Счастливая сигарета

Джисон покинул квартиру только на шестой день. Горячая вода обжигала кожу, саднила, но помогала собраться с мыслями. Хан простоял в душе около сорока минут, прежде чем ему действительно полегчало. Машинально помыл голову, очистил тело от пятидневной хандры, и наконец почти почувствовал себя человеком. Махровое полотенце мягко очертило бедра, зубная паста показалась слишком мятной. Он как будто снова мог чувствовать. Или же у него просто получилось себя заставить. Зеркал он по-прежнему избегал. Не видел смысла, не был уверен, что разглядит в уставшем отражении что-то новое. Но сегодня утром необходимо было взглянуть, поэтому, встряхнув мокрыми волосами, Джисон проследил за капельками вверх по телу и встретился глазами с самим собой. Однако, по правде говоря, на себя самого он похож не был. Суровый взгляд, впавшие щеки, морщины на лбу от постоянно нахмуренных бровей. Он стал худее и теперь казался более… мертвецким. Иного слова подобрать не получалось. Синяки под глазами делали взор еще более устрашающим. Сынмин пошутил бы, что Джисон все эти дни совершал переход, становился зомби. А Хан бы согласился. По ощущениям так оно и было. Несмотря на общее до сих пор удручающее состояние, он должен был выйти на работу. Чан не смог бы долго покрывать его отсутствие, да и это ни к чему. Джисон справится, просто обязан. Ему нужны деньги. Нет времени думать о своем состоянии, когда тебе грозит увольнение. Поэтому Хан все утро пытался улыбнуться своему отражению. А когда попытка провалилась, почти даже не расстроился. Главное заступить на смену, выговор за “неулыбчивость” лучше увольнения. Он успокаивал и мотивировал себя только этим. Других причин покидать убежище не находилось, хотя он пытался искать. Один раз даже почти вышел на пробежку, но в самом коридоре горло сжало так сильно, что Хан почти задохнулся, а затем его чуть не стошнило. Если это внезапно открывшаяся страшная фобия – Джисон не удивится. “Боится коридоров” – смешная пометка в резюме. После того разговора с Минхо слезы отказались показываться. Хана не настигло ни одной истерики, щеки высохли даже сильнее, чем хотелось бы. Он предположил, что организм просто обезвожен, потому что пить и есть все это время тоже не хотелось. Только когда желудок болел особенно сильно, что обычно происходило по вечерам. Еще одной причиной Хан выделил усталость. Если можно устать от чего угодно, то и слезы не являются исключением. Тем не менее, плакать не хотелось. Вообще, если честно, не хотелось ничего. Внутри, чуть ниже сердца, разрослась самая настоящая черная дыра, поглощающая каждую родившуюся эмоцию за секунду. Джисон не улыбался, не злился, даже не грустил. Он просто… находился в квартире. Пожалуй, больше ничего. Сейчас морозный ветер режет щеки, пока Хан кутается в теплый шарф. Нет, не в шарф Минхо. Лишь при взгляде на него тошнота подступила так близко, что пришлось выходить на балкон и дышать свежим воздухом. Обычный бежевый шарф, который, если честно, совсем не спасает. Джисон уже миллион раз пожалел, что перешел порог дома. Улица встретила его дождем, холодом, пробирающим до костей, глубокими лужами и слякотью. Совсем не гостеприимно с ее стороны. Все тело дрожало, ноги не слушались, и лишь одно желание наконец отвлечься принуждало его шагать дальше, не обращая внимания на уже промокшие ботинки. Джисон тешил себя надеждами – как оказалось, всегда коварными – на переключение. Уверял себя, что сейчас все по щелчку вернется обратно. Никаких гнусных мыслей, ссор с Минхо, выяснений причин поцелуя, никакой пустоты внутри. Как будто приготовление кофе работает подобно машине времени. “Ты не устал обманывать себя?” – с грустью интересуется подсознание, которое в последнее время не язвит, а лишь высказывает свое разочарование. А Джисон и правда устал. И если кофейня его не спасет, то уже, наверное, ничто не сможет. “Как пессимистично” – вновь задевает подсознание, и Хан громко вздыхает. Конечно, он понимает, насколько все это глупо и по-детски. Он не выходит из дома, ни с кем не общается, не ест, не пьет, много спит, и ничего больше не хочет делать. И все это из-за поцелуя и каких-то там неприятных последствий. Возможно, это пройдет совсем скоро. Учитывая их разговор, это вполне вероятно, но сейчас так думать не представляется возможным. Потому что внутри и правда как будто ничего не осталось. И в этом есть свои плюсы, ведь черная дыра поглотила и боль. Вообще ничего не оставила. Джисон присаживается на скамью возле кофейни и бросает быстрый взгляд