Чернила

Историки и романисты поздних веков когда-нибудь поднимут свидетельства и легенды о периоде конца Века Летучей Мыши — замечательном для истории времени. Изучая правление лорда Хэвлока Ветинари, они непременно составят список случаев, когда жизнь его светлости подвергалась опасности в результате заговора или измены. Несомненно, будет упомянут случай с драконом, секретарем и мечом сомнительной ковки. Историки даже раскопают свидетельство о признании некоего Сэмюеля Ваймса — на тот момент бывшего и будущего капитана Ночной Стражи, временно безработного — о том, что он хотел позволить плохо выкованному мечу завершить свое дело. Историки, изучавшие самого Сэмюеля Ваймса, так же отметят это признание. Они скажут, что это был единственный раз, когда Сэмюель Ваймс был действительно близок к измене и покушению на жизнь его светлости. Они будут неправы. Потому что на мгновение пожелать смерти в темноте и уединении своего сердца — это еще не измена. Измена — планировать и прилагать усилия, чтобы прервать чью-то жизнь. Или не прилагать их, чтобы ее спасти. Итак, ближе всего к измене Патрицию Ветинари капитан Ночной Стражи Сэмюель Ваймс находился не в период правления Королевы-Дракона. Это случилось в первый год правления самого лорда Ветинари и длилось намного дольше. Сэм снова пил. Сейчас он был не при исполнении, потому что солнце уже поднялось и теперь весело играло на мокром мусоре, покрывавшем поверхность Анка. Его смена закончилась, и он мог любоваться рекой. Ну или просто смотреть на нее, потому что любоваться рекой здесь, где она уже практически вытекала из города, вобрав по пути столько Анк-Морпорка, сколько смогла унести, не сумел бы и самый ярый приверженец декаданса. Так что Ваймс смотрел на реку и слушал звуки, раздающиеся совсем рядом. Он пил. В те дни пойло Джимкина Пивомеса частенько выступало для Ваймса едой. У него было плохо с аппетитом в то время — настолько, что его мать начала беспокоиться, находя дома несъеденной не только жидкую кашу, которую готовила ему на завтрак перед тем, как самой лечь спать, но и бутерброды, которые заворачивала ему на дежурство. Она даже стала готовить бутерброды с говядиной, говоря, что теперь, на его зарплату капитана плюс плюмажные, они могут немного побаловать себя. Это было неправдой, его новые деньги уходили на виски и некоторые другие нужды — служебные издержки, как он говорил, — оставались только плюмажные. Пока оставались. Служебные издержки. Сопутствующий ущерб. Collateralis dampnum. Рядом с локтем у Ваймса забулькало и захрипело. Ваймс перевел взгляд на город. Тот уперся в здание новой Гильдии — Контрабандистов, и прочие постройки, составляющие район Теней. Если бы Ваймс мог видеть через них, или если бы сидел чуть повыше, а не на широких выщербленных перилах Анкского Моста, направление взгляда позволило бы ему также увидеть его участок, а за ним «Виноградную горсть» — место, где он обычно выпивал завтрак — и Дворец. Ваймс усмехнулся. В старых книжках о любви, которые читала мама в прежние времена — очень неплохих книжках старых авторов, с минимальным количеством плотного взаимодействия между главными героями или откровенных картинок, а потому очень и очень дешёвых — герои любовники когда пора было спать, вместо этого кидали камешки в окна своих возлюбленных и читали стихи о любви. Те в ответ одаривали воздыхателей по обстоятельствам, цветком или содержимым ночной вазы — тут уж как повезет. Ваймс иногда думал, что занимается с Патрицием чем-то очень похожим. Капитан регулярно приходил во дворец и мелко хулиганил, донимая правителя рапортами и подкидывая намеки на необходимость расширения полномочий Стражи. Ветинари отвечал изредка, и обычно ледяной водой своего рационализма — или Волчем, вместо помоев. Иногда, правда, Ваймс обнаруживал в районе собственного участка и своего