Чернила

Ваймс задерживался. Хэвлок вздохнул, отвлекаясь от очередной книги из тетушкиной имперской коллекции — увы, составленной со свойственной Мадам… изумительной интуитивностью. Найти серьезный труд в этом ворохе поэм, песенных сборников, лучших речей древних риторов (безнадежно устаревших в нынешние практичные времена) и исторически значимых доносов (единственное любопытное издание), оказалось решительно невозможным — как, впрочем, и уловить систему подбора самой библиотеки. Хэвлок надеялся только, что тетушка все-таки приказала оплести книги в зеленые сукно и кожу по приобретении, а не покупала тома ради обложек подходящего цвета. После произведенной уборки книжный стеллаж стал слишком уж хорошо гармонировать с обстановкой комнаты. Клатчские водяные часы в углу показывали пять часов утра. Встреча была назначена на четыре. Не рассчитывая в этот раз на действительно долгий сон, Патриций дал себе время для настоящего отдыха во дворце, а капитану — для завершения смены. Тем не менее, Ваймс задерживался. Ночь за окнами, будто один из коктейлей со льдом, обожаемых лордом Силачией, будто кто-то забыл ее у камина — становилась все жиже и жиже. Это несколько раздражало. Он мог бы сейчас работать. Почто сенаторы сидят, не заняты законодательством? * Хэвлок задумчиво перелистнул страницу. Взял перо, записал собственный вариант перевода заинтересовавшего его памфлета. Прибудут варвары, у них свои законы. С тем же успехом он мог бы захватить с собой бухгалтерский отчет Гильдии Белошвеек. Госпожа Лада проявляет изумительную гибкость… ума. Да и к ситуации чтение более подходящее. Что, ради всех богов, она называла «двухпенсовой перепышкой»? ** Хэвлок при слове «перепышка» отчетливо припоминал старую кухарку Гильдии Убийц и пончики с джемом, которые они с Низзом регулярно и незаметно одалживали друг у друга, чтобы после еще незаметней вернуть.*** Не говоря уже о том, что стоимость данной услуги явно больше двух пенсов! Даже вспоминая о досадном отчете, Патриций чувствовал, как неуклонно ползет вверх левая бровь. На этой должности он вскорости приобретет тик. Хэвлок решил вернуться к делу. Всегда следует занимать ум — в особенности столь беспокойный, как тот, которым наделила его неласковая природа. Зачем так рано император поднялся? Это хорошо звучало, но не отвечало размеру оригинала. Почто же император наш нынче чуть свет поднялся? И все же, в стихотворении был определенный дух — требовательный и тревожный. Нет, лаконичность всегда импонировала ему гораздо больше. Пусть и в ущерб размеру. Патриций записал: Зачем наш император встал чуть свет? Может, спросить у Ваймса насчет этой перепышки? Хэвлок задумался над данной идеей — и решительно отказался от нее. Капитан и так строил слишком много предположений о его мифической неопытности. Кстати, о Ваймсе… Пергамент император заготовил — Вождю пришельцев титулы и званья… Нет, «пришельцы» это так неконкретно. Никто не любит пришельцев. Вот «варвары» это другое дело — сразу понимаешь, о ком идет речь. Грубые, простодушные, резкие в повадках воины, падкие на золото. Чрезвычайно полезные люди, если рассмотреть перспективы — люди, которые будут в изобилии доставлять сей металл в некогда завоеванный город. Может быть, проиграть кому-нибудь в войне? Что же с этими титулами… ...все титулы, все обращения… Еще хуже. Давно уж заготовлен пергамент дарственный. Там титулы высокие, которые пожалует ему наш император. Ваймс слишком много хочет. Само по себе это не проблема — но дай ему Патриций желаемую власть, и… ничего хорошего. Анк-Морпорк сейчас слишком нестабилен. Людям нужны деньги, а денег слишком мало. Пока нет способов получить их законно, незаконные способы горожане станут защищать с яростью загнанных в угол крыс. Если позволить Ваймсу и дальше лезть в подобные норы, дражайшего капитана быстро уберут с помощью Гильдии или же без нее. И Ветинари тоже. Откуда же привлечь деньги? Так, далее в стихе у нас багряные тоги, запястья с аметистами, браслеты с изумрудами и тому подобные посохи с драгоценными набалдашниками — в древности консулы любили такими мериться. Ведь варвары сегодня прибывают, обычно роскошь ослепляет варваров. Да, хитро. Можно только поаплодировать мудрости древних. Жаль, что в Анк-Морпорке это не сработает — медь с Медного Моста — и ту ободрали. И потом, варвары сейчас больше не приносят таких доходов как раньше. Грабеж стал очень неприбыльной затеей, спросите хоть нового президента Гильдии Воров. Даже у Гильдии Попрошаек квартальный план выглядит благополучнее. И нет, Хэвлок не поверит, что причина в Ночной Страже. Даже вида не сделает, что поверил. Ваймс стал слишком удобным козлом отпущения, это уже смешно. Ворам пора разобраться со своей арифметической проблемой. Они отлично умеют считать чужие деньги, но как только средства перекочевывают из чужой мошны в собственную — числа немедленно перестают сходиться. Недаром на новом гербе разорванный кошелек. А что же наши риторы не вышли, как обычно, Произносить пространные торжественные речи? Патриций отвлекся, повторяя в уме несколько выдержек из собственной, давно заготовленной речи. В ней не было ни слова о справедливости, законе, порядке и тому подобных прекрасных вещах, столь любимых старой Империей. Нет, эта речь была обыденной и короткой, словно удар ножа под ребро. И Хэвлок надеялся, она будет столь же эффективной. Но строфа, хоть и была хороша, не подходила к другим. Попробуем не столь буквальный перевод. Что риторов достойных не видать нигде? Как непривычно их речей не слышать. И все же нужно подождать еще немного. Пусть расслабятся окончательно. Демарш Боггиса, увы, показал, что действовать еще рано. На улице окончательно рассвело. Ведь варвары сегодня прибывают, а речи им как будто не по нраву. Речь, произнесенная им перед капитаном Ночной Стражи, увы, подобного эффекта не произвела. Что ж, не следовало ожидать, что Ваймс поймет. Хэвлок уже решил, что вернется во Дворец сразу, как покончит с памфлетом. Вызвать Ваймса для объяснений можно будет и днем. Мысль о том, что капитан решил применить новый способ шантажа, чтобы добиться своей мечты о пресловутых законе и порядке, Патриций, рассмотрев, отмел почти сразу. Там и первая-то попытка казалась скорее отчаянной, чем настойчивой. После