Чернила

Дождь все шел и шел над Анк-Морпорком почти с самой полуночи. Впрочем, нельзя точно сказать, что он именно шел, в смысле, будто бы этот дождик следовал ровной поступью от одних ворот до других на совсем другом конце города. Нет, так обычно шествуют только заезжие грозы. Этот дождик — осенний, холодный, скорее, был местным, и действовал по-анк-морпоркски. Если бы кто-то пронаблюдал за маршрутом осадков, то заметил бы, что сегодняшний дождь крайне скрытен и осторожен. Что он движется перебежками, будто вор: затихая над ипподромом, а потом, будто набравшись наглости, окропляя дома богачей на Лепешечной Авеню. После этого его можно было бы заметить тихонечно моросящим над Парковым переулком, но скрывающимся в кронах редких деревьев Гад-Парка. Одновременно он проскользнул вместе с серым туманом над улицей Миртл и дальше над Анком. Там, стелясь вдоль слегка осыпающегося Моста Презрения, он насытился новыми веществами (и запахами). Только этими изменениями наблюдатель бы смог объяснить неразумное поведение маленьких дождевых тучек, незаметно перелетевших по течению реки, но чуть глубже в кватлал Теней — видимо, в направлении Шлюшьим Ям. Что ж, возможно, дождь все-таки был приезжим. Это многое бы объяснило — всех гостей города неизменно тянуло туда. Сколько тучек вернется оттуда — не стоило даже гадать. Но вдумчивый наблюдатель мог бы уделить также внимание совершенно другой части, так сказать, дождевого фронта. Той, которой, возможно, досталось больше чувства самосохранения, чем остальным частям. Аккуратно прокравшись вдоль крыш улицы Паточной Шахты, она растянулась, одним концом крайне амбициозно пытаясь пробраться на сам Остров Богов, а другим — безнадежно увязнув в длинной улице Вязов. После этого тучи, словно скрученное белье в руках прачки, снова начали ронять вниз драгоценную в этой части великого города относительно чистую влагу. Наблюдателю же мы советовали бы теперь затаиться и молча ждать. — Два часа! Все в порядке! — протянул сиплый голос в ночи. Глуховато прозвенел колокольчик. Вслед за этим из тьмы и тумана выбрались две фигуры. Это были ночные стражники. Можно было узнать их по мятым шлемам без следа перьев; по промокшим красным плащам без следа специальной пропитки от влаги; по дешевым ботинкам на мерящих в удивительно постоянном темпе плохо вымощенную дорогу ногах; по коротким мечам и дубинкам; по длинным внимательным взглядам. — Остановимся, капитан, — предложил тот из них, что повыше, — хоть немного обсохнем. Ночь спокойная, — язык у него чуть заплетался. Капитан огляделся вокруг, посветив фонарем. Они были у морга, и тут не было ни души. Зато был небольшой навес для церемоний прощания, на который и смотрел второй стражник с надеждой в глазах. — Дождь, — слегка улыбнувшись, констатировал капитан, — пса на улицу такой ночью не выгонишь, — он, казалось, был этому рад. — Да, покурим, сержант. Сержант коротко хохотнул, пристраиваясь под навесом подальше от рикошетящих при падении в лужи ледяных капель, сбросил на спину шлем, тот повис на кожаном ремне. — Пса не выгонишь, да. Только стражу! Виски? Булькнула фляга, потом забулькало в горле. Капитан ответил не сразу: — Ну, мы псы не чета остальным. С меня хватит пока. И с тебя, Долговязый, тоже. Мы считай, что в Тенях, если помнишь. Черт, промокли… — спички чиркали о стену безрезультатно. — Есть огонь? — Да, попробуй мои. Да весь город как Тени стал. Что уж тут. — На, спасибо, — капитан прикурил, вернул спички и втянул дым. — Что с тобой нынче, Гаскин? Пьешь, ноешь, на себя не похож. — Поругались опять. — Вы с Фанни? Странно. Она, вроде, всегда была славной девчонкой. — Она и сейчас такая. Знаешь, что она мне заявила? Дождь просачивался под высокий навес, глухо шлепали капли по наплечникам капитана. Шлем он снял, также как и сержант, оказавшись относительно молодым еще хмурым мужчиной с резкими и тяжелыми, хотя и странным образом гармоничными чертами лица и, впридачу, довольно породистым носом (который оный стражник отнюдь не породисто тут же утер кулаком). Волосы