Чернила

Когда Патриций лорд Ветинари довольно стремительной поступью следует в направлении своего кабинета, длинные полы его черной мантии даже не думают драматически развиваться за ним. Лорд Ветинари вообще чрезвычайно не расположен к драматическим эффектам — настолько не расположен, что можно было бы удивиться, как вообще его светлость в свое время сдал выпускной экзамен Гильдии Наемных Убийц. А еще можно было бы удивиться, почему результат все равно такой, словно длинные полы действительно развиваются. Слуги порскают в стороны. Секретарь вытягивается во фрунт. Ожидающие в приемной — в пять утра ожидающие — неожиданно понимают, что могли бы зайти попозже, позволив правителю города выпить чашечку кофе вместо того, чтобы атаковать его жалобами и просьбами, неразумно рассчитывая на еще не покинувший повелителя утренний сон. Проблема в том, что сон вообще, кажется, его светлости никогда не был представлен. Слуги вечно болтают — и болтают они вот что. Он ложится в глубокой ночи — и в постели еще читает донесения, выкладки и отчеты. Он встает, вероятно, не позже пяти утра… впрочем, порой и в четыре. Да и это сомнительно. Воунз, его личный слуга и, конечно же, секретарь, иногда ощущал себя близким к истерике, потому что приказ «разбудить» ради коего бедолага силком поднимал себя затемно со своей одинокой постели — никогда не был выполнен. Ветинари всегда выходил из своей спальни лишь за одно мгновение до того, как Волч — загодя — приближался к дверям. Ветинари ведь был человеком — в этом члены Совета Анк-Морпорка убедились, и очень тщательно. Но порой становилось неясно, спал ли он вообще. В общем, вам не хотелось столкнуться с его светлостью рано с утра, до его первой чашечки кофе. Впрочем, тут неожиданно образовывалась другая проблема. Ветинари не пил кофе. За компанию — ради очень хорошей компании — он бы мог согласиться на чай, но, правде сказать, часто предпочитал кипяток. Говорят, не всегда было так: люди, ранее знавшие его милость, решительно утверждали, что порой его видели даже с бокалом вина — никто, правда, не мог точно вспомнить, когда, и действительно пил ли его светлость это гипотетическое вино. Гедонистом его не могли назвать также и эти редкие знакомцы. Тем не менее, в первые дни на посту его милость позволял себе пищу достаточно сытную, хоть и довольно простую — но то было и белое мясо, и немного тушеной капусты с полей выше по течению Анка, и в особенных случаях даже печенье. Однако, не успели специальные люди, которым положено думать, забегая вперед, подобрать несколько замечательных ядов, сочетающихся как с печеньем, так и с капустой, как его светлость вдруг перешел на холодные бутерброды, а потом на один только хлеб. И, похоже на то, что такая диета никак не влияла ни на его желудок, ни на трудоспособность. Напротив, со времен своего принесения клятв молодой Патриций, казалось, все больше и больше наслаждался процессом труда. Он действительно много работает. Видят боги, многим людям хотелось бы, чтобы его милость отдыхал чаще и дольше… и подальше от них. Он всегда посещает заседания городского Совета. Он всегда знает о сущности вашей проблемы. Он всегда помнит об опрометчиво данных кем-либо обещаниях. А еще он всегда имеет яму со скорпионами и может направить вас к ней чрезвычайно коротким путем. Причем, все упомянутое стало, в общем, большим сюрпризом. Поначалу этот молодой человек всем казался достаточно тихим и сдержанным, чтобы не сказать, скромным. У него было скучное постное выражение несколько лошадиной физиономии и немного завышенный, тянущий гласные голос. Он совсем никогда не сердился. Он казался почти… безобидным. Насколько может быть безобидным Убийца. А потом оказалось, что он может — так и не удосужившись ощутить ну хотя бы легкое раздражение — познакомить вас с очаровательной коллекцией паукообразных, размещающейся на дне комфортабельного углубления в почве. И ведь никогда не узнаешь, что конкретно тебя туда привело. Так оно и сложилось. И теперь, когда лорд Ветинари следует — без хлопающих позади