нее капитан был чрезвычайно последователен в своих стараниях именно убедить правителя города предоставить полномочия Страже. Увы, похоже, вверх по генеалогическому древу Ваймсов передавались вместе с бурными жизненными соками и старые имперские идеалы. Нельзя поспорить, этот человек отлично бы смотрелся на старой Длинной Стене в своем воинском облачении и в драгоценном пурпурном плаще. Вот только дорогой краситель, прежде стоивший так много из-за весьма неприятного способа изготовления, давно заменен дешевым порошком «№ 138», производимом в Гильдии Алхимиков. А ведь когда-то они думали, что научились делать очередное золото. Как ни жаль, золото дешевеет сразу, как только вы находите убедительный способ подделать его. А денег не прибавляется. Хэвлок посмотрел на следущие строки и мрачно вывел: Однако что за беспокойство в городе? Что опустели улицы и площади? И почему, охваченный волнением, спешит народ укрыться по домам? Если он не найдет денег, чьи-то деньги найдут нового владельца. И нож под ребро получит уже Ветинари. К сожалению, Анк-Морпорку его свержение ничем не поможет. Революции неплохо высвобождают скрытые резервы — старые деньги становятся новыми. Но даже если ограбить разом Ржавов, Овнецов и Силачиев, это даст только несколько лет, прежде чем кости жертвенных гиппопотамов поделят и закопают вновь. А вот кровь литься долго не перестанет. Патриций мрачно встал и прошел к окну, как привык делать в минуты размышлений. Вид на город с высоты — когда-то в юности с крыши Гильдии, а в нынешние времена — из окон пятого этажа, на котором располагался Продолговатый Кабинет — всегда помогал ему обрести ясность мыслей. И однако, из окна этого дома можно было увидеть лишь романтически заросший дикими розами сад, сверкающий росой на первой зелени в лучах зари. Порой образ мышления Роберты просто сводил с ума. Спустилась ночь, а варвары не прибыли. А с государственных границ нам донесли, что их и вовсе нет уже в природе. Не прибыли… Не прибыл. Алхимики раз за разом создавали дешевый аналог сказочно дорогого товара. Золото… на золото они давно не замахивались. Да и зачем? Золото само по себе просто условность, ее не съешь, не выпьешь, и одежда из него будет как минимум очень тяжелой. Золото никому не нужно — рассудили алхимики. Нужны прежде всего товары. Что алхимики не могли синтезировать, так это людей, которые эти товары стали бы производить. Тот же порошок с краской — стоившей столь ничтожно мало, что теперь именно ей красили парадную одежду городской стражи (хотя трудно представить, что тот же Ваймс когда-либо надевал свое парадное облачение, повода то ему не давали) — так вот, секрет порошка был продан Гильдии Красильщиков уже через полгода после изобретения. В противном случае его все равно бы украли. Патриций ненадолго прижался лбом к холодному оконному стеклу. И что же делать нам теперь без варваров? … И как теперь нам дальше жить без варваров? …. Но как нам быть, как жить теперь без варваров? … Нас покорять никто не собирался… Как жить теперь? Какой придумать выход? Ну, тут особо не извернешься, интонации вопроса совершенно ясны. Хэвлок отвернулся от слепящих утренних лучей. Памфлет закончен. В сущности, закончить прочие размышления можно будет и во Дворце. Время — деньги, и все такое. Деньги. Золото…символ достатка, мерило благополучия. Допустим, в городе станет много золота. Кто от этого выиграет? Да никто. Незачем станет воровать — зачахнет Гильдия Воров. Гильдия Убийц взвинтит цены, потому что жизнь должна стоить дорого, это принципиальная позиция Гильдии. Потом поднимут цены все остальные — потому что время жизни тоже должно стоить дорого, а рабочее время прискорбное количество граждан искренне полагает выброшенным. Не такие люди, как сам Ветинари, конечно, и не такие, как, например, Ваймс, но… Приход сих дикарей все ж неким был исходом. Даже девушки госпожи Лады бросят свою работу, и Анк-Морпорк перестанет быть Анк-Морпорком. Он станет Морпоркской Империей, задыхающейся под весом своих идеалов, разврата и золота в ожидании свежей крови. На варваров — одна была надежда. Вот оно! Хэвлок замер на мгновение, отслеживая свои ощущения, затем стремительно отошел от окна. Сев у стола, он схватил перо и быстро начал писать неразборчивым почерком, второпях игнорируя привычное шифрование, ограничившись лишь зеркальным отображением — трюк, освоенным им столь давно, что Патриций уже не нуждался для этого, собственно, в зеркале. Записав основную идею, он глубоко вздохнул, рассеянно прислушиваясь к колотью в правом боку. Чрезвычайно спокойно, он прикончил памфлет. Посыпал оба листа песком для письма («порошок №659-б») и еще раз перечел оба. На улице что-то упало. Потом хлопнула дверь. Из прихожей послышалось громкое, захлебывающееся дыхание. Хэвлок закрыл глаза и поднес к губам пальцы, скрывая улыбку. Можно было так не беспокоиться. — Ах, это ты, капитан. *** Ваймс вообще не знал, какого дьявола он тут делает. Он перешел на бег от самого моста, уже выяснив, что опоздал безнадежно. Попытка срезать по улице В Добрый Путь и пробраться живописными, чтобы пусто им было, переулками, привела лишь к тому, что он заплутал среди полусгнивших беседок, голубятен и каких-то лавчонок, не открывавшихся лет пятнадцать. Ваймс запутался в своем собственном городе! Торопясь к человеку, который наверняка давно уже ушел. Да и приходил не потому, что хотел его видеть. Если говорить честно — то он бежал к человеку, которого сам-то не хотел видеть. Никогда не хотел ни встречать, ни тем более, с ним разговаривать. Провались оно, если бы только им никогда не пришлось разговаривать! А теперь он стоял, тяжело дыша, и пытался выдавить из себя… Что, будь он проклят? Очередное «сир»?! — Полагаю, тебя задержали дела, — Патриций что-то писал, словно они встречались ради очередного отчета. А ведь он еще может попросту отослать. Все же задним умом Ваймс отметил, что комната изменилась. Кто-то явно навел в ней порядок, убрав мебельные чехлы, уложив на поленницу перед камином дрова, стерев пыль и как-то перевесив гардины. На столе, где однажды Ваймс сваливал собственное оружие и барахло, было несколько книг, изукрашенный письменный набор с тушью в чернильнице. Древесина столешницы, явно снова натертая воском, томно, мягко блестела