Счастливая сигарета

В груди Джисона сердце сбивается с ритма, словно совершает неуправляемые прыжки. Шок и разочарование пронизывают каждую клетку, заливая его тело холодным потоком эмоций. Взгляд все еще устремлен на место, где пять минут назад он видел удаляющуюся фигуру Минхо. В его груди замирает дыхание, словно задерживает сокрушенные надежды. Руки одиноко опускаются, будто они лишились дара касания. Не хватает сил даже обнять себя за плечи. Хан в замешательстве, все в голове смешивается с болезненным осознанием того, что все постепенно исчезает в туманной дымке. Все надежды, мечты, представления разрушены. Тело сотрясает дрожь. Внутренний хаос охватывает Джисона, словно буря, разрывающая его самого. Целиком, без остатка. Внутренние органы переваривают сами себя. Слезы упорно собираются в глазах, застилая видимость, но он заставляет себя не выпускать их на волю. На это уходят последние силы. Все вокруг кажется окрашенным в серый и холодный цвет, исчезает яркость и смысл, оставляя лишь ощущение пустоты и потери. Это в самом деле ощущается как рана. Глубокая и болезненная. Напоминающая о том, что его чувства прорвались сквозь разум, обнажили сердце, но никто не сумел ответить на это. “Минхо не сумел” – напоминает подсознание, и слеза все же разрезает покрасневшую щеку. На улице становится темно и холодно, однако Джисон не понимает, причиной тому его внутреннее состояние или постепенно обволакивающая город ночь. Воспоминания заполняют разум, вытесняя все остальное. Режа без ножа. Легкие болят от быстрого, сбитого дыхания, руки теперь крепко впиваются в колени. Кажется, даже издалека можно видеть, как сильно его трясет. Губы покусаны, веки навсегда запечатлели тот самый взгляд Минхо, и Хан не может позволить себе даже закрыть глаза. Поэтому слезы не удерживаются. Текут по щекам, шее, падают на свитер. Дрожащими руками он стирает широкие дорожки, но все бесполезно. Зачем он сделал это? Зачем все испортил? Осмелел, поцеловал… и что теперь? Что он должен думать? Почему Минхо просто ушел? Злобные голоса звучат в голове на фоне повторяющейся картинки. Уход Минхо, наверное, ранил его сильнее всего. Было бы проще сейчас слышать крик, ругань, осуждение, да хоть все вместе. Но не тишину. Слышать тишину больнее, страшнее всего. Оставаться с этим одному – пытка, и Джисон чувствует, как уже сам постепенно разрывается. Кажется, любые переживания до этого – полнейшая ерунда. Горло от всхлипов саднит так сильно, что хочется вырвать его вместе со всем остальным. Но сил хватает лишь на то, чтобы слабо обхватить его пальцами. Хан чувствует себя жалким, но от этого плакать хочется все сильнее. Он мечтает попасть домой. Спрятаться там, в темноте своей спальни, в мягких подушках и одеялах. Как от монстра в детстве. Пусть монстра, страшнее собственных чувств, он никогда в жизни не видел. И хоть создается впечатление, что от себя он убежать не сможет, такое одиночество по крайней мере закроет его ото всех. Еще одного подобного взгляда он просто не выдержит. Дрожащие пальцы тянутся к пачке. Он еле как обхватывает губами фильтр, только с шестой попытки поджигает кончик, но вопреки всем надеждам первая затяжка не дарит совершенно никакого успокоения. Наоборот, легкие болят еще сильнее. Кажется, стоит закашляться – и они вовсе выпадут. Ментол смешивается с солеными слезами, пальцы другой руки сильнее сжимают горло. Нет, он не пытается задушить себя. Просто создает иллюзию, что ему все еще есть, чем дышать. Мысли нападают быстро и все вместе, не оставляя ни шанса от них избавиться. Джисон думает обо всем и ни о чем одновременно. Окурок обжигает руки, когда до ушей внезапно доносится голос. Он вскидывает голову быстрее, чем успевает подумать, и затуманенным от слез взглядом впивается в серьезное лицо Минхо. Хан практически уверен в том, что новый этап его истерики – галлюцинации. Старший не двигается, стоит довольно далеко, но этот силуэт невозможно перепутать ни с чем. Джисон задерживает дыхание, а затем давится собственными слезами. Его лицо изображает лишь боль, такую чистую и неприкрытую, что самому становится страшно. От кашля слез становится в два раза больше, и Хан прямо сейчас боится даже посмотреть на собственное отражение. Минхо до сих пор не двигается, просто наблюдает. Джисону хочется переспросить, объяснить, что он ничего не понял из-за заложенных ушей, но из горла вырываются только