потемнели от влаги и казались невнятного русого цвета, из-под мокрых прядей выделялись угловатые уши. Дым дрянной сигареты, увиваясь вокруг, прежде чем быть поглощенным жадным туманом Анк-Морпорка, придавал его облику дополнительный антиромантический ареол. Сержант — Гаскин, как назвал его старший по званию, — был куда симпатичней и проще. Он казался более ухоженным, как любой человек, обзаведшийся славной женой. Его ржаво-рыжие волосы были явно подстрижены аккуратней, а заплатка на куртке почти что не выделялась. Синяки под глазами отчего-то только подчеркивали светло-серый их цвет, большой рот то и дело кривился в улыбке — нетрезвой, но обаятельной. Разговор шел на смеси морпоркского простонародного и — в не слишком большом количестве — особого диалекта Теней, идеально подходившего для выражения сильных эмоций. Капитан слушал молча, иногда мыча в нужных местах. Он поглядывал в темноту влажной ночи, пристроив повыше фонарь, краем глаза посматривал на подчиненного и, казалось, вполне наслаждался такой передышкой в работе. Наконец многочисленные анекдоты о жизни двух молодоженов иссякли. Сержант захмелел еще больше и возможно, поэтому, вдруг решил в корне изменить прежний тон разговора: — Ваймси, — сказал он негромко и скорей доверительно, чем фамильярно, — сейчас мутные времена… Ну, сам знаешь, получше меня. Если что случись, я могу на тебя положиться, ведь правда? Моя Фанни… — Не мели ерунды, Долговязый, — оборвал его капитан. Усмехнулся по-доброму, но без веселья. — Просто бегай за нарушителями не так шустро, как ты привык, и все будет в порядке. Гаскин издал звук — нечто среднее между «да, как же» и «пошло оно все». — Ты-то сам, капитан, сбавить темп уже не желаешь? — с поддевкой поинтересовался он. Получил в ответ новый смешок: — Есть твой виски еще, старина? — На, держи. Ну так что? Капитан приложился ко фляге. Возвратил, подождал, пока Гаскин глотнет. Отозвался: — Нет, сержант, и не надо равнять. Ты у нас человек стал семейный, а вот я могу бегать как хочется. — Ладно, Ваймси. Тебе видней. Но… — Времена сейчас станут потише, сержант, — горько продолжил тот. — Люди очень устали, им нужна передышка. Они купят эту страховку. Сами Гильдии наконец-то начали прикрывать свои скользкие задницы и берутся за дело. Хотя бы краж будет поменьше. Банды будут не так много резаться, раз уж легче убийцу нанять. Времена пришли темные, верно… зато они будут спокойными. — Ты же все это сам ненавидишь, что за муть ты несешь? — уязвленно воскликнул Гаскин. — То, что я это ненавижу, не значит, что я слепой, — капитан ухмыльнулся лениво. — Так что будь уж так добр, Берт, сам присмотри за своей молодой женой. Ты не хочешь, чтобы я это делал. Под уже вовсю протекающим козырьком морга раздались сиплый хохот и фырканье: — Только попробуй, ублюдок. И потом, начерта тебе моя Фанни? Ва-а-аймси, «скользкие задницы», ты вот слышал себя, старина? Знаешь, что мне вспоминается? — Да заткнись, сержант… — …Наш с тобой младший констеблишмент! — с удовольствием объявил Берт. Капитан с отвращением сморщился: — Гаскин, ты же женатый мужчина! — И тебе не мешает! — разошедшийся друг беззастенчиво ткнул в него пальцем. Офицер снисходительно улыбнулся — не Гаскину, а куда-то в Анк-Морпоркский мрак. — Нет уж, самому в петлю лезть? Вот избавьте меня. — На перо напороться тебе, значит, милее? — фривольный тон Берта намекал на какие-то новые переносные смыслы вместо уже имевшихся в распоряжении стражников основных переносных смыслов. — Герберт! — капитан явно потворствовал шуточкам, улыбаясь и одновременно морщась. — Нет, я помню!.. — Нихрена ты не помнишь! — Ну, койхрен я один как раз точно припоминаю, — сержант явно обрел вдохновение. — Ну, что Молли из Шлюшьих Ям стибрила у кожевенных дел мастера, а? — Что? Нет, что?! Сержант, я полжизни пытаюсь забыть этот… это… — тот смущенно и весело фыркнул. — Помнишь, как вы с Колоном заставили Карри писать ее чистосердечное? Он писал, а сам красный как свекла! — Гаскин вдруг показался счастливее и моложе. — Это было отличное