меж раскиданных по ней, сплошь исписанных почерком Ветинари, бумажных листов. Тот отнюдь не скучал в ожидании. — Да, сир, — вытолкнул между вдохами Ваймс. — Работа. Это правда была работа. Пусть до этого капитан полночи патрулировал чуть ли не самые Тени, прекрасно осознавая, что пора уже пересечь реку и начать обходить куда более благополучные кварталы двуединого города — те, что ближе к Длинной Стене. Стражники не так часто бывали там. Богатеи держали, как правило, собственную охрану, некоторые обеспеченные горожане также в складчину нанимали подобие оной для того, чтобы как-то приглядывать за своими кварталами. Ваймс ни во что не ставил эти образования. Одно дело — прогнать хулиганов, или даже бандитов, забредших не на свою территорию, а другое — и вправду пытаться призвать их к порядку. Расследовать преступление, отдать под суд виновных… Но наемники города полагали, что несколько смачных ударов по почкам нежелательного пешехода могут с легкостью заменить все подобные бюрократические проволочки. Они даже до Стражи нарушителей не провожали. Даже не вызывали Стражу. Потому что не было закона, обязывающего их это делать. Зато были законы, которые диктовали ему, стражнику, отдавать нарушителей на расправу гражданским. Гильдиям, если точней. Ветинари удостоил его быстрым взглядом: — Ну что ж, полагаю, я еще буду вынужден выслушать всю историю. Не сейчас, разумеется. Кажется, ты бежал? Ваймс закрыл на секунду глаза и стиснул зубы, чтобы не заорать на правителя этого проклятого богами города. — Вряд ли, сир, — процедил он. — Юрисдикция Гильдий не нарушалась. Этот факт был почти удивительным. Ветинари позволял гильдиям множиться практически бесконтрольно, лишь бы те не ленились вносить плату за регистрацию и немалые ежегодные взносы. Теперь шагу нельзя было ступить по городу, чтоб не вляпаться в дела какой-нибудь — иногда совершенно невообразимой гильдии. Гильдия Ответчиков, например, возникла в качестве самозащиты от произвола Законников. Или Гильдия Мудрецов — чем они занимались вообще? Впрочем, Ваймсу они не мешали, не нарушали законов, замечательные ребята. К счастью, городские поборы и конкуренцию большинство не выдерживало. Приходилось объединяться, более успешные Гильдии поглощали более мелкие — одна Гильдия Воров уже успела вобрать в себя и Гильдию Взломщиков, и Гильдию Карманников, только с Мошенниками что-то, похоже, застопорилось. — О боги, — с иронией отозвался Патриций. — Ты полностью в этом уверен? — Если только подозреваемый, — выплюнул капитан, — не входил в Гильдию Обнаженных Танцовщиц, милорд. Или если еще не была учреждена гильдия насильников. Ветинари отложил перо. — Мадам Лада бы не потерпела подобного. Как она утверждает, Гильдия Белошвеек способна обеспечить клиентам любой формат удовольствий, что включает и некоторый… антураж. Конкуренция им не нужна. А что… жертва, Ваймс? — Она точно не шьет, сир, — мрачно ответил Ваймс. — Ни в каком смысле. — Я спросил о ее состоянии. Капитан удивленно воззрился на свое начальство. Гуманизм не был тем, что они обсуждали, как правило. Впрочем… это же не отчет. Ваймс втянул свежий утренний воздух, наконец-то выравнивая дыхание. Пахло тушью, чуть отсыревшим деревом из поленницы, пахло воском для мебели, и наверняка дико разило собственным ваймсовым потом. Совершенно не пахло самим Ветинари, не с подобного расстояния. Почему даже здесь они двое опять говорят о работе? Бок давно отпустило. — Все в порядке, — устало ответил Ваймс. — Повезло ей. Обвинений не будет. В такой час в Гад-парке… Я уверен, она не воровка — лицензированная или нет, — не швея. Попыталась мне сунуть на лапу, только бы я не брал показания. Неприметно одета, дорогие сережки. Абсолютно плевать хотела, что он сделает, если останется на свободе. — Вероятно, кольцо на пальце? — Нет, но след от него, даже очень отчетливый. Ничего. Непристойное поведение, сопротивление Страже, я засунул его в каземат. Без нее обойдемся. Извиняюсь за опоздание. Он вообще не хотел приходить. Не хотел снова видеть в Патриции, только неделю назад вновь смешавшим его, Ваймса, с грязью — в этот раз еще и на глазах Поли Тырка, нового Президента Воров — того трогательно дрожавшего у него в руках парня, мертвой хваткой вцепившегося в свой проклятый самоконтроль. Он вообще не хотел приходить. И смотреть не хотел сейчас. Ни на эту склоненную белую шею или слишком коротко стриженный, словно бы обнаженный затылок — в профиль он выглядел притягательней многих по-настоящему голых вещей, виденных капитаном когда-либо. Ни на что-то рассеянно и беззвучно шепчущий рот — с каких пор Ветинари читал, шевеля губами? Ни на ноги, одетые только в штаны, не прикрытые длинной мантией клерка, которую тот неизменно носил во дворце. Ваймс отчетливо помнил, как закинул одну из этих невозможных конечностей себе на бедро, как раз перед тем, как паршивец решил отступить. Как же Ваймс испугался тогда, что обидел. Не то чтобы он имел богатый опыт обжиманий с аристократами. Существовал шанс нарушить какие-то правила этикета. Ваймс бы не удивился, если б у этих засранцев были бы правила этикета в том числе для постели. Но потом Ветинари как-то… радостно улыбнулся — пряча рот, но не спрятав смешливо прищуренные глаза. Ваймс не то чтобы видел улыбку. И все же готов был поклясться, что она была самой красивой из виденных. — Ты, наверное, хочешь умыться с дороги, — намекнул тот тем временем. Точно. Умывания, правда, не хватит. Ваймс вспотел, будто лошадь на скачках. Муторное, невнятное возбуждение закрутило живот. Да, он вымоется. А что после? Возвращаться к обманчивой близости того раза капитан не хотел. Не хотел трогать воспоминание — хрупкое, полное недомолвок, но почти настоящее, почти искренное. Ледяные глаза, заполошное сердце. Такая вот у него искренность. — Сколько времени есть? — уточнил Ваймс едва ль не с надеждой. Может быть, у Патриция вновь дела? Были же у него эти его бесчисленные дела почти все три недели? Занятой человек Патриций. — Полагаю, достаточно, — отозвался тот с легкой заминкой. Ваймс почти отдал честь. Удержался. Развернулся и потопал в кухню, ощущая себя белошвейкой. Очень странного рода, но все-таки белошвейкой. Вода смыла усталость и даже часть раздражения. Ваймс не помнил уже представление во Дворце. После