Завтра будет новый день

Гэбриэл, пожалуй, в самом деле был ярким примером и живым олицетворением ангельской неправильности. Понять это спустя столько веков было почти смехотворно, но… лучше поздно, чем никогда, не так ли? Осознание существовавших рамок и установок приходит, увы, лишь тогда, когда все рубежи пройдены и грани пересечены, когда от этих самых установок и рамок не остается, по сути, уже ничего. Собственное особое отношение к Владу Дракулешти не было для Ван Хельсинга никаким открытием, на самом деле, однако характер этих приснопамятных чувств… Очевидно, не эту любовь имел в виду евангелист Лука, наставляя любить врага своего и добро творить ненавидящим вас. «Я приму любое его решение», — поразительно кротко в конце концов заключил сам с собой Ван Хельсинг по прошествии недели. Владислав же всю эту неделю… ждал. В своем решении и намерении идти до конца (столь привычном для его относительно восточного темперамента) он был как раз таки уверен. Дракула не принадлежал к числу тех людей, которые, сделав один шаг, идут сразу на попятную. И конечно, он не мог довольствоваться этим одним-единственным шагом — случайным поцелуем. А относительно недели ожидания… неделя была явно менее продолжительной, чем тринадцать лет, и уж куда меньше четырех веков. В следующий раз они встречаются уже не в библиотеке, а в укромном местечке у пруда парка Сент-Джеймс (изначально это было место встреч неких демона и ангела, но так уж сложилось, что в этот раз туда попали другой ангел и другой демон). Стоять друг напротив друга, не имея ни малейшего представления о том, что же лучше сказать — апофеоз безумия и странности, но так уж у них сложилось за всё время их общения: переходить из крайности в крайность, не зная полумер. Недовольное кряканье уток, определенно ждущих, что их покормят, нарушает тишину, и губ Гэбриэла касается давно позабытая, но столь привычная улыбка. Последний раз так он улыбался, когда всё было хорошо, ещё до заточения Влада в венгерской тюрьме, до всего того, что за этим последовало. — У тебя есть хлеб? — спрашивает он у Дракулы так естественно, словно они каждый день гуляют в этом парке и кормление уток стало уже для них привычкой. Влад качает головой, а во взгляде его, обращенном на Ван Хельсинга, появляется выжидание. Невольно от этого испытующего изучения его скромной персоны Гэбриэл передергивает плечами. — Мы ведь поговорить сюда пришли, да? — спрашивает бывший архангел совсем уж беспомощным тоном. Тут уже приходит время для усталых вздохов со стороны вампира. — Я не собираюсь с тобой делать всё то, что ты там себе понапридумывал, Гэбриэл. Так что можешь уже успокоиться. А вот это уже звучит обидно, в зелёных глазах Ван Хельсинга появляется что-то вроде разочарования, и, извините пожалуйста, но что сейчас-то Дракула не так сказал и сделал? То есть Гэбриэл так сильно от жизни устал, что и правда ждал, что князь единственно за тем и явился, чтобы испить его ангельской крови досуха, или как? — Да, — постаравшись придать голосу максимум уверенности и спокойствия произносит тот. — Конечно, ты прав… я… слишком много напридумывал. В конце концов, я почти уверен, что у тебя уже и здесь обретается парочка-другая невест. Изящные брови Влада взлетают вверх от подобных слов. — Извини, но что? — на всякий случай переспрашивает у своего собеседника Дракулешти. — При чем здесь вообще невесты, Гэб? С чего ты вообще взял, что у меня действительно есть время на… подобное? Гэбриэл хмурится, понимая и не понимая в одно и то же время. Влад обратился к нему, сократив его имя? Пожалуй, это единственное, что понимает Ван Хельсинг из всего произнесенного, и почему-то осознание этого факта заставляет его покрыться пунцовым румянцем. — Я… мог бы помочь, — произносит, наконец Гэбриэл. — Помочь тебе найти невесту. Если до этого Дракула был просто в недоумении, то последняя фраза вынуждает его застыть в стопоре. — Ты думаешь, я не в состоянии найти себе девушку? Ты думаешь, я не нашел бы себе кого-то если бы и правда хотел найти? — Но тогда… я не понимаю, — произносит лишь в ответ в конец запутавшийся Гэбриэл. — Я тоже не понимаю, — соглашается Дракула, чье спокойствие очевидно наигранное. Секунда, и князь оказывается лицом к лицу перед Гэбриэлом, решившим, очевидно, совершенно его с ума свести этой беседой. — Не понимаю, какого дьявола, мы обсуждаем моих бывших женщин, словно это и было целью нашего разговора! Ведьмолов мягко касается плеча Влада слегка отстраняя того от себя. Глядит в глаза, прямо и без единой задней мысли. — Ты сам сказал, что… я всё себе лишь напридумывали, Влад, — возражает Ван Хельсинг. — Что же я ещё должен был заключить из твоих слов? Нервный смешок срывается с уст вампира: — Даже не знаю… — иронически замечает князь. — Может, что я не планирую убивать тебя, выпить всю твою кровь? Обратить вампира без твоего на то согласия? Или что тебе ещё про меня рассказывал Ватикан… «Мы два идиота», — подытоживает мысленно Ван Хельсинг. — Влад, — прерывает поток бессмысленностей Гэбриэл. — Но… зачем сейчас мне думать о том, что про тебя говорил Ватикан? — Потому что это правда? — горько усмехается вампир. — Или потому что тебе самому проще думать, что это правда? — смахивает он непрошеную слезинку с чужой щеки. — Влад, я даже не представляю, что тебе пришлось пережить за эти столетия, но я… помню того, кем ты был четыреста лет назад, и я… я верю, что у тебя были свои причины для тех или иных поступков. Погасшая было улыбка снова трогает уста Ван Хельсинга, но теперь уже в ней особенно остро ощущается скорбь по чему-то давно минувшему. Невольно Дракула улыбается в ответ. — Каждый раз… — почти хрипит Владислав. — Каждый раз ты меня убиваешь и спасаешь, Гэбриэл… Мое вечное проклятие и… мое неизменное спасение. Второй поцелуй солон и горек, с привкусом не выплаканных слез и не пролитой крови. Пальцы путаются в чужих волосах, и никак не оторваться друг от друга, словно это жизненно необходимо — выпить последний вздох своего партнера. — Зачем ты приехал? — спрашивает Влад, когда они наконец разрывают контакт. — Уверен, что не знаешь ответ? — почти игриво уточняет Ван Хельсинг. Дракула выдыхает и тяжело с хрипотцой признается: — Хочу… услышать. Ван Хельсинг собирается с милыми, прежде чем произнести то, что уже известно им обоим: — Я… приехал к тебе.