чистосердечное! — отозвался капитан с нежностью. — Документы по делу потом новобранцы читали в целях образования. Еще кто-то подрисовал иллюстрации, кто же это был… — Тоже не помню, — подосадовал сержант Гаскин. — Но он был очень, очень талантливым малым! Хотя Карри, бедняга… Даже жалость брала. Издевались над ним будто дети… Капитан покачал головой: — Ты не был лучше нас. И старше — на сколько, а, Гаскин? Пришел в Стражу на три года раньше, а гонору было? — Вы с Колоном все равно называли меня стариком. — До сих пор называем. — Знаю! — Гаскин кое-как сунул флягу в суму, прикурил от окурка товарища, привалился к стене, ностальгически припоминая. — Ты был тощий как швабра. — Кто бы пел, Долговязый, — капитан затеплил себе новую сигарету. — Тебе нра-а-авятся долговязые! Ненадолго повисла нелепая тишина, пока стражник не ответил каким-то отсутствующим тоном: — Да, нравятся. — Моя Фанни беременна, — выпалил Гаскин, опять резко изменив тему. Капитан поднял брови: — Что, правда? — Да, причем еще с лета. А я думал, она просто, ну как… расширяется, не хотел ее спрашивать, вдруг, обидится… — Берт, серьезно, а ты и не понял? — капитан широко улыбался. — Она кинула в меня собственным шлемом. Назвала меня идиотом! — Твоим собственным шлемом?! — Она сейчас нервная стала. Хочет странных вещей, требует сперва жаренных фиггинов, а потом тут же меренг… это рыбки такие, зубастые. Мой по матери дед был рыбак — повезло, думаю, что я знаю. Приношу ей рыбех, а она обижается непонятно на что и ревет. — Эээ… Ты… миног ей принес, Берт? Но Гаскина прорвало снова — и как оказалось, на сей раз действительно кардинально: — И она говорит, что не хочет быть моей вдовой, Сэм. Что не хочет быть вдовой стражника. Дождь накрапывал. Снова было молчание, но теперь оно было иное. Оно было горячим как боль. — Значит, ты увольняешься, сержант? — Нет… Да… Я не знаю! Слушай. Мы же знаем друг друга, Сэм, верно? Я… уже не смогу бегать… медленно. Я умру на работе, гоняясь за каким-нибудь форточником, ну ведь ты же и сам понимаешь. — Жаль, что ты не пошел к Ветинари, — безо всякого выражения и не к месту заметил тот. — А зачем, Сэм? Ну стал бы я капитаном? Я по-прежнему тот же констебль, я стражник, я бегаю за ворами, я не смог бы командовать. — Гаскин, — капитан холодно покачал головой, — из тебя легко вышел бы офицер, но… — Здесь, в Анк-Морпорке? — Гаскин отлепился от мокрой стены. — Нет! Здесь нельзя действовать по Уставу, здесь нет чести мундира — ничего, что у нас было раньше. Оба наших с тобой отца так служили, и мы были должны, и иначе я не смогу… — А я, значит, смогу? — поинтересовался Сэм. — А ты справишься. У тебя… эта злоба внутри. — Гаскин ткнул в свой нагрудник, почти возле значка, сжатой горстью. — Она тебя жжет. Как ты там ее называешь — зверем? Она жрет тебя заживо изнутри, тебе больше никто не страшен. Если кто и удержит Ночную, то ты. — А зачем мне удерживать?! — зарычал капитан, выпрямляясь. — Для чего мне тебя держать, Гаскин? Да всех вас? Можно быть, потому и городу не нужна Стража, что самой Страже не нужен город. А ведь мы приносили присягу. Может, помнишь ее, старина, она в чем-то как брачная клятва: будем вместе в болезни и здравии, пока смерть не разлучит. Там, в присяге, все сказано, Гаскин! Стражники погибают, мы это называем обычно «при исполнении», и мы так кончим все, это, прах побери нас, нормально! — Ну не все! — разъярился сержант. — Ты подохнешь не так, капитан! Ты подохнешь однажды в канаве, пьяный вдрызг, мокрый, будто пещерная крыса. Захлебнешься в разлившемся Анке! — Гаскин, ты же не так много пил. Что ты мелешь? — Это будет красиво, Ваймси! Умрешь как и хотел, на руках у любимой. Ты же так зовешь город, а, Ваймс? Своей девочкой. Мы еще были только констеблями, когда ты начал так говорить. Только она последняя шлюха, которая предала нас. Ты же сам заливаешь глаза, куда чаще, чем я, только чтобы не видеть… — Да пошел уже нахрен, Гаскин! — вдруг заорал Ваймс. Они с Гаскином оба стояли друг к другу лицом, замерев, будто в шаге от драки, и