хрипы. Если две минуты назад он чувствовал себя жалким, то теперь беспомощность и уязвимость захлестнули его еще сильнее. Утопили с головой. Приковали огромным камнем ко дну и не позволяют подняться наверх. А он уже и не уверен, хочет ли всплывать. Минхо делает шаг и снова останавливается. Даже издалека видно, насколько напряжено все его тело. Натянуто, как струна. Джисон одним резким движением вытирает глаза, щеки, подбородок. Быстро моргает, желая заставить слезы остановиться. Глупая надежда, но чуть ли не единственная уцелевшая. Язык облизывает соленые губы, руки нервно оттягивают волосы. Почему он просто стоит? Почему молча смотрит? Это похоже на шоу? Ему весело? Но лицо Минхо вовсе не выражает веселья. На нем вообще невозможно разглядеть хоть что-то, кроме серьезности. Если он собирается читать нотации прямо сейчас, то Хан бы скорее выбрал умереть. Вся эта уверенность ушла вместе с ним несколько минут назад, оставив за собой лишь разрушение и пустоту. У Джисона нет сил на разговор. Их не хватит даже на пару слов. Поэтому он молчит, периодически рвано выдыхает, и смотрит в ответ. Карие в карие. И теперь это бьет больнее, чем самая сильная в мире пощечина. Хан не преувеличил бы, если бы сказал, что в грудь словно протолкнули лезвие, и теперь прокручивают его по часовой стрелке, каждый раз запихивая его все глубже. – Идем, я отвезу тебя домой, – твердо, даже грубо проговаривает Минхо, стоит еще несколько секунд, а затем разворачивается на пятках и медленно шагает в обратную сторону. Только что лезвие коснулось самого сердца. Джисон подавляет болезненный вопль, еле-как поднимается на дрожащих ногах и делает неуверенный шаг. Минхо не оборачивается, но и не торопится. В голове Хана набатом бьет “еще немного, и ты окажешься дома”, и это вообще единственное, что заставляет его сделать еще несколько шагов. Тело не слушается, колени то и дело норовят не выдержать нагрузки, а дышать вновь становится трудно. Но он запихивает все это глубоко. Старается, по крайней мере. Потому что если не спрячет, не скроет – навсегда возненавидит себя. Он уже показал достаточно. Ему просто нужно добраться до своей кровати. Он позволит себе плакать. Не будет сдерживаться. Если понадобится– закричит, да так громко, что вся боль испугается и оставит его в покое. Он сделает все, что ему захочется, выпустит все это как только сможет. Разобьет посуду, разорвет подушки, отдаст эту боль хоть куда-то. Только чтобы не убивало его самого. Только чтобы отпустило. Но не покажет этого никому. Сердце не справится, не выдержит, если это кто-то увидит. Тем более Минхо. Джисон даже готов отказаться от чувств. От всех. Он не ожидал, что будет настолько больно. А прочувствовав, больше не хочет чувствовать вообще ничего. Минхо терпеливо ждет в машине, однако пальцы, барабанящие по рулю, все же дают понять, что он вовсе не спокоен. Лицо сохраняет бесстрастное выражение, но челюсти крепко сжаты. Как будто он сдерживает себя, чтобы не сказать лишнего. Джисон думает, что это, должно быть, к лучшему. Автомобиль трогается с места как только Хан захлопывает дверь. Младший закрывает глаза и отворачивается к окну, сдерживая в себе вообще все что только можно. Не сейчас, не здесь, пожалуйста. Он заставляет себя не смотреть на Минхо, потому что не думать о нем становится невыполнимой задачей. Пусть он хотя бы видит его только под веками. Минхо резко отклоняется назад, а затем и вовсе вскакивает на ноги. Широко распахнутые глаза впиваются в лицо, на котором треснули все маски. В груди совершенно точно что-то сломалось. Джисон уверен, что слышал хруст. Ногти сильно впиваются в колени и норовят вот-вот порвать ткань штанов, но это последнее, о чем беспокоится Хан. Минхо молчит, или же уши парня заложило настолько, что он слышит только собственное учащенное сердцебиение. Музыки тоже нет. Что там Джисон говорил? Оставаться одному хуже всего? Теперь он готов передумать. Находиться рядом в тишине сродни пытке, как будто сердце аккуратно то сжимают, то разжимают крепкие тиски, не давая ему успокоиться ни на секунду. За всю поездку так никто и ничего не говорит. Хан потому что физически не может, Минхо непонятно почему. Что вообще творится у него в голове? Джисон сейчас отдал бы все, чтобы узнать. Но, с другой стороны, зачем? Если там лишь мысли о том, насколько младший жалок и насколько все это было неправильно – он не желает