонациях говорящего сквозила легкая насмешка. — Однако… — тут же задумчиво протянул его знакомый незнакомец. — Пожалуй одно отличие с предыдущими двумя разами определенно существует. Незнамо почему, но Гэбриэл отчего-то подспудно ожидал изречения какой-то глубокомысленной мудрости. Несколько наивно для кого-то, дожившего до столь почтенных лет (впрочем, когда речь идет об ангелах, то в плане ощущения и восприятия времени у этих бессмертных по сути своей существ всё обстоит несколько иначе, чем у людей), однако, пожалуй, из всех мыслей архангела это конкретное маленькое ожидание было ещё не самым наивным из всего, что он только мог помыслить. — Ну и как тебе осознание того, что всё это время ты читал оригинал, а не перевод, друг мой? — выйдя из лабиринта вопросила у Ван Хельсинга неясная тень, чей голос был достаточно определенным, чтобы в его обладателе уже больше не оставалось никаких сомнений. Даже тот факт, что прозвучала эта фраза отнюдь не на английском языке, сути не менял: за четыреста лет существования выучить ещё один язык сверх тех, что были изучены в человеческой ипостаси, не представлялось чем-то исключительно архисложным… Особенно для такого незаурядного ума, коим являлся Владислав Дракулешти. *** У его любви были пронзительно-синие глаза, две солнечности небесные; волосы струящимся шелком ниспадали на плечи, горделиво вздернут был подбородок, резко очерчены губы и изящно изогнуты брови. Черный плащ на плечах напоминал крылья летучей мыши, а обманчивая мягкость переплетенных за спиной ладоней почти не скрывала истинной мощи этого человека. Можно ли разлюбить позабыв? Можно ли позабыть разлюбив? Видеть, узнавать, всеми фибрами души ощущая эту почти не выносимую сердечную боль. Потеря архангельских крыльев в самом деле не была самым ужасным событием в жизни Гэбриэла. Сейчас он сознавал это, как никогда до этого. На языке вертелась бесконечность несказанностей, но все они были столь эфемерны, что были обречены не быть произнесенными. — Ты… — только и мог произнести Ван Хельсинг, не отрывая глаз от Дракулы, стоящего в полумраке с видом почти что отстраненности. — Ты не умер. Это было почти смехотворно. — Вообще-то я умер ещё в семьдесят шестом, — на всякий случая напомнил князь, так же неотрывно глядя на своего оппонента. — Тысяча четыреста семьдесят шестом, если быть более точным. Декабрь. Лицо Ван Хельсинга оставалось все таким же деланно беспристрастным, словно вся его эмоциональность покрылась толстой корочкой льда. Он будто сам стал воплощением морозной холодной зимы, став медлительным до невозможного. — Я был слишком глуп, — после довольно продолжительной паузы произнес он, наконец. Дракула несколько удивлённо приподнял бровь, словно побуждая собеседника пояснить свою предыдущую реплику. — Гавриил… как полоумный, всё твердил, что теперь ты точно обратишься в мусульманство. Мол, братские чувства к Раду окажутся сильнее всего… И железный аргумент, что Раду — твой последний близкий человек, и естественно, ты сделаешь все, чтобы воссоединиться с братом… Смешок слетел с уст вампира. — Серьезно? — насмешливо перебил он Гэбриэла. — Воссоединиться с братом? Воссоединиться с этим предателем всего того, что было для меня самым важным в моей жизни? Ты правда поверил этой ерунде? Тогда ты и правда… — Молчи, — произнес уже Ван Хельсинг, не давая князю завершить начатую фразу. — Пожалуйста, — прибавил он ещё более беспомощным тоном, словно тяжесть вины всей планеты упала на его плечи. — Пожалуйста, Влад… что ты помнишь о той ночи? Дракула нахмурился, явно застигнутый врасплох подобным вопросом. — О той ночи… — задумчиво протянул мужчина, слегка сведя к переносице свои брови (иметь такие выразительные, красивые до умопомрачения брови просто неприлично!). — Той ночью я определенно умер. — Ты должен был умереть! — с каким-то непонятным отчаянием воскликнул Гэбриэл, ещё больше тем самым озадачив князя. — И есть какая-то разумная причина? — уточнил на всякий случай Дракула. Ван Хельсинг кивнул с каким-то неясным благоговением, чтобы потом произнести на одном выдохе: — Агнесса Псих.