рода цветы. Ваймс покосился направо. — Выпить хочешь? Человек рядом с ним попытался что-то просипеть. Кажется, его горло была слишком занято тем, чтобы пропускать через себя воздух. Вряд ли жидкости помогут делу. Капитан пожал плечами и хлебнул еще. Он считал, что ма волнуется зря. Пойло Джимкина Пивомеса гнали из зерна, сахара и каких-то там фруктов или овощей. Если вдуматься, оно должно считаться полноценным здоровым завтраком, сытным и соответствующим принципам здорового питания. Кроме того, это все равно было единственное, что он мог впихнуть в себя в эти дни. До последнего времени Ваймс полагал, что его постоянно тянет блевать при виде еды, будто непредусмотрительную швею, именно от того, что он злоупотребил алкоголем. Сегодня он не был уверен. Человек рядом с ним снова просипел что-то. Капитан уловил что-то вроде «пчти шд’стакхл» — и кивнул. Это было не очень нормально. Не то, что на Патриция покушались — знакомый в Дворцовой страже хвастал время от времени очередным пойманным идиотом. Самый громкий, хотя и не самый удачный для заговорщика случай вышел на Страшдество, почти месяц назад. Не нормально то, что этот почти что достал. Чиркнул лезвием прямо под левой лопаткой — Ветинари развернулся в последний момент и вогнал что-то маленькое и острое в шею убийцы. О Патриции очень много чего говорили. Например, что он обучался в Гильдии и что сдал все экзамены на отлично. И кое-что о заказах, выполнявшихся им в начале карьеры. Ему даже приписывали смерть лорда Ветруна, хотя в этом уж Ваймс сомневался — тот, как быстро услышали на баррикадах, умер сам, от сердечного приступа. Ваймс слыхал о тех, кто пытался достать Патриция. Но никто раньше не подбирался вплотную. Большинство его даже не видели. Он и этому бы не поверил. Но две ночи назад под лопаткой вдруг вспыхнула тонкая боль и какое-то время там ныло. — Расскажи мне еще раз, — потребовал Ваймс. — Ххон усстхал. Ммед… ммеедлн. Уставший. Медленный. Ваймс отлично запомнил стилет прямо над кадыком. Он не строил иллюзий, тогда с поцелуем Патриций разрешил ему подойти ближе — против собственной воли или из любопытства, но все-таки разрешил. В первый раз Ветинари действовал очень быстро, и рука была твердой. Ваймс встречался в бою с убийцами с малых лет, когда самые юные из студентов появлялись в Тенях — брали друг дружку «на слабо». А потом была служба, и там тоже… случалось. Эти сволочи дрались отлично. Даже чертовы правила им не особо мешали. Это было не слишком нормально. И, наверное… нехорошо? -Этт он ссе птстр… ил! — вдруг выкрикнул рядом наемник. Ваймс кивнул. Это он все подстроил. Конечно. Убийца — не наемный лицензированный ассасин, а простой заговорщик с хорошими навыками — был отпущен в таком состоянии, когда толком уже и не мог двигаться, хотя все еще мог кое-как говорить. Его не должны были найти до утра, не учли только капитана Ночной Стражи и то, что сразу после обхода он сегодня пойдет не в постельку, а пить ужин и смотреть на Анк. Ветинари подстроил покушение на себя. Целый заговор. Создал тайное общество, собрал самых отчаянных в намечающейся оппозиции. Парочку умирающий видел в своей темнице и потом в скорпиновой яме. На других смотрел из окна Танти, как они танцевали пеньковую джигу. Кроме первого, кто сказал: а давайте убьём Ветинари? Этого человека, автора замечательной мысли тоже видели — подле Патриция, в темной, скучной одежде дворцового клерка. Уже многие знали о новых клерках Ветинари. Ваймс хлебнул из бутылки. Ему не было жаль ни Патриция, ни придурков с их заговором. Но он думал. О людях в темных нарядах, снующих в коридорах Дворца. О гильдии Воров и о гильдии Контрабандистов, о возвысившейся даже больше, чем раньше Гильдии Убийц. О констеблях, которых он сам загубил в расследовании, рассчитанном на гораздо больший состав Стражи. О словах Ветинари: «если