сцены со стариной Поли Патриций тогда удостоил капитана Ночной небольшой унизительной лекции, смысл которой сводился к «перестань, будь так добр, мериться длиной полномочий с уважаемыми людьми, даже если они ведут себя так, как обычно ведут себя выбравшиеся из грязи отбросы, каковыми они и являются. В настоящий момент полномочия у них больше твоих и, если ты не уймешься, мне придется продолжить трудиться над увеличением данных размеров собственными руками, вплоть до полного удовлетворения Гильдий». (На деле Патриций сказал: «мне пришлось извиниться, Ваймс». Капитан просто умел расслышать подтексты). Ветинари недавно поставил Стражу на один уровень с лицензированными преступниками. Или, может, преступников на уровень Стражи — даже трудно решить, что более оскорбительно. Но теперь воры стали наглеть. И когда Ваймс… ну, когда он отреагировал… оказалось, что Патриций поставил Воров выше Стражи. Не сказав это вслух, но фактически. А вот что он сказал, было: «воры такие же граждане. И им нужно кормить свои семьи, детей. Они платят налоги». А Ваймс спросил: «правда, сир, все еще платят?» Ветинари стоял в своей черной невзрачной одежде, с коротко стриженной головой, так похожий на студента одной из гильдий, говоря: «я не спрашивал твоего мнения, капитан. Город в нем не нуждается. Делай свою работу. Делай только свою работу». Может, он не так выразился, но услышал Ваймс именно так. Почему он надеялся, что сможет объяснить Патрицию, как опасно, что Воры стали наглеть? У Анк-Морпорка было полгода относительного спокойствия, и казалось, этот план Ветинари — план преступный, порочный, но действенный — почти оправдан. Но теперь город начал зависеть от предполагаемой доброй воли… убийц, контрабандистов, воров. Ваймс знал этих людей. У них не было доброй воли. Но с чего он решил, что Патриций послушает? Из-за одной улыбки и тех чертовых бутербродов? Смешно. В комнату Ваймс вернулся уже босиком, с еще влажными волосами, в одних бриджах и тунике, по-прежнему размышляя. Если бы кто-то вздумал припереть капитана Ночной Стражи к стенке и спросить: «Ваймс, кто главный преступник в городе, кого стоит повесить на самой крепкой веревке?» Он ответил бы: «лорд Ветинари, Патриций. Он нарушает порядки, отменяет мораль, превращает белое в черное «. А потом он пошел бы на улицу Длинной Стены и мечтал бы стянуть этот черный камзол с белых плеч. Ему тоже нужна бы веревка. К счастью, у них она в самом деле одна на двоих. Жаль, что всё остальное — нет. Ветинари, уже отвернувшийся от стола на своем жестком стуле, но по-прежнему не выпускающий из рук бумаг, удостоил его чуть рассеянным долгим взглядом, очевидно еще пребывая в каких-то своих размышлениях. — Капитан, — спросил он отвлеченным, задумчивым голосом, — я хотел уточнить у тебя. Что такое двухпенсовая перепышка? Ваймс закашлялся от неожиданности, поперхнувшись слюной. Образ перед глазами возник непривычный, но весьма привлекательный. Ветинари там фигурировал. — Капитан, ты в порядке? — Да… милорд… кха!.. Это… пончик, сир. С джемом, — стоически выдавил капитан. Быть не может, чтобы Патриций сейчас намекал на… Не может, короче. Хотя он сказал, времени будет «достаточно», а не «много». Если он?.. Боги! Нет! Ветинари наблюдал за ним с недоумением: — Да, я тоже так полагал. Помнится, они были неплохи, хотя и слишком сладкие. Но тогда удивительно, что эти хлебобулочные изделия стоят едва ли не по доллару. Ваймс отчаянно прочистил горло. По доллару? Ну, возможно. Только явно не пончики. Стражникам не так часто озвучивали расценки, но… — Вероятно, инфляция, сир? — капитан был намерен цепляться за любую соломинку. — А… сир, что вы?.. — Очень жаль, — вздохнул лорд Ветинари, — что инфляция так сказалась на жизни простых горожан. Признаюсь, это несколько затрудняет понимание бухгалтерии Гильдий. Капитан Ваймс прищурился, все-таки заподозрив неладное: — Ваша милость, — медленно уточнил он, — о какой именно Гильдии мы сейчас говорим? «Скажи: пекарей», — думал он, — «просто скажи сейчас: пекарей, перестань мне морочить голову. Ты не можешь со мной флиртовать, ты не можешь уметь флиртовать, ты»… — Белошвеек, конечно, — безмятежно откликнулась эта коварная сволочь. Вовсе не улыбаясь. Отчетливо не улыбаясь. — Вы… сейчас меня дразните? — восхищенно выдохнул Ваймс. — Извини? — поднял брови его светлость. — Я действительно озадачен их наименованиями. Могу только предполагать, что имелось в виду под… Ваймс шагнул к нему. Просто послал все в к чертям и шагнул — а потом опустился на старый ковер перед стулом Патриция.Заглянул снизу вверх в потемневшие несмотря на весеннее светлое утро глаза. — Оставайтесь лучше в недоумении, ваша милость, — посоветовал Ваймс, — вам совсем это не пригодится. — Вот как? — выпустил наконец-то смявшийся лист бумаги тот.- Отчего же так, капитан? На плечо Ваймса легла ладонь. Руки самого Ваймса уже нагло, с нажимом, оглаживали колени Патриция. Если бы припереть Ветинари к стене и спросить… Впрочем, капитан Ночной Стражи не стал бы тратить на разговоры дыхание. — Было бы неудобно, — ласково проворчал Ваймс, — ноги чересчур длинные. А потом он развел эти ноги, вклинился между ними, и коротким рывком вынудил его милость Хэвлока Ветинари сползти прямо к нему на ковер. И тогда вспомнил запах, и вкус, и звук сбившегося дыхания, если поцеловать его за ухом. Вспомнил пальцы на своем затылке и щедрый на ласку рот. И тогда исчез лорд, и Патриций, и правитель этого города. И пока между ними не было этого города… Все было хорошо. На втором этаже оказались уже полуголыми. Ветинари — совсем обнаженным. Шел прямой и бесстыдный, позволяя вести себя рукой на пояснице — Ваймс не мог оторваться полностью. В то же время не мог не смотреть. Вся одежда Патриция так и осталась внизу, от камзола и до исподнего, Сэм стянул ее быстро, пользуясь каждым случаем, когда тот отвлекался на очередной поцелуй. Ветинари любил целоваться. С удовольствием погружался в откровенные головокружительные поцелуи, сидя на бедрах Ваймса — черт возьми, когда эта синеглазая бестия оседлала его, толкнув на пол, стражник наполовину ждал в следующий миг поймать нож, но… но этот скромник с вечно постной физиономией, кажется, просто игрался. А еще Ветинари нравилось рассыпать мимолетные дразнящие касания жестких