дыша тяжело и неровно. Дождь стучал по навесу, камням и доспехам. — Уходи, — сказал Ваймс. — Увольняйся. Ты серьезный мужик, Берт, успеешь найти себе дело, у тебя все получится. Я не против, сержант, увольняйся! Гаскин потер лицо: — Ты был тощим, а я долговязым, — горько напомнил он. — И мы были констеблями, и у нас была жизнь. Как же все изменилось, Ваймси. Ты теперь капитан. Тебе это подходит. А я… — А ты муж и отец. Кстати, Берт… поздравляю. Гаскин поднял растерянный взгляд. Ваймс придвинулся ближе, неловко похлопал его по плечу. Вероятно, расчувствовавшись спьяну, второй стражник полез обниматься. Ваймс позволил. Они еще постояли под дождем, пока капитан вдруг не сказал, ухмыляясь: — Значит, вот оно что. «Вспомним молодость, Ваймс. Помнишь, как издевались над Карри, помнишь, как догоняли воров, помнишь как баловали констеблями, и как все было там, далеко, далеко впереди… А теперь, Ваймс, я стану отцом, и боюсь этого больше чем Золотого Кастета с Канатной, больше чем тетушек милосердия, куда больше, чем сдохнуть в погоне за долларовым карманником, потому что младенец страшнее их всех»… Плечи Гаскина вдруг обмякли. И затем стражники рассмеялись, уже вовсе негромко, но хрипло, измученно. Истерично и зычно хихикал трезвеющий Гаскин, выдыхал в серый воздух короткие «ха!» капитан. Долговязый стоял, уронив голову на плечо своего начальства, и стонал: — Ваймси, как это вышло? Тот небрежно похлопывал его по мокрой ткани плаща: — Если ты позабыл, у меня в кабинете есть дело, там описано — как, с иллюстрациями… Берт опять разразился хихиканьем: — Сволочь!.. — Рисовал, кстати, наш капитан. Гаскин даже попробовал остановить нервный смех: — Чего? Боги! Ну точно! Он любил рисовать, когда слушал доклады! Я же видел, и правда похоже! — он с восторгом глядел на Ваймса. — Он смеялся в усы над нами, молокососами, — вспоминал тот. — Читал наши художества в рапортах и частенько на них рисовал. — Ты присмотришь за Фанни? Ты и так за всеми присматриваешь, — попросил снова Гаскин, немного отодвигаясь. — У меня не получится, Сэм. Никогда не уволюсь. Я стражник. — Ну ты, Берти, нажрался, — грустно хмыкнул его капитан. — Будто я бы мог бросить Фанни. Гаскин криво ему улыбнулся. А потом сержант сделал движение, неуклюжее и непонятное, наклонился слегка, потянулся неловко вперед, ухватился за капитана… Ваймс легко отступил и приобнял за плечи, выравнивая. — Хватит киснуть, сержант. Утро еще не скоро, а дождь, я гляжу, заканчивается. Можем следовать дальше. Он вручил колокольчик товарищу. Тот секунду смотрел. Улыбнулся неловко, пожал, извиняясь, плечами: — Да, сэр. Зазвенел колокольчик. И один сиплый голос стражника затянул: — Три часа! Другой стражник отступил от стены, напоследок с рассеянной лаской погладив сырые камни. Шагнул в ночь, подхватив вечный зов Ночной: — Все в порядке! Так они и пошли, разрезая осеннюю морось и серый ночной туман. Утро еще лишь только подкрадывалось к Анк-Морпорку, город более или менее спал, более или менее — честно или не очень — работал. Они следовали по маршруту, по улицам между Тенями и другой, — не смертельно опасной — частью славного города Морпорка. Голоса их звучали размеренно и негромко, но легко разносились на дальнее расстояние. Было три часа ночи, все было в порядке. Свет фонарика потерялся в тумане, а в нахлынувшей вновь темноте еще более плотная тень чуть поежилась и легко отделилась от края пристройки с гробами. Она слышала все. Она видела многое. У людей было множество слабостей, и у капитана Ваймса было их еще больше. К примеру, был бывший любовник и нынешний подчиненный, и его молодая жена. Были Стража и выпивка, и усталость от беззакония. Но не это во всем разговоре заинтересовало ее. Тень шагнула под напрочь протекший навес, выпростала из-под плаща руку с длинными белыми пальцами, узкой худой ладонью, неясно светлеющую в ночи. Прикоснулась к стене. — Девочка? — уточнил мужской голос чуть-чуть удивленно. — Анк-Морпорк? Тень погладила камни в том месте, где гладил их стражник. Колокольчик звенел вдалеке.