я уничтожу все банды в Тенях, от Теней ничего не останется. Капитан, кажется, ты сейчас предлагаешь своего рода геноцид?» Ветинари устроили банды в Тенях, потому что в Тенях всегда будут какие-то банды. После осени и очередной крупной резни — по какому-то идиотскому поводу, — там остались всего три или пять, поделивших области влияния, и пока ни одна из них не станет сильней других, местным жителям стало немного спокойней, чем раньше, когда там насаждал свой террор Золотой Кастет. Звал себя королем Теней, а был просто садистом с отрубленным ухом, рекрутом неудачи, полюбившем вкус крови во время последней войны. Ваймс знаком был с ним с детства, сам входил в его первую, и не самую худшую банду — но давнишний приятель теперь решил выбиться в «короли». У него, Ваймса, руки чесались, он просил Ветинари… Он всегда теперь что-то просил. Получая отказ за отказом. В этом была одна половина проблемы — он пытался отвоевать Стражу. А когда он отчаивался, поднимала голову совершенно другая половина проблемы — он был должен встречаться с Патрицием. Когда Ваймс успокаивался и пытался вернуться к тому, как жил раньше, при Капкансе, Ветинари спокойно перенаправлял его к Воунзу — еще одному парню, которого Ваймс знал с пеленок, своему нынешнему секретарю. Только Ваймса тянуло к Патрицию. Ему было мучительно нужно видеть эту холодную сволочь хотя бы время от времени. И он быстро сообразил, что ему нужно делать, чтобы участить личные встречи, безжалостные беседы, на которых правитель изящно втаптывал его в землю, втирал носом в новую фигуральную лужу. Это было бы унизительно, но у Ваймса поджилки тряслись от восторга, когда он начинал замечать, что действительно может разозлить, раздразнить эту светлость. Ваймс, как он думал порой, почти собрал полный набор ядовитых, скучающих или презрительных интонаций, как иные чудаки собирали булавки. А потом ему чудилось сдержанное рычание в ровном голосе, бешенство в равнодушных глазах — и Ваймс снова терял голову и отчаянно лез на рожон, чтобы получить следующий экземпляр. Но беда-то была в другом. Ваймс поспрашивал про Ветинари — как семью Ветинари. У них был интересный девиз. Ветинари оставит в покое и Тени, и банды, и воров, и убийц — лишь бы они работали. И он уничтожит Стражу — потому что они, стражники, очень часто мешают работать другим. Это были не о морали. Но, что хуже — Анк-Морпорк, и без этого город практичный, стремительно проникался этим рациональным подходом. И от этого Ваймс тоже трясся, только больше не от азарта или от своего извращенного возбуждения — а от ярости. Ветинари был хуже, чем Капканс. В перспективе он был куда хуже. Почерневшие пальцы зашарили рядом с ним, попытавшись найти его руку. Перед смертью всем бывает страшно. Капитан развернулся и взглянул на убийцу. Это было всего лишь посланием. Ветинари, в отличии от Гильдии Воров, не вывешивал неудачников на воротах. Но все-таки, это послание. Интересно, кому. Он глотнул. Еще пинта — и сможет заснуть. Медленный и усталый. Ваймс и сам сейчас чувствовал себя — медленным и усталым. Сидел на самом холоде над подмерзшей зимней рекой. Не мог спать, не мог есть, и мог думать не о Ветинари — точней, думать о нем только фоном, чтобы делать хоть что-то еще — только когда как следует наберется. После встреч было легче, но сколько их было, тех встреч. Еще несколько месяцев, и его сможет одолеть даже какой-то карманник. Или, может быть, Ваймс свернет себе шею, патрулируя скользкие улицы. Может попросту заболеть. Он решил подождать. Не являться пока с докладами… с теми, что требовали б внимания от Патриция. Ничего с этим больше не делать. Подождать еще несколько месяцев… Может быть, это лучше. Для города. Не для Ваймса. Может быть, он однажды почувствует боль под лопаткой и потом все закончится. Человек рядом с ним затих. Ваймс поднялся. Подумал. Носком