губ по лицу Ваймса — хоть что было там выцеловывать, капитан-то красавцем не был, в отличии от него — по плечам и по шее тоже. Потом, правда, он сам неожиданно замедлялся, словно бы неуверенный, как дальше действовать. Ваймс, до этого жадно лапавший так удобно обхватывающие его бедра, тут же начинал расстегивать, расшнуровывать, срывать слои одежды — и сам уже припадал к открывающемуся телу, пробуя языком и зубами. Ветинари в его руках, весь худой, гибкий, с напряженными мышцами живота, лишь подрагивал, словно перевозбужденная лошадь, держал руки на плечах Ваймса, подставлялся и позволял. Впрочем, он и сейчас был таким вот покорным — временно, пока вновь не очнется, это Ваймс уже понял. С пятнами лихорадочного румянца на острых скулах, на шее и даже груди, с зацелованными губами, он дал Ваймсу легонько толкнуть себя на постель, извернулся на покрывале, уставился в глаза выжидающе. Бровь приподнял, зараза. Так что Сэм лишь назло еще на два десятка мгновений дольше упоенно полюбовался им, ощущая, как пересыхает от вожделения рот. Уперевшись коленом в постель, наклонился, схватил изумительную, изящную лодыжку, закинул себе на плечо, по дороге едва ощутимо царапнув зубами по косточке. Услыхал очень тихое «ах-х», посмотрел на Патриция, увидал, как сошлись брови над переносицей, изумленно раскрылся рот. Напугал? Ветинари лежал, замерев, совершенно не дергался. Просто на пробу Сэм опять прикусил, уже ближе к икре, Ветинари втянул воздух ртом — и откинулся на постели сильней, расслабляясь, сдаваясь. «Вот так!» — думал Сэм, — «вот оно!» Третий укус принес новый вздох. — Да? — шепнул он, склоняясь чуть ниже. В прошлый раз тоже все, вроде, было нормально — пока не перестало быть. Сейчас лучше проверить. Лучше дать ему отдохнуть, если надо, потому что совсем отступить Сэм теперь уже не больше сможет. Не когда у него эти ноги уже на плечах. Не когда уже руки дрожат от желания. Ветинари кивнул. Облизнулся, ответил: — Да, — низким, хриплым, таким непривычным голосом. Настоящим. А потом прижал пятку к плечу капитана, подталкивая к себе — вот тогда Сэм и впрямь сорвался. Очень вряд ли Патриций потом ему скажет «спасибо» за засосы на внутренних сторонах бедер, но сейчас он не возражал. Сэм ласкал эту мягкую кожу, втягивал ее в рот, пока не ощущал языком отзвук крови, кусал нежно, не больно, скорее просто тревожа, опускался все ниже, придерживая его ноги под коленями, разводя нагло и широко. Ветинари дышал заполошно, зажав нижнюю губу зубами, начал вздрагивать, но глядел неотрывно. — Не бойся, — пьяно пробормотал Сэм. Тот закрыл глаза и запрокинул голову. Сил на умный ответ, видимо, не хватило. Какой же красивый, боги. Такой гордый, — любовно подумал Сэм. Ухмыльнулся свирепо, пока на него не смотрели. Он уже был у цели. Он втянул воздух носом. А потом задохнулся уже Витинари, ощутив его долгий выдох, и его поцелуи, и ласки — уже в новом месте. Когда сильные пальцы осторожно схватились за волосы — не отталкивая, но с каким-то отчаянием, когда узкие бедра под его руками легко задрожали, Сэм, уже забываясь в собственном удовольствии, от наполненной тяжести на языке, от впервые доверенной его гребанной милостью власти — хоть такой — вдруг подумал: «Хочу еще больше. Хочу, чтобы ты застонал». Ветинари опять приказал ему остановиться. Или, может, не приказал. Потащил его вверх, на себя, едва слышно позвал по фамилии, обхватил за затылок ладонями, прижался к губам губами — ну или попытался, получилось не очень, слишком нужно было дышать. Ваймс не мог возражать, у него самого ушах что-то гудело. Он чувствовал, как его гладят по спине и бокам, как впиваются ртом в его шею свирепо и нежно. — А что там со следами, — усмехнулся он, — а, твоя милость? Тот досадливо цыкнул: — Тебе, капитан, что скрывать? — Да и нечем хвалиться! — рыкнул обиженно Ваймс. Одна мысль, что он мог бы ходить с метками ото рта Нареченного, что не пришлось бы лгать, что это были бы в самом деле любовные метки — обожгла грудь. Вот только проклятый Патриций, как почувствовав, уже терся о щеку лицом и забавно прохладным длинным носом, уже мягко проталкивал пальцы под пояс его форменных бриджей, поглаживая ваймсов зад. Злость ушла, как и не было. Все, что хотел теперь Ваймс — это расшнуровать уже их, наконец, и потом, на досуге, привлечь по закону гада, сочинившего кожаные штаны для формы Ночной Стражи. Ветинари прикрыл рот свободной рукой. — Ты хихикаешь, что ли? — яростно рыкнул Ваймс. — Капитан, я боюсь, нет такого закона, — промурлыкал Патриций в его повлажневший висок. Он уже помогал со шнуровкой. И он точно смеялся, — незаметно, беззвучно, но совершенно точно. И возможно, это было для Сэма не хуже, чем стоны — по крайней мере, пока никто более не видал смеха Патриция. Да уж, смех был достаточно для него хорош. Капитан зашипел, когда смог, наконец, сдернуть бриджи с бельем. Вспомнив кое-что, подавил порыв выкинуть тряпки подальше. Может, и пригодится… А потом он опять позабыл свои планы. Ветинари коснулся его. Видеть эти красивые длинные пальцы на собственном члене оказалось ошеломляюще. Чувствовать… недостаточно. Ветинари явно старался, но похоже, не очень мог приспособиться. Ваймс мучительно замычал в плечо своего любовника и отчаянно дернулся, пробуя удержаться на локтях и коленях. Слишком сильные прикосновения рвано перемежались со слабыми, так совсем не пойдет! Боги, нечего ему большего требовать. Если вспомнить о той его… женщине, это, видимо первый чужой член, к которому лорд Ветинари прикасается в своей жизни. Сэм скосился, увидеть лицо. Ветинари опять закусил губу, выглядя одновременно завороженно и смущенно. Он смотрел вниз, потом поймал взгляд Сэма — нажим его прекрасной руки совершенно ослаб.