знать. Это добьет его окончательно, наконец сожмет сердце так сильно, что оно взорвется, оставаясь лишь красными пятнами на ладони старшего. Когда машина останавливается возле его дома, Джисон все же поворачивает голову в сторону Минхо. Тот не смотрит в ответ, пальцы снова барабанят по рулю. Кажется, тот вообще сейчас ни на чем не сфокусирован. Глаза просто направлены прямо, и ни один мускул не дрожит. Чего нельзя сказать о Хане, из горла которого по-прежнему периодически вырываются хрипы. Минута проходит в молчании. Джисон не уверен, стоит ли ему просто встать и выйти, а Минхо словно только этого и хочет. Дрожащая рука ложится на дверь, но со стороны старшего ничего не меняется. Голова все еще повернута к дороге, выражение лица бесстрастное. Хан надеется хоть на что-то. На короткий взгляд, мимолетное касание, фразу “все хорошо”, но в ответ на внутренние мольбы получает лишь абсолютную тишину и холод. Из глаз снова норовят выплеснуться слезы, поэтому младший дергает за ручку и дрожащими ногами встает на асфальт. Тело пробивает озноб, когда, стоит двери захлопнуться, автомобиль срывается с места, скрываясь за ближайшим поворотом. Джисон присаживается на ближайшие ступени, не в силах больше устоять на ногах. Внезапно неопределенное чувство тревоги охватывает его, накрывает гораздо сильнее, чем прежде. Сердце Хана начинает биться еще быстрее и сильнее, хотя казалось, что уже больше некуда. Переживания начинают усиливаться, когда он осознает, что дыхание теперь гораздо быстрее и поверхностнее. На улице появляются все больше и больше звуков: шум машин, голоса прохожих, редкие шорохи листвы под ногами. Для Джисона эти звуки становятся раздражающими и невыносимыми. Он чувствует себя изолированным. Как будто все вокруг него затухает. В этот момент страх охватывает Хана полностью. Головокружение сковывает тело, руки и ноги начинают дрожать в два раза сильнее. Воздух вокруг становится густым и душным. Страх обостряется, когда он осознает, что дышать уже практически невозможно, грудь сжимается, как будто кто-то наступает на нее всем весом. В голове постепенно рождаются негативные мысли, сомнения. Хан боится, что может потерять сознание или получить сердечный приступ. Паника захватывает целиком, и он не может понять, где найти в себе силы подняться по лестнице. На каждом шагу становится все сложнее. Джисон пытается сосредоточиться на своем дыхании, как будто это может успокоить, но в данную секунду это кажется за гранью реальности. Чувство затаенного страха увеличивается с каждой секундой, и ему кажется, что время замедляется. Лестница словно издевается над ним, подкладывая все больше и больше ступеней. Хан не чувствует ног, еле держится руками за поручни, пока в глазах скачут черные точки, а в ушах громко булькает кровь. Еще немного, и он ослепнет, честное слово. Паника с каждой секундой разрастается все сильнее. Он еле разглядывает собственную лестничную площадку. Дрожащие руки кое-как находят ключи в кармане, и в трепете он открывает дверь своей квартиры. И тут же чуть не падает на колени. Он оседает на пол. Трясущаяся ладонь тянется к самому сердцу, сжимая, стараясь ослабить боль. Горло уже почти не пропускает кислорода. Хан даже не вздрагивает, когда дверь позади него хлопает, закрывшись. Все внимание сфокусировано только на тревоге, не отступающей ни на секунду. Будто захватившей его в плен. Поглотившей целиком, без шанса на спасение. Паника, паника, паника. Он прикрывает веки, с силой давит пальцами на глазные яблоки, задыхаясь так громко, что даже уши немного раскладывает. Моральная боль столь огромна, что перерастает в настоящую физическую муку. Сердце продолжает биться сильно и нерегулярно, словно пытаясь к чертям покинуть тело. На секунду у Джисона все же получается глубоко вдохнуть, и грудь как будто отпускает. Но в следующий момент слезы наворачиваются на глаза, и он чувствует, как горло вновь сжимается от накатывающей паники. Боже мой, когда это закончится? Острый судорожный спазм проходит через все органы без разбора, вызывая дрожь в каждой клетке тела. Кости кажутся слабыми и хрупкими, подобно стеклу, готовому разломиться под воздействием давления. Джисон вновь ощущает жгучую боль в груди, словно тысяча иголок простреливает его одновременно. Пот выступает на лбу, а ладони становятся холодными и влажными. В кричащей тишине ушей звучат глухие звуки его собственного