него пол черной мантии, без особенно грозного выражения глаз (вообще без особого выражения), без безумного смеха, — просто следует в свой кабинет, люди сами могут обеспечить нужные драматические эффекты. Коридоры дворца уже знали правителей, возводивших в новую категорию искусства и безумие, и паранойю. И на самом деле с ними можно было как-то договориться. Как правило. Но теперь им достался разумный и спокойный Патриций. Оказалось, что это ужасно. И ужасней вдвойне стало то, что Патриций сам знает об этом. Вы ведь слышали? Лорд Ветинари знает все. На самом деле его милость лорд Ветинари, хоть и бесконечно забавлялся невольно приобретенной репутацией, много отдал бы, чтобы просто проспать пять часов. Дело было в бессоннице. Он пытался себя утомлять — боги, он уставал, — но не мог заснуть. Не помогали ни самодисциплина, ни счет овцепикских овец, ни физические упражнения, ни скучнейшие из отчетов. Он читал, пока мысль не переставала зудеть у него в затылке — эта мысль, от которой никак не отделаться. Но когда он все же ложился, когда уже даже для мыслей больше не было сил, оставалась… тоска. Стремление. Молчаливый призыв. У него больше не было аппетита, от вида еды мутило, так что он должен был как-то перебиваться безвкусным подсушенным хлебом и простой кипяченой водой. Он использовал это с выгодой — все в жизни можно использовать. По ночам он работал подольше; демонстрация вопиющей сдержанности в пище тоже пришлась уместно и своевременно — эпатаж нынче дорог, отсутствие слабостей тоже. Главное было не дотянуть до момента, когда он начнет падать в обморок, но скорее всего, можно не беспокоиться — Хэвлок не слышал, чтобы Чернила когда-нибудь убивали. Потому что, конечно же, это были Чернила. О Чернилах он знал уже многое, теперь особенно. Часть ночных бдений он посвящал изучению этого вопроса, абсолютно любых необычных случаев. До сих пор не нашел аналогов своему. Когда воля отказывала — он шел в город, чтобы побродить по ночным крышам. Если более или менее случайно Патриций мог найти в переулках нынешнюю причину многочисленных своих невзгод — потом мог и немного поспать. Его раздражала зависимость, но, к его счастью, стражник исправно отправлялся на патрулирование, явно предпочитая это дреме в участке. За ним лучше всего было наблюдать, пока он совершает обход в одиночестве. Хотя было это и опаснее. Он действительно хорошо чуял слежку, смотрел в тени, не верил в случайно сорвавшуюся черепицу. Как-то раз Хэвлок даже нашел записку: «ни мешай мне работать». Пришлось несколько постараться, чтобы стражник не понял, что эпистолу правда читали. Разумеется, капитан ждал в засаде. Разумеется, не дождался кого-либо. Днем Патриций едва мог теперь выносить особо безмозглых просителей. Это тоже пошло делу на пользу — ямы со скорпионами не так действенны, если собеседникам кажется, что ты и не способен разгневаться. Хэвлок слишком уж преуспел в том, чтобы жить в ладу с собой, чтобы злиться по пустякам, и, как правило, отдавал распоряжения о казнях исключительно из практических соображений, только с легкой досадой — как правило, на себя. Любой материал нужно прежде всего использовать, верно? Ах, как жаль, когда не получается… А сейчас они видели его эмоции и начинали неожиданно соображать куда лучше и раньше. Почему-то от этого делалось только досаднее. Капитан Ваймс являлся для своих отчетов достаточно регулярно. Ветинари, естественно, отсылал его к Воунзу время от времени, но порой капитана все еще приходилось ставить обратно на уже отведенное место — у того обнаружилось изумительное упрямство. Изумительная способность проверять этот город на прочность и находить бреши в и так трудно налаживаемом Хэвлоком строгом порядке. Это было полезно также. Было, на самом деле — еще бы так не выматывало. Этот человек… удивительно раздражал. Этот человек вызывающе стоял сейчас у дверей, чуть расслабившись в стойке «вольно», и смотрел в направлении Хэвлока, но никогда не в глаза. Поначалу это лишь забавляло его светлость. Капитану Ночной досталось от природы