на часы. У него есть целых пять минут, и он с радостью потратит их на сигарету. Ладно, один раз ему все же пришлось выйти из дома. Поход в магазин выдался довольно нервным, но, на удивление, быстрым. Хан не помнил, чтобы так торопился когда-либо прежде, хотя ему никуда не нужно было спешить. Парень с отвращением взглянул на полки, набитые едой, но быстро отдернул себя и направился прямиком к кассе. Он купил пять пачек сигарет – так себе продовольствие, конечно, но не было причины покупать еду, которая в скором времени все равно стухнет. По вечерам лишь сама мысль о том, чтобы приготовить себе что-то, заставляла мгновенно почувствовать усталость. Джисон выкурил четыре счастливых сигареты, каждый раз со скрипом в сердце произнося про себя желание. То самое, неизменное, уже не приносящее практически никакой надежды. Это просто стало своеобразным ритуалом. Хан убедил себя в том, что ничего плохого в такой привычке нет. Первая затяжка приносит успокоение. Он неосознанно наклоняется вперед, улавливает запах сигарет от одежды и хмурится. Джисон даже не подумал о гардеробе, просто вышел в том, в чем обычно стоял на балконе по часу, а то и больше. В квартире этот аромат уже не чувствовался, приелся, а вот сейчас от парня буквально несло хандрой. Но ничего страшного. С этим он уже ничего не сделает, так значит и думать об этом смысла нет. Хан делает большую затяжку и нехотя выпускает дым из приоткрытого рта. С Минхо они больше не разговаривали. Джисон вообще ни с кем не общался все эти дни, не считая сообщений Чану об отсутствии. Он слышал уведомления, вибрацию телефона от звонка, но не находил в себе сил и желания поднимать телефон. На третий день вибрации прекратились, и мобильник пришлось зарядить, чтобы предупредить об очередном прогуле. Остальные сообщения взгляд игнорировал, даже не воспринимал, от кого они. Это было к лучшему. Хан не был уверен, что сможет ответить хоть на что-то. Бычок отправляется в мусорку, и Джисон заходит в кофейню. Колокольчик на двери оповещает о его прибытии, и сразу две пары глаз устремляются на него. Блондин выглядит обеспокоенным и взволнованным, глаза подобно блюдцам, что они преподносят посетителям вместе с десертом, а мужчина рядом с ним серьезным. И по-страшному спокойным. Директор кофейни. Хан видел его всего пару раз, но точно узнал. Позвоночник пробивает током, в горле мгновенно пересыхает. Парень неловко шмыгает носом и судорожно кланяется. – Сонсэнним, – спешно произносит он скрипучим голосом. Чан отводит взгляд в сторону, принимается полировать столешницу, которая и так выглядит чистой, а Гён Сок изображает на губах подобие улыбки. Хотя выглядит это точно как насмешка. – Это я удачно заглянул, – медленно, тягуче, произносит он, делает большой расслабленный шаг по направлению к Джисону. И это точно не сулит ничего хорошего, – Хан, мне бы хотелось поинтересоваться. Он как будто специально создает интригу, слова тянутся настолько медленно, складывается ощущение, что прошел уже час, а то и больше. – Конечно, сонсэнним. Гён Сок делает еще шаг. Медленно, как питон, подбирается к жертве. Еще немного – и сожрет без остатка. – Ты отсутствовал практически всю неделю, правильно? Мужчина оглядывается вокруг, словно впервые видит это помещение, а затем его злые, серьезные глаза возвращаются к испуганным карим. – Так точно, сонсэнним. Джисону хочется испариться и больше никогда здесь не появляться. Страх медленным узлом завязывается в желудке. Похоже, черная дыра решила взять передышку. Хан прячет дрожащие руки за спину и зачем-то кланяется еще раз. – Почему? Глаза впиваются в страх сильнее, цепкими лапами обхватывая грудь. – Я болел, сонсэнним. – Прекрати повторять одно и то же! – внезапно выкрикивает Гён Сок и звучно ударяет по столу, отчего Хан вздрагивает и еще сильнее сжимается на месте. Может, просто убежать? Джисон прямо возле двери, всего секунда, и его здесь нет. “На что тогда ты будешь покупать себе свои любимые сигареты?” – язвит подсознание, парень звучно сглатывает. А мужчина вновь серьезен. Складывает руки на груди и в целом не выглядит так, будто пару секунд назад хотел разнести к чертям кофейню. – И справка у тебя, разумеется, есть? – приторно-сладким противным голосом спрашивает он, а до жертвы его разделяет всего пара шагов. Джисон опускает голову и поджимает губы. Голос становится практически беззвучным, руки дрожат сильнее. – Нет, сон… нет, – быстро исправляется он и не решается поднять взгляда. – В таком случае, – вновь тянет Гён Сок, – это можно считать прогулами? – Прошу