дыхания, все более неровного и прерывистого. Сделать глубокий вдох больше не представляется возможным. Мысли в голове сливаются в беспорядочный поток, убивая возможность рационально мыслить. Страх накатывает на Джисона новой волной, лишая его способности действовать или найти выход из этой ситуации. Он чувствует себя запертым внутри своего собственного сознания, неподвижным и беззащитным. Время кажется бесконечно тягостным, каждое мгновение растягивается до предела. Секунды тянутся медленно, словно в муке, и каждая малейшая мелочь в окружающей среде кажется замедленной и искаженной. Даже звук ботинок, слабо царапающих пол от тряски, настолько пронзителен, что вызывает нестерпимую боль. Джисон пытается подавить свои мучительные эмоции, но они навязчиво настойчивы – проникают в каждый его уголок. Он пытается сосредоточиться на дыхании, протолкнуть воздух глубже, но его грудь сжимается еще сильнее. Руки и ноги ослабевают, нет ничего, кроме слабости в мышцах и осознания невозможности подняться или сдвинуться хоть на пару сантиметров. Все, что Джисон желает в этот момент – это освободиться от этих мук и убежать от боли как от страшного кошмара. Но эта атака клещами сжимает его сущность и не отпускает. Он чувствует себя запертым в ловушке, буквально заключенным в своей собственной вопящей психике. Только спустя десять минут Хан доползает до кровати. Из горла вырываются громкие всхлипы, лицо и шея намокли от слез, но грудь уже не сдавливает, а органы практически не болят. Паника постепенно отступает, и в сознание врывается понимание произошедшего. Джисон не находит в себе сил укрыться одеялом. Тело периодически вздрагивает от сокращения мышц, но младший так сильно истощен, что не успевает даже проанализировать это. Когда голова касается подушки, он вообще не чувствует ничего. Пустота берет верх, и Хан даже не уверен в существовании собственного пульса. Темнота поглощает его уже через секунду, совершенно обессиленного, изможденного, потерянного, разбитого. *** Следующие два дня проходят совершенно одинаково. Джисона потряхивает, грудь и горло сжимает несколько раз в сутки, слезы текут уже сами по себе. В какой-то момент Хан перестает их замечать. В первый день Джисон просыпается с камнем в желудке и ощущением, что его эмоции окоченели. Он просто лежит на кровати, не в состоянии подняться. Пустота в груди стала еще более ощутимой, словно вся энергия вытекла из него через слезы. Он так и не встает с кровати до конца вечера. Аппетита или желания делать что-то еще нет даже в мыслях. Он чувствует себя просто оболочкой, призраком, и не может ничего поделать с тем, что его периодически просто выкидывает обратно в сон. Если мысли и накрывают его, то все они мрачны, вокруг кишат только негативные эмоции, не давая прохода другим. Джисон сомневается в себе, ощущает волну беспомощности и осознает, что не может справиться с этим внутренним состоянием. Его сила и мотивация исчезли, и он чувствует себя крайне безнадежно. Повторные симптомы панической атаки подстерегают его время от времени. В такие моменты его сердце бьется быстрее, дыхание учащается, и он ощущает волну тревоги, которая охватывает его всего целиком. Но сил бороться с ней он в себе почти не находит. Джисон не выходит из дома. Он просто растерял силы или желание столкнуться с внешним миром. Поэтому остается внутри своей оболочки, заточенный в одиночестве, где гнусные мысли и эмоции буквально наступают на пятки. Второй день приходит, но ничего не меняется. Джисон остается по-прежнему сломленным и безразличным к окружающему миру. Он все еще не может подняться с кровати, его силы иссякли и, очевидно, возобновляться отказываются. Он впервые с того вечера берет в руки телефон, игнорирует все сообщения друзей, быстро ища в контактах Бан Чана. Короткое “я заболел”, а затем телефон улетает куда-то прочь. Джисон больше не хочет ни с кем общаться. Пустота в груди пробивается еще глубже, а негативные мысли продолжают тесниться в уме. Он борется с самим собой, пытаясь найти какой-либо выход из этой тяжелой ситуации, но борьба эта длится от силы час. К тому же, каждая попытка оказывается напрасной, и он время от времени все сильнее погружается в свои темные мысли. Иногда то паническое состояние возвращаются, вызывая еще большую тревогу и беспокойство. Джисон сталкивается с физическими проявлениями внутреннего бунта: сердце заходится в слишком