хорошее боковое зрение — интересно было проверять, что за действие или же выражение лица Патриция может заставить Ваймса неуверенно метнуться взглядом к рукам или лицу Ветинари. Эти редкие взгляды стали слегка легкомысленным развлечением. Капитан постепенно усвоил распределение сил и начал уже бояться своё начальство, но в его взгляде помимо страха все равно полыхали и другие эмоции: гнев, пытливость, изумление иногда. Ветинари вызывал их на пробу какое-то время, а потом начал сдерживаться, когда осознал собственную реакцию. Это можно было бы назвать искрами по позвоночнику. После этаких взглядов Ветинари хотелось встать из-за стола и… Хэвлок, в общем, не знал, что за «и». Он, как правило, подавлял подобные побуждения куда раньше, на стадии «встать». — Вчера Уильяма Цапа нашли в доке мертвым. Мы приступили к расследованию, — голос Ваймса звучал необычно. Хэвлок смотрел на его вечное хмурое — но не только — лицо. Казалось, там была радость. Глубокое темное удовлетворение. И не оно одно. На лице капитана дрожал мускул, пока он пытался казаться бесстрастным. — Расследованию? — давний фокус. Повторяй ключевые слова, если хочешь, чтобы собеседник выдал побольше. — Расследованию убийства, милорд. — Цап. Не тот ли, которого ты подозревал в нелицензированных убийствах? — Он, сир. — Ты не спрашивал в Гильдии? Это был тонкий вопрос. Неизвестно, как трактовать. То ли: неужели ты не догадался спросить в Гильдии, в чьей ответственности наказание за нелицензированные погребения? То ли: ты же не вздумал опять лезть с расспросами в Гильдию? Причем, как ни ответь, можно получить выговор. Может быть, тот, последний для Стражи. Ветинари внимательно наблюдал: что же, выучил Ваймс наконец-то урок? — Незачем, — заявил Ваймс категорически, — он расшибся в лепешку, я видел такое прежде. Наемные Убийцы не сбрасывают со стен. Если б Цап им достался, он умер бы более… творчески. — Что же, видимо, самоубийство, — Ветинари задумался. — Ну, в конце концов, мистер Цап сделал выбор. — Никак нет, сир. — Нет? Почему, капитан, ты так в этом уверен? — Потому что мерзавец любил жизнь. Чересчур, — верхняя губа Ваймса дернулась, когда он не смог скрыть отвращения, — любил. Хэвлок хмыкнул презрительно: — О. Извини меня, капитан, но мне думалось, Стража использует что-то более… материальное для своих выводов? Не подумай, что хочу бросить тень на твое знание человеческой психологии. — У него на руках и ногах остались следы от веревок. А еще он на днях начал слежку за новой девчонкой. Угрозы уже поступили. Еще несколько дней и мы бы доказали его причастность к смертям. Он планировал очередную охоту — не время для самоубийств. — Разве что господин Цап получил некое озарение и не смог жить в ладу с собой, — Ветинари устал от бессмысленных разговоров. — Как бы то ни было, сейчас он больше не представляет проблему. — Да, ваша милость. Проблему представляет теперь тот, кто уговорил его сойти с крыши. Кстати, крыш достаточной высоты рядом с Жемчужным доком нет, сир. Это «сир» начинало звучать как ругательство. Ветинари не нравилось, что его это даже как будто действительно задевает. Что за блажь! — Составляет проблему? Действительно, Ваймс? Ты уверен, что безумный убийца более не опасен. Неплохой исход дела, не так ли? — Не с позиции закона, сир, — Ваймс сегодня настроен был поупрямиться. — Он был должен предстать пред судом. — Что же, — проронил Патриций, вспоминая одну из бездарно потраченных прошлых ночей, — очень может быть, суд и был. Все равно что пытаться отнять у щенка жевательную игрушку. Вероятно, придется прикрикнуть. — Вряд ли, сир. На него не позвали свидетелей, — Ваймс почти зарычал. Его голос теперь поднимался с каждым новым оскорбительным для него фактом. — Не позвали родителей жертв. Не позвали людей и присяжных, не затребовали улик! — Вот как, капитан? — равнодушно поддел Патриций. — У тебя разве были улики? — У меня был закон! Еще несколько… самоубийств вроде этого, и закона не станет! Боги, Боги, законы в Тенях, где они ему только привиделись? Или даже Закон