Он моргнул и начал говорить: — Я… Сэм подался вперед, зализывая его и так пострадавший рот, быстро перехватил за запястье и отвел его прочь. Откинулся, сел на пятки, прекратив нависать над партнером, подтянул к лицу его плененную руку. От пальцев пахло Ваймсом, отчетливо, сильно. Сэм оскалился, понадеявшись, что получилась улыбка, желательно — ободряющая. И потом широко облизал остро пахнущую ладонь. Раз, другой. Вновь поднес к своим бедрам, обернул свой член чужими пальцами, сжал поверх — и толкнулся. Ветинари втянул воздух сквозь зубы. Он умеет стонать вообще? Несколько ровных, плавных толчков тот смотрел потемневшими до черноты глазами. Приподнялся, схватил Ваймса второй рукой за бедро и… ох, ну, Патриций же должен быть способным парнем. Уж конечно, он быстро учился. Вытерпев сколько можно, Сэм отвел его руку опять — наверное, больно сжав, но сейчас было рано. Еще было не все. Сэм еще получил не все, что Ветинари ему задолжал. Так что Сэм снова поцеловал его. Вновь уложил на кровать. Пробежал быстрой лаской по ребрам и по соскам, побудил обхватить свою шею. Ветинари опять как-то замер, совершенно покорный, невозможно желанный. Сэм легко чмокнул его проклятую бровь — потом перекатился, укладывая на себя. Ухмыльнулся самодовольно, когда тот встрепенулся — смог застать ассасина врасплох. Притянул, еще чмокнул в губы. Спросил: — Сир, что ты хочешь? — О боги, Ваймс!.. — это все еще не было стоном, но было уже чем-то вроде. Может быть, раздражения многовато. А потом Сэм опять принимал поцелуи — нежные и глубокие. Оказалось, хотел Ветинари его. Сэм не то чтобы не ожидал — и все равно был странно этим потрясен. Потрясен тем, что видел. Опьянен тем, что он ощущал. Комнату заливало безжалостным светом, никакого мерцания свечей, как в тот раз. Белизна простыней ослепляла распахнутые глаза, но белизна кожи Хэвлока Ветинари оказывалась несовершенной. Были россыпи родинок. Были бледные метки шрамов. Были пятна румянца и красные точки от раздражения, черные волоски, натертые места, более темная кожа в его паху, розовая нежность слизистых, сморщенные ареолы сосков. Ветинари был уязвим, человечен и так невыносимо открыт. И хотел быть его. Сэм не мог в это толком поверить — даже когда Патриций, пристав на колени, подрагивал, извиваясь на пальцах стражника. Даже когда опять услыхал чертов всхлип, заглушающий стон. — Что ж ты делаешь, у тебя такой голос, — бредово шептал ему Ваймс, вталкиваясь до третьих фаланг в шелковое нутро, без какой либо жалости прижимая уже найденное раньше местечко. Ветинари пытался его целовать, лишь бы только заткнуть. Сэм ласкал упоенней, быстрей и точнее — Ветинари оставалось лишь как-то еще держаться, ухватившись за плечи любовника. Масло он захватил почти зря — его милость и сам подготовится, будучи посвящен, по всей видимости, в теорию — впрочем, много того не бывало. Слишком много казалась — иного. Ветинари мотнул головой, произнес, запинаясь, толком не выбирая слова: — Не тяни больше, хватит. Давай уже, капитан! Это все еще не было стоном. А затем приходилось держаться уже капитану, оглушенному удовольствием, пока Хэвлок лежал под ним, оплетая ногами, глубоко и неровно дыша, примиряясь с новыми ощущениями, усмиряя свое тело, привыкая впервые кому-то принадлежать. Ваймс смотрел на его лишь слегка искаженное болью лицо и старался запомнить. Разглаживал большим пальцем хмурый лоб, наклонялся, целуя ключицы до яростных новых следов, бормотал что-то глупое. и затем, наконец, услыхал его. Тихий стон, потайной, несомненно осознанный, очевидный подарок. В тот момент, когда Хэвлок подался измученным телом навстречу. Посмотрел на него, разомкнув сжатые прежде веки, согнул ноги в коленях, стиснул плечи и вновь потянулся к нему губами. Дальше было легко. Очень, непоправимо легко. Слишком жарко, легко и — правильно. — Сколько времени есть? Пить хотелось ужасно. — До вечера. Лучше раньше, — невнятно пробормотал Ветинари. Ваймс смотрел на него, пока мог. Думать не получалось. — Так долго? А твои встречи? — Все перенес. Тот лежал, разметавшись устало, закрыв локтем от света глаза, длинный и грациозный, со все еще раскинутыми ногами и белесыми каплями на животе — они оба их там оставили. Кончил очень красиво — изогнувшись, кусая пальцы и цепляясь за Сэма, как будто нуждаясь в поддержке. Задыхаясь, упал на постель. Сэм, потратив момент, чтобы полюбоваться, решил уже пожалеть утомленное тело под собой. Выйдя, сам торопливо закончил, помечая его своим семенем, словно некое завоевание. Хэвлок только смотрел неотрывно, тихо ахнул, приняв это на себя, словно что-то почувствовал сам, или словно это для него что-то значило. Впрочем, может, ему и понравилось. Ветинари теперь отдыхал, отстранившись от света и Ваймса, но лениво водя по испачканной коже. Это жест что-то странное делал со стражником. «Надо бы взять воды», — думал он, — «и ему бы не помешало». Безотчетно поймал беспокойные пальцы, свои вымазал тоже нечаянно. Вот бы локоть с лица убрать. Хотя длинная шея была привлекательно вытянута и изогнута, от того, что голова под локтем вот так вот запрокинута. Горло дернулось, когда Хэвлок сглотнул, облизываясь — пить хотелось и вправду обоим. Сэм приподнялся на локте, потянулся, коснулся искусанных губ, тут же понял, что — черт, испачкает же… И испачкал. Любовник опять рассеянно облизался. Убрал локоть, окинул его непонятным тяжелым взглядом. Сэм опять скользнул пальцами по чуть дрогнувшему животу — и вернул эти пальцы к губам. На мгновение замерли. Хэвлок опустил веки. Осторожно лизнул его пальцы, явно пробуя вкус — средний, потом указательный, как-то сонно, безмолвно, расслабленно. В животе Сэма что-то дрожало от возбуждения — не физического пока даже, но яростного, от собственнического желания. В следующий раз он заставил любовника вылизать все, аккуратно проталкиваясь в раскрасневшийся рот. Тот легко прихватил ноготь — и оплел языком. Посмотрел затуманено… Сэм уже наклонился, дыша их смешавшимся запахом, завороженный этой проклятой покорностью, хрипло пробормотал, совершенно ошеломленный: — Ты послушный малыш, не так ли? Взгляд партнера не то чтобы враз прояснился, но тот ощутимо напрягся… — Нет! — шепнул Сэм поспешно. — Не в плохом смысле, эй. Такой жаркий. красивый. Не дергайся так, не надо. Он шептал это в самые губы, улещивая, уговаривая, потом стал целовать: рот, лицо, челюсть с тонкой тенью скорой щетины — сколько времени они вдвоем, сколько времени еще осталось? — и горячую шею… Хэвлок обнял его и прижался. Поверив опять. Вновь сдаваясь. *** Патриций Ветинари проснулся, чувствуя себя исключительно… нетипично. Они спали достаточно мало — солнце не думало еще клониться. И однако, решил Патриций, пора назад во Дворец. Он выскользнул из постели, приспосабливаясь к ощущениям тела. То не слушалось так хорошо, как обычно. Но зато