Завтра будет новый день

«Превосходныя и недвусмысленные пророчества Агнессы Псих» были, пожалуй, одним из величайших творений за всю историю пророчеств как явления, в целом. «Превосходныя» значит «совершенно точные», однако даже совершенная точность может иметь свои нюансы, которые нельзя было не учитывать. Агнесса жила примерно в четырнадцатом веке, и жизнь её была… обычной. За исключением, конечно, её ведьмовства и дара провидицы. Будущее приходило к ней в виде неясных видений, содержание которых она скрупулезно описывала в своих полудневниковых трудах, очень походивших на что-то вроде «писем в будущее». Она описывала в меру собственного понимания увиденного. Конечно, для любого адекватного человека и её современника любая цитата её обширного труда показалась бы какой-то бессмыслицей. В самом деле, какая только ерунда не рождается в нечестивых головах грешников? Единственным, кто мог бы засвидетельствовать, что случилось во время сожжения Псих, был, как ни странно, Гэбриэл, оказавшийся тогда в той английской деревушке совершенно случайно. Взрыв от пороха был нехилым и тогда архангел, помнится, даже развоплотился (впервые за все те тысячелетия, что он успел просуществовать на Земле). И в то же время… нельзя было отрицать того, что подобная смерть была весьма эффектной. Вот уж в чем Агнесса знала толк! Книга пророчеств Агнессы считалась потерянной и по сей день (отчего-то Гэбриэлу казалось, что лично Азирафаэля этот факт должен печалить до бескрайности), однако кое-какие предсказания Гэбриэл слышал от неё лично и содержание их впечаталось в его память так, что забыть было почти невозможно. «И тот, кто править будет трижды в стране, лежащей меж двух огней на материке, дважды предан будет, а в третий раз убит лично тем, кто будет ему ближе друга. И восстанет из праха и пепла, и отречется от веры и правды и встанет на сторону Диавола, и нечестивой сила его будет, но сожженные шесть крылов ангельских во спасение души его будут.» Так сказала Гэбриэлу она при первой их встрече, и если бы не исключительность и несомненность её способностей, архангел бы, право слово, решил бы, что эта женщина в конец помешана. А при второй из встрече сказала она следующее: «Ждать четыре столетия будешь, и память будет чёрная вода, мутная и непрозрачная. И убьешь то, что убито. Но не прикажешь сердцу: «не люби», даже если ум помешан и в забвении будет. Не убьешь то, что дорого сердцу, но саму суть его изменишь, даровав и боль, и спасение. И дюжину чертову лет ещё ждать будешь, и прояснится ум, и откроется сердце твое.» При третьей их встрече Агнесса восходила на свой погребальный костер, и больше она Гэбриэлу не предсказывала ничего. Да, несомненно, пророчества её были и превосходными, и недвусмысленными, но выражалась она так… Что смысл сказанного можно было понять лишь тогда, когда предсказание уже сбывалось. *** — То есть, ты хочешь сказать, единственная причина, по которой всё сложилось так, а не иначе, заключается в том, что однажды ведьма-пророчица изрекла тебе два предсказания относительно дальнейших событий твоей жизни? — скептически прервал Ван Хельсинга князь. — Ты не видишь здесь некого противоречия, Гэбриэл? Впервые за эти три дня Дракула обратился к нему по имени. Этот слегка насмешливый тон и тщательно скрываемая почти что нежность, с которой князь произносил имя архангела. Это могло бы свести Ван Хельсинга с ума при ином раскладе дел. Но не теперь, когда он и так был почти сумасшедший со своей окончательно вернувшейся памятью. — Ты несколько неправильно истолковал сказанное мною ранее, Влад, — с тенью усталости в голосе произнес Ван Хельсинг в ответ. — Ты снова все низводишь до какого-то абсурдного абсолюта, когда я просто хотел сказать, что случилось то, что случилось, и… да, ты, пожалуй, жив. — Пожалуй? — Дракула, как никто иной, умел цепляться к таким мелочам. — Может ещё проверку устроишь мне, раз так сомневаешься, м? На этих словах Владислав подошел к нему так близко, что можно было почти физически ощутить биение чужого сердца, и это… — Эм, ты меня, кажется, с какой-то своей невестой перепутал, — скомкано брякнул Гэбриэл (память не могла улучшить его навыки коммуникации, которые у него всегда немного хромали). — Кажется, Маришка или… Теперь Ван Хельсинг нахмурился, явно силясь вспомнить имена ещё двух вампирш, которые всё время крутились возле Дракулы. — Маришка, Алира и Верона, — прервал его мыслительный процесс Дракула. — Последние три, с которыми тебе довелось познакомиться. — П… подожди, — во взгляде бывшего архангела можно было прочесть нескрываемые удивление и даже поражение. — Последние три? Сколько их у тебя было?! Спина Ван Хельсинга уперлась во что-то твердое (стеллаж с книгами?), теперь теплое дыхание Владислава отчётливо ощущалось на щеке Гэбриэла. Сердце сходило с ума, совершая в груди совершенно невероятные кульбиты и ежесекундно сбиваясь с нормального ритма. — Тебе правда это интересно? — уточнил у него каким-то особенно проникновенным тоном Влад. — Неужели великий Ван Хельсинг… ревнует? «Будет ему ближе друга», — распевным катреном звучат в голове Гэбриэла слова Агнессы, истинный смысл которых открывается ему в новом свете, хотя, на самом деле… о чем-то подобном он никогда не думал. Вплоть до этого мига, когда чужие губы так близко, и се есть уже какой-то процесс безумной диффузии, когда два человека (человека ли?) в шаге от того, чтобы стать одним, при этом до бесконечности растягивая последний этап этого процесса. — С чего это мне их ревновать к тебе? — вместо всех тех мыслей, озвучивает Ван Хельсинг неожиданно даже для самого себя. — Или это тебя я должен ревновать к ним? Безумие на двоих. Дракула наклоняется и его сбившееся дыхание опаляет кожу лица Ван Хельсинга. Щеки Гэбриэла горят, словно он не к стеллажу прислонен, а к столбу позорному привязан. Поцелуй короткий и пылающе пронзительный, и в груди от него будто сверхновые взрываются. — Ты стал моей погибелью однажды, — шепчет Влад. — Но тебе же было суждено стать и моим спасением, Гэбриэл. Он резко отстраняется, скрываясь в библиотечном сумраке, оставляя Ван Хельсинга наедине с его ошеломленными мыслями.