в Анк-Морпорке после Капканса… И Патриций не знал еще даже, будет ли что-то вроде Закона при правлении Ветинари. Но кому дело есть до реальности? Нет, подайте нам все и сразу. — Что же, может быть в следующий раз Закон должен быть побыстрее, — обронил Ветинари, обнаруживая у себя настроение к мелочной мести. И тогда Ваймс взглянул на него. Задыхаясь от ярости, он смотрел прямо в глаза Патрицию, и Патриций читал в этом взгляде все, что с ним хотят сделать. Неизвестно лишь, связаны ли были сладостные фантазии Ваймса с должным числом присяжных или только лишь… с топором. Неожиданно ощутив себя неизмеримо бодрее, Хэвлок лишь снисходительно улыбнулся. Капитан Ночной Стражи хватанул воздух ртом. Ветинари готов был признать — только перед самим собой — что получает некоторое удовольствие от наблюдений за капитаном. Тот так много говорил о законе, но сам все еще оставался простым головорезом из банды. Например, он едва-едва мог сдерживать свое тело, когда чувствовал призрак угрозы. Ветинари его проверял — уронил нож для перьев и наблюдал за тем, как одним быстрым движением капитан оказался в стойке. В этой стойке было столько готовности к схватке, что Хэвлок и сам неожиданно понял, что его полностью контролируемые как правило мышцы тоже в ответ напрягаются. Тем не менее Ваймс ненавидел преступность. Поэтому он все пытался доказать нужность — необходимость Стражи. Объяснить, что помимо проклятого воровства они ведь занимались и другими разными вещами: мошенничеством; или домашними ссорами, доходящими до настоящих драк; похищениями детей; или рэкетом. Занимались бы, если б могли. Последняя идея всегда была на поверхности. Но — увы Ваймсу! — некоторые реальные проблемы с рэкетом, о которых рассказывал капитан, решались куда легче после нескольких тонко направленных столкновений — и в конце концов в городе начали процветать банды, выбранные Ветинари. Уровень бытовых ссор предстояло снизить позднее при помощи общего повышения благосостояния граждан — а пока что Патриций позволил деятельным омнианам наконец-то основать приют в морпоркской части города. Когда Ваймс попытался объяснить, что и сами-то омниане чрезвычайно сомнительны — как он выразился «на улицах они раздают брошюры, а за стенами тумаки» — Ветинари пригласил также Язвительных Сестер Семирукого Сека, и от этого пользы было чуть больше. Сестер посоветовала госпожа Лада, как всегда, оказавшись права. Было множество случаев — утомительных и полезных. Ваймс таскал дурно пахнущие проблемы на порог к Ветинари как крыс — и Патриций бранил его бесконечно, но проблемами занимался. Это были тяжелые дни. Дни, недели и месяцы. От длительных споров с Ваймсом становилось чуть легче. Не только из-за того, что утихала на время вечно тянущая нутро связь. Но и было что-то вправду бодрящее в том, как стражник никак не мог сдаться, как толкал, и толкал, и толкал. Хэвлок отлично знал, что уделяет капитану Ночной гораздо больше времени, нежели донесениям, например, Дневной Стражи, но… Он однажды забрал у Ваймса дело и передал его Дневной Страже. Просто потому, что у них были люди. А еще потому, что они не стали бы копать глубже. А еще потому, что они не брезговали взятками. Потому что они были управляемы. Иногда Ветинари находил в себе силы для угрызений совести. Ваймс ведь не был настолько уж безнадежен в качестве стражника, но он был безнадежно не вовремя. Люди часто говорят про каких-нибудь гениев: он, — мол, — опередил свое время. Капитан Ваймс отнюдь не являлся гением, но он был человеком честным — и Хэвлок не был уверен, что когда-либо придет время для таких вот людей. О, да, у Ваймса тоже нашлись кое-какие — смехотворные — связи в Тенях, но играть с ними по-настоящему капитан, увы, брезговал. Ах, забавно, ну право же. Он, Патриций, представитель высокого рода, якшается с ворами и бандитами, а выходец из Теней большинство богатых людей полагает преступниками. И даже может обосновать это. Однажды Ваймс сказал: родиться в трущобах равно преступлению, но владеть целой улицей в этих трущобах — уже