спина, кажется, стала блаженно расслабленной безо всякой растяжки. Что ж, ее все же изрядно намяли. Хэвлок чувствовал себя тоже… помятым. Вымятым. Вымешаннным. Мягким. А еще он чувствовал растерянность. Новый опыт был хуже, но одновременно и лучше, чем он ожидал. Разумом Ветинари отнюдь не считал, будто произошло что-то важное. Тем не менее, ему казалось, что несколько часов назад он отдал куда больше, чем в принципе был способен. Больше, чем собирался. Может быть, он напрасно тогда не прислушался к тетушке? Все же, предположения Ваймса о неопытности отделял от реальности только неловкий роман с Марголоттой. И не то, чтобы у капитана не было вовсе поводов для его домыслов. Отмеченные Чернилами часто решали дождаться встречи с собственным человеком. Тем не менее, не сам Ваймс. Если бы Хэвлок все-таки позаботился о расширении своего образования, может быть, сейчас было бы проще. Он попробовал вообразить себе этот процесс. Нет. Пройти это с кем-то еще совершенно не стоило предполагаемого душевного равновесия. Из кувшина вода полилась в таз. Хэвлок вскользь понадеялся, что она достаточно холодна. Требовалось вернуть себе ясность сознания. В жизни Хэвлока прежде существовал человек, которому он готов был отдать сколь угодно. Он не смог бы забыть об этом. И, наверное, хуже всего, что они двое — Ваймс и другой — были даже похожи. Оба мягкосердечны и властны. Потому ли Сэм Ваймс получал предпочтение в те далекие времена? Он плеснул на лоб и протер шею. Набрал влагу в обе ладони, окунулся лицом, потом замер, задерживая дыхание. Вода была ледяная. Это было и лучше, чем Хэвлок предполагал. Ваймс уже показал себя нежным любовником — странно для человека, в котором как-то умещалось столько старой обиды и ярости. Тем не менее, после давешней его беседы с президентом Гильдии Воров, после их разговора, последовавшего за беседой, Ваймс, хотя и не мог не прийти — хотя Хэвлок уже сомневался и в том, что придет — Ваймс вполне мог не быть столь внимателен. Хэвлок помнил его лицо утром, раскрасневшееся от бега, но бледнеющее от неловких попыток Патриция пошутить. Замечательная вышла шутка, на больную для Ваймса тему. Капитан, неужели ты смог не нарушить права опостылевших тебе Гильдий? Славно, что капитан еще думал о девушке в парке и не стал заострять внимания. Хэвлок намочил волосы, после стал протирать тело выжатой тряпкой, силясь шуметь поменьше. Ширма не позволяла увидеть, проснулся ли уже Ваймс, но будить его без особенной необходимости не хотелось. Капитан взял у Хэвлока больше, чем тот собирался дать, но и сам отдал больше, чем мог у него принять Хэвлок. Ко смиренному сожалению последнего. Провокация удалась лучше. Марго часто играла вот так, на двусмысленностях и невинных глазах. Ему нравились их пикировки тогда — и понравилось, как среагировал Ваймс этим утром. Хэвлок понял, что только что улыбнулся. Слишком длинные ноги, не правда ли? Ваймсу нравились его ноги, капитан этого не скрывал. Ветинари вздохнул — чуть неровно, взволнованный воспоминанием. С Ваймсом было комфортно. Когда они не ругались. Из-за ширмы послышался шорох. Негромкий оклик по имени. Капитан, овладев им, шептал его имя, а Хэвлок его — игнорировал. Покончив с омовением, Ветинари вышел из-за ширмы. Приступил к облачению в принесенную снизу одежду, игнорируя ее плачевное состояние. Ваймс следил за ним из постели. — Как ты? — осторожно спросил капитан. Ветинари помедлил. Его честный ответ «это было весьма интересно, но теперь я, признаться, слегка потрясен» не звучал в его мыслях как то, что люди обыкновенно говорят новоприобретенным любовникам после первого совокупления. — Лучше, — выбрал он другой честный ответ. — Это было уже действительно необходимо. Интересно, что те три недели, проведенные по отдельности — накопилось так много не исполненных толком дел, на которые в феврале не хватило внимания Патриция — в те недели он чувствовал себя приемлемо. Тоска, тянущая его к Ваймсу, стала больше душевной, нежели телесной — хоть осталась едва выносимой. По молчанию капитана Патриций быстро осознал, что ответ выбрал все же неправильно. Поразмыслил над этим. Можно было улучшить дело? Сказать: «было приятно»? Напомнить: «мне это не привычно». Можно даже признаться: «Как я, капитан? Уязвимо». Ветинари оставил как есть. Ваймс замкнулся лицом, явно взял себя в руки — отлично, это радовало. Хэвлок все еще не полагал, что готов к ситуации с их отношениями. Он отнюдь не планировал превращать это все в отношения, просто капитан Ваймс — он был искренен. Как всегда, разрушительно искренен. — Но не больно? — сдержанно уточнил капитан, наконец-то садясь на кровати и подбирая одежду. Ветинари качнул головой: — Ничего неприятного. Несколько болевых точек в теле образовалось, но не больше чем было бы после сеанса в атлетическом зале — только мышцы иные: — Ты был вполне аккуратен. Слово выбрал он тоже неверное — Ваймс был не аккуратен, а бережен. Капитан, уже втиснувшись в бриджи, подошел к нему почти вплотную: — Почему ты тогда убегаешь? Несмотря на весьма вероятное недоедание в детстве капитан был сложен привлекательно. Грудь и плечи натружены тренировками, стычками, его вечным доспехом. Руки — жилистые и сильные. Очень стройные бедра. Худощавый. И взгляд. Ваймс, должно быть, не знал, но его неприятный буравящий взгляд делал его одновременно почти что харизматичным. Пленительным. — Было же хорошо, верно? «Хорошо?» А. Вот как говорят новоявленные любовники. Странное, если вдуматься, слово. «Хорошо». Хорошо — когда твоя работа успешно проделана. Хорошо — когда солнце согрело озябшую кожу. Говоря о том, что ты сейчас в безопасности, скажешь запросто: «все хорошо». И когда человек под тобой не в себе от растерянного, потрясенного удовольствия — тоже. Это слово включает в себя слишком многое. Безопасность, удовлетворение, радость, восторг и покой. Ничего себе. Ветинари кивнул, признавая — и Ваймс с видимым облегчением поднял руки, касаясь его локтей в полуобъятье. — У тебя же есть время до вечера? Захотелось позволить ему притянуть себя ближе. Во Дворце накопилось дел, верно, но разве зря было столько трудов, чтобы освободить им сегодня достаточно времени? Но Патриций был должен прояснить и еще кое-что. Запоздало, но необходимо. — Чтобы не было непонимания. Ничто ранее