грубого башмака столкнул тело с моста, захрустел проломившийся тонкий ледок, река чавкнула. Надо отложить денег с плюмажных. Когда все закончиться, у его матери должно что-то на первое время быть. Позже Сэм вспоминал это зимнее утро и свое решение с отвращением и виной — может быть, виной только за то, что он так и не смог удержаться. К марту он уже толком не спал, сколько бы ни смог выпить. Его мучила лихорадочная ненормальная жажда деятельности. Он опять поругался с… с ворами? Или с этим торговцем? Зачем вызвал его Ветинари, по какому конкретному поводу? Было даже не очень-то важно. Этот человек выглядел так же как раньше, он не изменился ни капли — так казалось, когда Ваймс заметил его в коридоре — стройного и высокого, с чертовой благородной осанкой, лишь укутанного в чуть-чуть более плотную мантию — в Кабинете всегда был холод. А потом Ваймс увидел вблизи. Синяки под глазами случались и раньше, но теперь глаза явно запали. Только что этот человек был горделив и властен — да что там, его светлость и прямо сейчас оставался таким — он даже поднял голову выше, еще более горделиво. Только пальцы у него подрагивали. В городе говорили. Уже шепотом говорили. Что питается словно монах и не спит, кажется, никогда. Боги, он поднял голову выше, и между его ключиц, в этой впадинке, видной между краями черного воротника стойки — Сэм сумел бы монетку вложить. Это надо было заканчивать. Ваймс тогда не боялся. Не мог уже больше бояться. Ни петли, ни приказа о расформировании Стражи. «Я сейчас прикоснусь к вам» — сказал он. Он хотел это сделать давно, еще с Зольника, даже раньше. Ветинари тогда не позволил, но сейчас он был должен позволить, так же как разрешил тогда, в Грюне еще, поцелуй. Ваймс… он знал это. Просто знал. Ветинари и вправду позволил. Огрызался немного, как хищник, загнанный в угол, но позволил. Смотрел на свою руку, сжатую Ваймсом, как смотрят порой хозяева на собаку, устроившую на паркете противную лужу — без особый эмоций, но с какой-то стыдливой досадой. Ваймс погладил его по ладони. И Патриций в ответ… это нельзя бы было назвать настоящим рукопожатием, но его пальцы все же согнулись, как будто цепляясь за Ваймса. Это были красивые сильные мужские руки, с сухой кожей и очень холодные. Ваймс подумал — под одеждой теплее, наверное? Укололся о дротик. А Патриций же предупреждал его. Ваймс, хмелея от наглости, отстегнул и отбросил оружие. Если кожа под шерстью одежды и была теплей, то не намного. Ваймс припал к ней — к голубым венам, неожиданной бледной родинке, к тонким косточкам. Абсолютно бездумно, звериным жадным движением — грея их языком и губами, ощущая их вкус, совершенно нормальный, телесный, человеческий вкус, почему-то Ваймс был почти удивлен этому. Ветинари смотрел молча и, видимо, равнодушно, на то, как Ваймс отчаянно целовал ему руки, вероятно, про себя все еще размышляя о прискорбном изменении планов. Он всегда размышлял. Всегда думал. Только вот — о чем этот мужчина думал, доводя себя до истощения — чего ради? Лишь бы не прикоснуться к Ваймсу? Неужели настолько им брезговал? Ваймс вгляделся в лицо поднятого им из кресла Патриция. Они так неудачно стояли, нависая над этим широким столом с двух сторон, и столешница неудобно врезалась в бедра стражника через толстую кожу птеругов. Ваймс вгляделся в лицо, в голубые глаза… Голубого осталось мало. Зрачки Хэвлока Ветинари стали шире, чем капитан видел даже у тех, кого трахал, делая взгляд безумным и полным нужды. Черты были спокойны, только брови чуть сведены, но глаза говорили иное — и Ваймс просто не помнил после, как потянулся к ним, с этим омутам, к раскрывающимся пересохшим губам, к еле слышному всхлипу — Патриция или собственному? Ветинари не сопротивлялся, не дернулся даже. Он просто закрыл глаза, предлагая свой рот так отчаянно и безоглядно, словно