признак высоких достоинств. Если чуть повертеть эту мысль, очистив от едкой горечи, скривившей тогда обветренные губы Ваймса, она даже была интересна. Ветинари уже беспокоило то, что он в самом деле наблюдает за мыслями Ваймса. И так много — за ним самим. Но он все чаще чувствовал себя вот таким наблюдателем, смотрящим словно со стороны за всем происходящим вокруг, за людьми, за собой… не в обычной рутине его тщательной рефлексии. Скорее, эффектом рутинного недосыпания. Под глазами у Ваймса тоже залегли темные синяки. Как-то Ваймс подловил его. Он смотрел в свою стену, облизывая губы — был с похмелья, возможно — а потом неожиданно перехватил взгляд Патриция. И в своем состоянии Хэвлок впервые за долгие годы не сумел быстро отреагировать, вывернуть промах наизнанку, превратив его в очередной выигрыш. Просто замер, как пойманный за руку вор… без лицензии. В городе, где нет места лицензиям, видимо. Ваймс смотрел обвиняюще, пристально, откровенно. Этот миг был похож на свет молнии или звук тетивы — высоко в небесах две огромные массы с противоположными зарядами уже сблизились, а стрела уже выпущена и летит, остается лишь ждать грома или же крика — все случилось, последствия неизбежны настолько, что считай уже произошли. Хэвлок замер, почти не дыша, ощущая как пересыхают от волнения губы. Ваймс смотрел прежде так — перед тем их свирепым, насильственным поцелуем. Кто-то должен был первым сломаться. Первым двинуться и… А потом Хэвлок вспомнил другой поцелуй. Не навязанный, хотя и неожиданный. Быстрый. Бережный. Легкий. Он моргнул, с отвращением сбрасывая с себя морок. И спокойно продолжил беседу, даже голос не дрогнул. Это было несложно, это было давным-давно приобретенным умением. Ваймс о произошедшем моменте тогда не сказал ни слова. Грома попросту не было. Крик — если был — был проглочен. Ветинари легко мог держать под контролем большинство своих мыслей. Проблемой казалось скорее то, что контроль теперь часто, неприемлемо часто требовался. Когда стражник бросал свое вечное «сир» на прощание и уходил, он, Патриций оставался один в своем тихом пустом кабинете, едва ли не дрожа скопившегося раздражения, недовольства собой, возбуждения и адреналина. Ваймс, казалось, электризовал даже воздух вокруг себя. Он, пожалуй, что не был лишен некоторой харизмы — совершенно неряшливой, ненаправленной, дисгармонирующей, но, однако, — харизмы. Впрочем, он был таким не всегда. Случались плохие дни. У Ночной Стражи точно не меньше, чем у Патриция. Эти дни доставались как правило, Волчу — Ветинари претило унижать побежденных, а у Волча как раз была склонность. Впрочем, Ваймс восставал раз за разом. Восставал, начинал искать новые неприятности, и опять приходилось его лицезреть. Может быть, восхищаясь немного жизнестойкостью и твердолобостью данного экземпляра. Но однажды совпало. Патриций принимал его сам, Стража снова отдавила мозоли не тем, кому следовало, и, хотя понесенных потерь должно было хватить для урока, но и в этом все же требовалось убедиться лично. Что же, он убедился. Ваймс пришел бесконечно уставший и готовый заранее принять выговор, выволочку, разжалование или вовсе петлю — кажется, что угодно. Отчитался по форме, не забыл сообщить о тяжело пострадавшем гражданском, о прошении об отставке одного из капралов. Ветинари расспрашивал, холодно и спокойно, и раздумывал. Это могло бы стать идеальной возможностью наконец-то завершить затяжной бунт упрямого капитана. Было очень легко надавить чуть сильней, тонко, исподволь вытащить собственные сомнения Ваймса и позволить им задушить своеволие стражника. Наконец-то сломать и заставить смириться уже. — Это все, капитан. Не давай мне тебя задерживать. Ваймс не двинулся с места. Хэвлок, в целом, не слишком-то удивился. Весь этот разговор шел не так, как всегда. Стражник даже смотрел не на стену — Ваймс смотрел на него. На сей раз совершенно без вызова, только с молчаливой тоской, с чем-то странным и мягким, от чего по спине Ветинари пробегали мурашки. — Сир, — сказал Ваймс, — прошу вас. Он не то, что бы