произошедшее не влияет на город или на твое положение. Ваймс моргнул. Один раз, и другой — до того он был ошеломлен. Значит, он не и не думал об этом. Хэвлок вдруг ощутил настоящее облегчение — а затем сожаление, потому что чужие руки выпустили его. — Вроде как, ваша милость, я не состою в Гильдии Белошвеек, — рассерженно огрызнулся любовник. Хэвлок вскинул ладонь, останавливая его гнев: — Это сказано не для того, чтобы нанести оскорбление. Не сработало: — Ну конечно, это же комплимент! Никогда не считал, будто мои… услуги могут стоить так дорого. — Люди пользуются отношениями, — очень ровно произнес Хэвлок. Он был тоже порядком рассержен. Но чего же он ожидал? Они все еще не приспособились говорить на одном языке. Нет, вопрос обстоял еще резче: сумеют ли вообще? Ваймс втянул воздух носом, смиряя себя. Взглянул мрачно: — Я беру, что дают, милорд. Здесь и там. Вы особо меня не спрашиваете. Это вы так поставили дело. Отвернулся и вышел вон. С первого этажа раздалась приглушенная ругань, шаги, звон металла. Он споткнулся там о доспехи? Нельзя было позволить ему уйти так. Это было уже оскорблением для них обоих. И для… да, и для произошедшего. Хэвлок тихо спустился по лестнице. — Ваймс. Тот, уже облаченный в кольчугу и застегивавший портупею, на миг оцепенел, демонстрируя ярость даже спиной. Но потом обернулся к Патрицию. Хэвлок должен был сказать ему что-то, что капитан все же понял бы. А хотел бы сказать… ну, «спасибо». Потому что он думал… «Спасибо, Ваймс. Ты был добр. Я знаю, как тебе сложно, и какие мечты я, должно быть, у тебя отнял. Не все были оправданы, но все были, конечно, дороги. Но когда я отдал тебе власть и контроль — ты был добр. Я не думаю, что это сделала связь. Не только. Я подслушал твой разговор с бывшим товарищем по постели. Знаю, что это ты отдаешь той вдове свои деньги. Ты хороший человек, верно. Так что не удивительно, когда город стирает тебя в порошок. И я тоже. Я же его наместник. Но поверь в то, что я благодарен. Моя жизнь была легче твоей, вероятно, хотя бы какое-то время — я не то, чтобы не знал заботы или по-настоящему бедствовал. Тем не менее. Ваймс, ты навряд ли себе представляешь, как нечасто на меня обрушивалась вот такая неоправданная доброта». Было бы неразумно, опасно быть столь откровенным. Но что же тогда было делать? Ветинари считал, что хорош порой в манипулировании людьми. Но не этого типа, не правда ли? Да он и не считал, что нужна будет манипуляция. — Ты настаивал на этих встречах, Ваймс. Я с тобой согласился. Здесь у тебя есть выбор. Ты можешь мне отказать, если я попрошу о еще одной. Здесь не будет приказов. Но и я не обязан, верно же. Капитан выглядел не злым больше, но все еще раненным. — Ерунда, сир. Я настаивал, потому что у нас уже не было выбора. Просто ты слишком долго упрямился. Если выбор действительно будет, ты уж точно не станешь звать. Он был прав, но опять говорил не о важном. Ветинари легко покачал головой: — Сослагательное наклонение. Связь уже установлена. Отказ слишком дорого встал бы. Что ж, тогда выбор в образе действий, если даже и не в направлении. Ветинари не знал, что он может еще сказать. Это было чужой территорией. Ему было необходимо вновь обдумать все произошедшее, нужно было спланировать — а Ваймс времени не давал. Что бы сделала тетушка? Похвалила бы. Поцеловала б. Это бы подарило надежду. Это было бы… ложью? — Я вас не понимаю, сир, — кисло откликнулся Ваймс. Хэвлок просто не знал, как же не оскорбить его снова. — Хорошо, — сказал он, — тогда только одно, капитан. — Да, сир? — голос любовника прозвучал равнодушно. Ветинари, чтобы оттянуть время еще совсем ненамного, накинул на плечи свой плащ. Все заметки вчера еще были уложены в сумку. Сейчас не было смысла задерживаться — капитан уже слишком расстроен. Правда в том, что его в самом деле хотелось бы поцеловать. Это будет ошибкой. Это наверняка ошибка. Шаг вперед. Прикоснуться рукой к подбородку, тыльной стороной ладони ощутить утреннюю щетину, немного поднять его голову, захватить подозрительный взгляд темных глаз. Это связь? Или лишь результат слишком долгого одиночества? Или дело не в нем, а в этом человеке напротив? Хэвлок более чем деликатно коснулся губами угла крепко сжатого рта: — Ваймс. Спасибо. Это было куда лучше, чем «хорошо». — Да, я знаю, и для меня тоже! — Ваймс сказал это непримиримо. Но глаза его все же смягчились. И его руки вновь привлекли Ветинари, чтобы выпустить после единственного поцелуя. — Связь ведь не ошибается, Хэвлок, — произнес он с нажимом. С откровенной надеждой, доверившись разом — и сразу же слишком сильно. Потому что на это Патриций ответить не мог. Не сейчас. _______________________________________________ * На самом деле имеется в виду не памфлет, а великолепное стихотворение К. Кавафиса «Ожидая варваров». В сети можно найти много достойных переводов, автор лично предпочитает версию Софьи Ильинской. ** Двухпенсовая перепышка (в оригинале tuppenny upright). Среди других значений — одна из многочисленных услуг Гильдии Белошвеек, относящаяся к быстрому обслуживанию и обыкновенно предоставляемая торопливому клиенту у стены в переулке. Также так называется пончик с джемом. *** Распространенная на младших курсах Гильдии Убийц игра, смысл которой заключался в том, чтобы любыми доступными средствами определить яд, подложенный в пищу, и, не теряя достоинства, насладиться лакомством, своевременно приняв противоядие. Использовать яды, которые отравленные студенты еще не проходили, правилами игры запрещалось — но случалось, конечно, всякое. Также происходили неприятные казусы, когда противоядие, ошибочно принятое вместе с нормальной пищей, само оказывало отравляющий эффект. Эти казусы, в свою очередь, послужили материалом для нескольких рефератов, посвященных изобретению новых ядов, один из которых принадлежал будущему доктору Низзу. Другой реферат, в основу которого легли те же самые материалы, принадлежал руке будущего Патриция и назывался «Избегание смерти как ее причина» и описывал несколько простых, но верных способов напугать жертву до смерти. В отличии от первого, данный реферат был оценен невысоко, в силу прогнозируемых сложностей с получением комиссионных. Хотя эта работа все равно помогла Ветинари подтянуть общий балл по артистизму.