быстром ритме, дыхание перехватывает, и он чувствует, как паника сжимает его внутренности. Хану кажется, что скоро он привыкнет к этим ощущениям и перестанет их замечать вовсе. Он остается в своем доме, изолированным от мира. Должно быть, ни один вызов сейчас не смог бы побудить его выйти наружу. Он заперт в своих собственных эмоциональных тюрьмах, сражаясь с самим собой в одиночестве. Но это даже к лучшему. Пока никто не видит – сражаться проще. По крайней мере, он думал так утром первого дня. Сейчас же сражаться перестало иметь смысл. Поэтому он терпит, терпит и терпит, спасаясь лишь сном. Благо организм устал настолько, что просто не позволяет бодрствовать дольше пары часов. Еще одним хорошим моментом является отсутствие вообще любых сновидений. Должно быть, разум все же решил, что кошмаров в реальном мире предостаточно, и благородно позволяет Джисону не мучаться еще и во сне. К концу второго дня все же приходится запихнуть в себя кусок хлеба, потому что желудок, очевидно, уже не захотел чувствовать пустоту. Того же нельзя было сказать о сердце. Переживания хоть и занимали практически все мысли, но все же не атаковали, как раньше. А может Джисон просто смог абстрагироваться, или же оставшийся кусочек его психики решил не придавать этому такого значения. И тем не менее, когда почти в полночь в дверь громко стучат, Хан ощутимо вздрагивает, и его тело пробивает резкий болезненный спазм. Он не хотел видеть никого, даже своего отражения в зеркале. Даже не представлял, как сам выглядит сейчас. Наверняка лицо и глаза опухли от слез, от тела исходит неприятный запах отчаяния, а руки трясутся. Джисон даже это перестал замечать. Так как же он тогда откроет дверь? Но стук повторяется, теперь еще настойчивее, и сердце внутри делает кульбит. Хан вынуждает себя сделать глубокий вдох, чтобы перестать чувствовать вновь завладевающую телом панику. Конечно, он не собирается открывать. Это глупо. А еще никто не должен видеть его таким. Глаза Джисона случайно задевают зеркало, и он впервые за эти два дня видит свое отражение. До этого он избегал отражающих поверхностей, хотя они оккупируют буквально весь его дом. Он уже успел разозлиться на себя по этому поводу. Глаза Хана в стекле отражают усталость и неопределенность. Волосы взъерошены и выглядят как один большой комок. Эти два дня будто вытянули из него всю энергию и оставили его израненным, побитым, почти сломленным. Он видит следы усталости на своем лице – мешки под глазами и тусклый цвет кожи. Это странно, потому что он практически все время спал, однако все, что приходит на ум при взгляде на такое – бессонница. Джисон тщательно изучает свои черты лица. Он видит, что выражение изменилось – раньше, он готов поклясться, там была живость и энергия, а теперь эти детали кажутся неподвижными и отсутствующими. В карих глазах проглядываются оттенки грусти. Он чувствует, что его душа потеряла некую часть себя, что он не совсем тот человек, которым был раньше. Отражение в зеркале напоминает ему о сломленности, и Хан едва сдерживает вновь подступившие слезы. Он ищет в собственном взгляде ответы и надежду на то, что он сможет преодолеть все это, но не видит ничего, кроме изнеможения. В дверь стучат снова, теперь совсем громко, и Джисону кажется, будто он слышит голос Минхо. Встряхивает головой, прислушивается снова, а затем на ватных ногах медленно бредет к коридору. – Я знаю, что ты там! – доносится до него громкий голос, и грудь снова сдавливают тиски. Хан хочет громко закричать, высказать все, что подсовывают страшные, грубые мысли, но он не разговаривал два дня и все время плакал – голосовые связки не справятся даже с шепотом. Поэтому он ждет, внутренне надеясь, что Минхо просто уйдет. – Я слышу твой всхлип, – чуть тише проговаривает Минхо и снова стучит в дверь. Младший резко закрывает рот ладонью. Щеки снова соленые и мокрые, а он даже не заметил, – открой мне, пожалуйста. Джисон снова всхлипывает, тяжело дышит, руки сами тянутся к щеколде. Через секунду карие глаза встречаются с карими. Из легких вышибает весь воздух. Снова. А Минхо делает уверенный шаг вперед и захлопывает за собой дверь. Лицо серьезное, прямо как тогда. И голос строгий, непреклонный. Губы сжаты в тонкую линию, глаза бесстрастны. – Нам нужно поговорить. ____________________________ “Иногда, чтобы увидеть свет, нам нужно сначала погрузиться во тьму.” – Габриель Эмерсон.