прощения, но… – пытается помочь Чан, но резкий взгляд директора заставляет его вернуться обратно к протиранию столешницы. Джисон не находит слов и просто кивает. Он понимает, что понесет наказание, поэтому в голове бегущей строкой проносится лишь “только не увольнение, только не увольнение, тольконеувольнениепожалуйста”. Хан понятия не имеет, сколько ему придется искать новую работу. Особенно со всей этой эмоциональной мясорубкой. Гён Сок делает вдох, готовясь что-то сказать, но колокольчик звенит вновь, и за дверью показывается женщина. Она непонятливо смотрит на всех троих поочередно, а затем прокашливается. – Простите, вы ведь открыты? – Да, конечно, – тут же встревает Чан, и Джисон на ватных ногах отходит от двери, чтобы не загораживать проход. Директор пилит его взглядом, наверное, желая выжечь глазами. И лучше бы ему удалось. Хан резко вдыхает, когда тот подходит ближе и шепчет так, чтобы слышно было только ему. – В этом месяце без зарплаты, – шипит он прямо на ухо, а затем поворачивается в сторону двери, – и без выходных. Воздух возвращается в легкие только когда дверь за ним захлопывается. Громче, чем хотелось бы, подобно грохоту быстро колотящегося сердца в груди Джисона. Способность воспринимать звуки возвращается только спустя несколько секунд. Его словно оглушило от шока. Это вроде что-то новенькое. – Ты в порядке? – до ушей доносится голос старшего, и Хан поворачивает голову в его сторону. И молчит. Женщина уже забрала свой кофе и присела за столик. Это значит, что на вопрос ответить придется. Джисон оглядывает дверь, буквально молясь, чтобы появились еще посетители, но как назло никого нет. За прозрачными дверьми не виднеется даже просто прохожих. Еще бы, в такую рань редко кто заходит. Правда в том, что Хан совершенно точно, кристально очевидно не в порядке. Он не был в порядке всю неделю, а сейчас ситуация только усугубилась. В этом месяце без зарплаты и выходных. Самое худшее наказание. Не считая увольнения, конечно. Беспокойство охватывает с головой, топя, утягивая на дно. Он злится, но скорее на себя. Разве это честно? Вполне. Джисон не появлялся на работе без веской причины, наивно было полагать, что это останется без внимания. Хан чувствует себя беспомощным. Он не может отказаться от работы совсем, но понимания, как прожить этот месяц без денег, тоже не возникает. Тяжело. Ему невероятно тяжело, он уязвим и одинок. Или… не такой уж он и одинокий? Вот стоит Чан, его друг, и ему можно все рассказать. Поделиться всем, что происходило, опасениями и страхами. Рассказать о том, как трудно было вставать с кровати все эти дни. О том, как много сигарет было выкурено, и как мало еды было съедено. О том, как внезапно сломалась кнопка эмоций, и теперь он либо не чувствует ничего, либо его накрывает с головой смесь страшных, противных, неприятных мыслей и переживаний. О том, как он на самом деле страдает, хоть признание этого и сделает его еще более уязвимым. Или не говорить ничего, чтобы не обращать к себе лишнего внимания. Не заставлять кого-то лишний раз беспокоиться, потому что он сам способен разобраться. Потому что черная дыра помогает держать маску. Потому что он не выдержит, не сможет озвучить все это, не впадая в истерику. – Да. Джисон встряхивает головой, натягивает на губы улыбку и шагает в сторону каморки. Вот так, не слишком медленно, но и не бежит. Заставляет свое тело двигаться плавно, как будто его действительно ничего не волнует. – Я могу занять… – Я откладывал, так что, – он изо всех сил тянет уголки губ вверх и слегка щурит глаза, оборачивается на старшего, коснувшись ручки двери, – все в порядке. И прячется в каморке, не успев считать эмоции парня. Опирается спиной о стену и делает глубокий вдох. Это не так сложно. Он сможет улыбаться и делать вид, что все в порядке. Все в порядке. Все в порядке. Может, это поможет, если постоянно повторять про себя? Если поможет, то… все просто чертовски прекрасно. Хан надевает фартук, быстро оглядывает себя в зеркало – он выглядит нормально – и выходит из каморки. Посетителей больше не заходило. Отличная возможность сварить себе кофе. Джисон приклеивает улыбку к лицу и подходит к одной из кофемашин. – Мы все переживали, – внезапно еле слышно произносит блондин, и Хан громко вздыхает. – Не стоило, – он пожимает плечами и старается выглядеть максимально непринужденно. Чан хмурится и оглядывает младшего с головы до ног. Такой взгляд щекочет нервы, и Хан неосознанно слабо прокашливается. – Мне просто было нехорошо, – тихо начинает он, отводя