город сдавая на разграбление армией. Дальше был звон в ушах, и вкус крови от трещинки на губе, и чужое дыхание, и язык, прикасавшийся к его собственному, и какое-то время божественного молчания. Пока лорд Ветинари так легко, почти ласково, наконец его не оттолкнул. И велел подождать. Обещал без затей, что пошлет за ним. Почему капитан передумал? Поскольку никто из историков никогда не узнал о его медленном покушении на жизнь Патриция, ни один из них не задумался и об этом, столь важном вопросе. Почему он не продолжал держаться от Ветинари подальше? Почему не позволил Патрицию самому себя уничтожить — вместе с Ваймсом, но это приемлемый collateralis dampnum, если кто-то спросил бы Ваймса. Может быть, это было из-за чертового Колона. Фред женился. И Гаскин… У Гаскина родилась девчонка. Он сиял и казался значимей и выше, чем когда-либо казался раньше. Они, стражники, вместе отметили оба этих события и Ваймс слышал, как кто-то сказал: хорошо, за тобой теперь, Колон, очередь. Сейчас можно строгать спиногрызов без особых тревог — этот новый Патриций уже плотно прижал свою тощую задницу к креслу перед Престолом. И они… они выпили за Ветинари. О боги! Ваймс тогда ничего не сказал. Ему очень хотелось орать и врезать кому-нибудь… но они отмечали рождение и свадьбу, так что он промолчал. А быть может… из-за Колона. Когда Фред сказал: — Знаешь, мы ведь уже ругаемся. У нас с ней новый домик, снимаем его у знакомых по хорошей цене. Непривычно, конечно, она сердится, когда я забываю о чем-нибудь — мусор выбросить в реку или в печке закрыть заслонку. Но недавно я все вспоминал на дежурстве — не забыл ли закрыть? У родителей дома это делали сестры. Я все ходил и думал — а вдруг я не закрыл, и теперь в доме дым — помнишь, прошлой зимой мы нашли угоревших детей? Я тогда у тебя отпросился — ну, ты помнишь, — и примчался домой. В общем, она сама перед сном позаботилась о печи, но я думал, всю дорогу, что может… Обещал себе никогда больше не ругаться с женой. Помогают, конечно, ночные дежурства. А днем она теперь будет работать на рынке. Мы почти и не видимся, — грустно добавил он. Ваймс попробовал это представить. Каково же — бежать домой, думая, что убил свою женщину? Воображая, что найдешь ее тело, еще теплое в вашей постели — или даже холодное и уже жесткое? Он представил. Он представил себе эти руки — не деятельные больше, не порхающие над бумагами, не играющие с пером, без того незаметного пятнышка от чернил. Он представил себе голубые глаза — с мутной пленкой на них. Он представил. И он не смог. Ваймс провел день, пытаясь понять, как теперь все изменится, и изменится ли хоть что-нибудь. У него мало что получилось, потому что мысли сворачивали совершенно не в том направлении. Ветинари был чувственным парнем. Подо всем этим льдистым презрением, подо всем этим жестоким ratio, он был чувственным парнем. Ваймс ушел от него, практически благословляя длину своего поддоспешника. Ваймс потребовал в свою постель хладнокровную ядовитую гадину — но теперь он гадал, что получит. Кроме, может быть, дротика в шею… Он забрал этот чертов браслет машинально. А после дежурства сжимал его — кожаный ремешок и хороший метал, изумительные баланс и заточка, хотя явно не гномья работа — и старался не думать о том, сможет ли отыскать остальные подобные, и позволят ли ему их снять, как позволили этот, да придется ли снова платить за подобную наглость кровью. Эта мысль не должна была ему так нравиться. Он не мог перестать неверяще улыбаться. Он не мог снова вернуть себе настороженность, не смел трезво взглянуть на реальность. Не сейчас. Может позже, но прямо сейчас на него слишком сильно наваливались облегчение и усталость. Ваймс уснул на своей узкой койке в скромном домике своей матери и проспал до ночного дежурства. В этот раз Элис Ваймс не нашла и следа бутербродов.