даже прервался. Будто просто напомнил какую-то более раннюю просьбу. Не озвученную, может быть, но звучавшую сотни раз. — Капитан, — тихий голос Патриция был тщательно очищен от какого-либо вопроса. С не меньшей вероятностью это слово могло быть и предупреждением. Но похоже, что капитан Ваймс зашел слишком уже далеко. — Разрешите коснуться вас, — тяжело произнес он, и Хэвлока пробрало дрожью. — Только руку. Минуту. Все сомнения Ветинари уложились в один удар сердца. — Нет, — сказал он спокойно. Ваймс отсалютовал и ушел. Ветинари едва не вернул его сразу же. Каково было бы, ощутить на своей коже грубую эту ладонь, узловатые пальцы? Он не стал узнавать. Он не думал, что смог бы отнять свою руку потом. Это были Чернила, конечно. Ветинари осознавал, что они двое наверняка должны были прекрасно совпадать в постели. Немного недоумевал: постоянно укрощать грубую ярость и угрозу, исходившие от капитана Ваймса было хоть и забавно, но весьма утомительно. Ветинари отнюдь не считал, что ему бы могло что-то этакое понравиться. Но та просьба… она не вписалась в представления Хэвлока о возможных… взаимодействиях с Ваймсом. Впрочем, если припомнить отношения того с Гаскином — может быть, Ваймс и не склонен к грубости в данной области. Как бы там ни было, это, впрочем, не стоило размышлений. Ну или так Патриций с досадно частой периодичностью теперь себе говорил. Больше Ваймс не просил, хотя и продолжал смотреть на то, как его светлость пишет, листает, складывает бумаги… В свою очередь, Ветинари все не мог перестать вспоминать его просьбу. Он устроил проверку однажды — подал Ваймсу подписанную зарплатную ведомость так, что было бы очень легко задеть пальцы, не сложно и схватить за руку. Ваймс уже не посмел. Хэвлок не был уверен, что знает в действительности, почему. Но испытывал неприязнь к себе от того, что и сам не умел удержаться, и хотя бы не провоцировать. Это были действительно долгие месяцы. Осень промчалась несколько лихорадочно — связь тогда будоражила, но пока еще не душила. Страшдество было ознаменовано кратким банкетом, неудавшимся покушением и первой из наиболее сложных бессонных ночей. До весны Ветинари пытался добраться на чистом упрямстве. Это уже граничило с сумасшествием — можно было подумать, что Ваймс заразил Хэвлока этой феноменальной способностью к отрицанию. Можно было подумать, что вся глупость, которую следовало израсходовать еще в юности, ждала этой зимы. Можно было подумать, что он просто никак не способен смириться. В книгах не было информации. Не было очевидцев. Не было даже тени надежды. Хэвлок чувствовал себя — вопреки любым доводам разума — преданным. Брошенным. Отданным, врученным по доверенности непонятно кому. По наследству? Ему вдруг изменили практичность и рациональность. Не в работе, конечно, хотя… Он весьма опасался, что больше не состоянии оценить ситуацию здраво. Если вдуматься, слишком много Патрициев этого славного города были немного (или много) безумны — если дальше тянуть, Ветинари не станет из них исключением. Ветинари тянул, и тянул. А потом наконец-то пришел ранний март. — И когда вы в последний раз спали, милорд? — спросил Ваймс глуховато и несколько удивленно. Они долго не виделись. Волч справлялся достаточно хорошо, а Ваймс, очевидно, устал рисковать шеями подчиненных без особого смысла. — Капитан? — Это нужно заканчивать. Я едва держусь на ногах, и вы тоже. Значит, просто устал. И не меньше, чем Хэвлок. Следовало менять тактику. — Я сижу, если ты не заметил, Ваймс, — огрызнулся он мягко. — Это самое умное, что вы можете мне ответить, милорд? — Ваймс нахмурился словно бы недовольно. — Вы серьезно теряете хватку. Отвратительно, но он действительно терял хватку. — Хорошо, если ты так настаиваешь мы обсудим твое состояние, — Ветинари отнюдь не готов был вступать в это… что бы там ни было, с положения не выдержавшего многодневной осады города. Всегда должен быть способ выторговать действительно выгодные условия, прежде чем поднимать белый флаг. — Ты уверен, что его ухудшение не последствие невоздержанности в алкоголе? Ваймс действительно пил уже почти два месяца, Хэвлок знал из отчетов Воунза. — Если только мы не разделяем похмелье, милорд. Но сегодня, увы, он был трезв как стекло. Готовился? — Ваймс. — У вас руки дрожат. «Только в твоем присутствии, капитан. Впрочем, это — пока». — Я действительно полагаю, что у тебя нет причин наблюдать мои руки столь пристально и подолгу. Ветинари не мог контролировать себя больше. Контролировать ситуацию — тоже. Он совсем не хотел ничего контролировать, часть его попросту умирала от счастья сейчас, потому что его Нареченный наконец-то решился прервать все это сумасшествие. Боги. — Я сейчас подойду, — сухо проинформировал Ваймс. — Прикоснусь к вам. В кабинете казалось темно. Хотя Хэвлок прекрасно знал, что, объективно есть, как минимум, свет из окна. Ваймс, пока он стоял у дверей, был в тени — почти лишь силуэтом. — Если у тебя, капитан, есть ненужные пальцы, — беспомощно пригрозил ему Хэвлок. — Нет, милорд, вы позволите мне, — стражник даже не сомневался. Он и вправду уже подходил, останавливаясь через стол от Патриция, нависая над разложенными бумагами, касаясь пальцев, прижимая ладонью… кисти у Ветинари оказались длинней, но широкая ладонь Ваймса запросто обхватила его правую руку, почти ее закрывая. Капитан вынул из не противящихся вовсе пальцев ястребиное перышко, бросил его в чернильницу и немедленно добавил вторую руку, полностью пряча между двух своих теплых озябшую ладонь Хэвлока. Тот смотрел, чуть дыша, на такую картину. У Патриция уши горели. Очень… странное ощущение. — Ваша милость? — Ваймс поглаживал большим пальцем ребро его ладони. Это было… нечестно. Что же, клерки писали в досье, что Ваймс подло дерется. — Ваймс. — Вы, что, правда мечтаете, как отрежете мне что-нибудь? А, он все же слегка беспокоился. Осторожный голос звучал очень тихо и хрипло, почти что интимно. — Я раздумываю, — голос же самого Патриция был пока у того под контролем. Только голос, увы. — Неприятно это признавать, но ты привел… ценные аргументы. Нам придется… — Придется? О боги! Почему вообще нужно раздувать все до масштабов проблемы? — рыкнул Ваймс. Вопрос был удивительно для капитана разумный. — Это не твое дело. Ваймс в отместку скользнул пальцами вдоль запястья в рукав. Ветинари действительно был подавлен всем происходящим — лишь этим объясняется то, что он не успел предупредить… Ваймс чуть дернулся и зашипел, Хэвлок в тот же момент ощутил отзвук боли пальцами своей левой, пока что свободной руки. Он привык к ним, подобным уколам, ушибам и резям — среди дня иногда, и, однако же, чаще в ночи. Ваймс куда осторожней приподнял рукав, расстегнул и отвел вверх чуть вытершуюся манжету. Ветинари позволил. Капитан снял браслет с тонким дротиком — Ветинари сидел, ощущая себя, будто его раздели совсем донага. Он не думал. Просто не мог. Даже вечный его внутренний наблюдатель заткнулся и не подавал сейчас никаких умных мыслей и предательских замечаний. Ветинари старался смотреть только на руки. Даже звуки доносились как через слои шарфа, пропитанного эфиром. Ваймс ласкал обнаженную плоскость его запястья, размазывая каплю собственной крови — а потом потянул на себя, поднимая Патриция из его кресла, и вжался в тонкую кожу с внутренней стороны своим небритым лицом, упоенно прихватывая губами, зубами… Хэвлок судорожно схватился за край собственного стола, вскидывая глаза — и встретился взглядом с Ваймсом. Его пробрало дрожью, больше смахивающей на спазм — а потом, совершенно без паузы, жесткий рот стражника наконец-то прижался к его… И никто не услышал, совсем — но тогда-то и прогремел гром. «Это как отравление, — через некоторое время восстановил нормальное бормотание Второй Помысел. — Слуховая депривация, катастрофическое замедление реакций, нарушение мышления, невозможность пошевелиться»… Хэвлок заставил себя разлепить веки. Какой смысл, слишком близко чужое лицо — хищный прищур, подсвеченные ярким утренним светом волосы на краю восприятия. «Ты уже возвращаешься к норме, — не преминул заметить Второй Помысел — зрение проясняется. Ты не замечал солнечного света из окна уже несколько дней. Очень ранняя весна, кстати. Связь действительно подавляла тебя». Хэвлок дернулся прочь — не пустили, привлекли еще ближе. Не очень-то и хотелось. Край стола сильно врезался в бедра, но можно было стерпеть. «Никого не смущает, что все это продолжается боги знают уже сколько времени? Ни один из вас не запер дверь!» — Третий Помысел тоже воскрес и был очень решителен. Ветинари опять попробовал отстраниться — капитан отпустил его из поцелуя, но все еще держал за руку. Что пришлось очень кстати, когда, отступив неуклюже, Хэвлок чуть не упал в свое кресло. После этого Ваймс все-таки отодвинулся. — Тебе определенно пора уходить, капитан, — больше выдохнул, чем приказал Ветинари. — Уходить?! — стражник, видно, не верил ушам. — Боги, вы все еще… Не желая опять препирательств, Патриций властно приподнял руку… свою голую руку, как он осознал тут же, на которой еще высыхала чужая слюна. Мысли вдруг заметались. Поцелуй только лишь начал осознаваться, возбуждение, до того бывшее просто фоном, теперь вдруг угрожало поглотить с трудом собранные остатки самообладания. — У меня на сегодня назначено еще несколько встреч, — объяснил он так просто, как мог. — Я пошлю за тобой. — Когда? — Ваймс чуть не поперхнулся от такой непредвиденной капитуляции, но остался пока насторожен. Капитан вовсе не был доверчивым человеком. — Вскоре. Этого, — Ветинари уставился на манжету, потом начал ее застегивать. Пальцы правда тряслись, как у пьяницы в ожидании рюмки, — вряд ли хватит надолго. Молчание. Ветинари призвал все свое мужество, чтобы выглядеть снова спокойным — и опять устремил взгляд на стражника. Тот смотрел с лихорадочной жадностью. Патриций вдруг очень отчетливо осознал направление мыслей своего собеседника. На мгновение — или несколько — он опять растерялся. — Боги, — выдохнул Ваймс, — ты краснеешь. — Вон. Немедленно вон, — приказал Ветинари. Или, может быть, он попросил. Может даже — взмолился. У Ваймса был особенный запах. Крепкий, но вовсе не неприятный. Не считая запаха спирта и плохих сигарет. Хэвлок и в прошлый раз его чувствовал. Этот запах налип ему на руку, пристал к коже. Как прикажете теперь работать? «Куда легче, чем утром,» — весьма оптимистично ответил ему Второй Помысел. «Только следует сделать скидку на временную эйфорию,» — поправил их Третий. Капитан посмотрел испытующе. Сделал шаг назад, к двери, потом другой, не желая отводить взгляда. Второй помысел мягко шепнул: «Ты ведь тоже не хочешь, чтобы он уходил». Тритий тихо сказал: «Нет, конечно же хочешь. Ты порядком сейчас напуган. Нужно время во всем разобраться». Ваймс наткнулся на двери — возбуждающе неуклюжий. Хэвлок так и не мог разорвать контакт взглядов. Когда Ваймс снова подался ближе, мышцы Хэвлока напряглись в ответ. «Не вставать! — остерег Второй Помысел. — Он всего-то лишь дверь открывает». «Ты надеялся, что он захочет вернуться,» — откликнулся Третий. — Сир! — Ваймс не стал утруждать себя новым салютом. Наконец, дверь закрылась за ним. На то, чтобы прийти в себя, уйдет время. Ему стоит умыться и… может быть, пообедать. Неожиданно Хэвлок почувствовал голод. Действительно, он хотел что-то большее, чем простой кусок черствого хлеба. Но нет. Нет, сейчас он всего лишь заснет, если утомит тело еще и едой. Хэвлок осмотрел стол. Не разлили чернила — уже хорошо. Документы легко будет привести снова в порядок. Но чего-то все же не хватало… ах. Конечно. «Это будет полезно для города,» — подбодрил Второй Помысел «Но ты ждешь не поэтому,» — ухмыльнулся отчетливо Третий. Жаль, хорошие были дротики. Остается надеяться, что капитан хотя бы представляет, как с ними вообще обращаться. «Когда все будет сделано, ты опять протрезвеешь. Это будет совсем неприятно,» — предупредил Четвертый. «Тебе нужно уже отпустить,» — шепнул голос совсем глубоко. Хэвлок спрятал в ладонях лицо. Запах Ваймса цеплялся за кожу. Когда Воунз постучал и впустил нового посетителя, Ветинари был бледен и сосредоточен. Ну разве что чуть утомлен.