глаза в сторону. Вдруг Чан считает его истинные эмоции, и вся эта история с маской обернется крахом? – сейчас все в норме. – Ты уверен? Рука соскальзывает с питчера, и Джисон корчится от шума, созданного от этого неуклюжего действия. Единственное, что может выдавать его истинное состояние сейчас – дрожащие руки. Их он точно не может запрограммировать, заставить остановиться. Тремор никогда не был управляем. Хан наконец ставит кружку под машину и оборачивается на Чана, пряча руки за спиной. Взгляд друга по-прежнему оценивающий, что вынуждает громко сглотнуть. – Да. – Ты словно не спал всю неделю. Оу, точно. Синяки под глазами. Как раз то, что делает лицо таким мрачным и устрашающим. Джисон натянуто смеется и качает головой. – Наоборот, я в основном только и делал, что спал, – спокойно произносит он, каждое слово четкое, кивок головой выверен. Он обязательно научится вести себя механически. Как робот. Никаких подозрений не возникает, если ты не дрожишь и не пугаешься каждого шороха, вопроса или взгляда. Это можно натренировать. – Ыну заходил, – на выдохе произносит Чан после минутной паузы. Джисон тут же отворачивается обратно к кофемашине, радуясь тому, что может отвлечь себя приготовлением кофе и спрятать удивленное лицо. Хотя такое выражение сложно назвать удивленным. Складывается ощущение, что кто-то заморозил каждую клеточку лица, не позволяя ни высоко поднять брови, ни широко улыбнуться. Может, он уже стал роботом? – Зачем? – довольно громко спрашивает он, чтобы внешне показать, как сильно ему все равно, пока в животе закручивается тугой узелок нервов. – Джисон, – громко вздыхает Чан, заставляя Хана вздрогнуть, а затем резко разворачивает его к себе и упирается взглядом прямо в карие глаза. Кофе из чашки проливается и попадает на нежную кожу рук, но никто не обращает на это внимания, – ты… ни черта ты не в порядке, что с тобой? Этот вопрос застает парня врасплох. Он настолько плохой актер? Хан был уверен, что все под его контролем, поэтому сейчас в непонимании таращится на покрасневшее от злости или чего-то подобного лицо друга. Парень отставляет чашку в сторону, но старший ни на секунду не ослабляет хватку на плечах, так что это выглядит неловко. – Я в порядке, – медленно, совсем тихо уверяет он, предпринимая последнюю попытку убеждения. Все в порядке, черт побери. – Прекрати заливать, ты слишком… – он делает паузу, собираясь с мыслями, а его глаза продолжают испепелять лицо Джисона, – спокойный. Сосредоточенный. Искусственный. – Это не так, – снова медленно, будто объясняет все семилетнему ребенку, – тебе показа… – Ничего мне не показалось, – вмиг перебивает его Чан, тряся за плечи. Колокольчик на двери звенит, но, к сожалению, это говорит лишь о том, что та женщина покинула кофейню. Джисон надеется, что не из-за их разборок. Еще одного наказания ему не хочется. – Показалось, – более настойчиво, сквозь сжатые челюсти произносит Хан, и делает уверенный шаг назад, упираясь спиной в столешницу. Сделать вдох. Ограничить прикосновения. Джисон чувствует, как крупицы самообладания сдувает с пальцев его тяжелое дыхание. Но на этот раз он злится, и в этом заключается фундаментальная разница. Ярость медленно поднимается от самых пяток, наполняя все тело жгучим, ошпаривающим месивом. Сердцебиение учащается, мышцы превращаются в камень. Хан неосознанно сжимает кулаки, карий приобретает более оранжевый оттенок, напоминающий фитиль свечи. Мысли охватывает хаос. В его кровь будто вкололи тройную порцию адреналина и кортизола, заставляющих внутренние органы буквально гореть. Он злится и не уверен в том, что сможет совладать с этим. – Ты врешь, – грубо произносит Чан. Кажется, ярость одновременно захватывает их обоих. И Хан понимает, что это просто дружеские переживания, он просто волнуется за него. Он понимает. Честно, понимает. Но это так сильно раздражает, что белая пелена встает перед глазами. Хватит задавать вопросы, хватит смотреть на меня так, прекрати давить, сделай вид, что ничего не произошло, прекрати. Но Чан не слышит его внутренние мольбы. – Ты врешь, Джисон, поделись со мной! – едва ли не кричит он, и Хан уже задыхается. – Я в порядке, – слишком серьезно, слишком громко и скрипуче выдавливает он. Старший снова сокращает расстояние между ними и впивается пальцами в плечи. Не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы все тело вспыхнуло яростным огнем. Блондин молчит и тяжело дышит, глаза становятся красными. Похоже, всю эту неделю он тоже переживал. Иначе зачем так остро реагировать? Все эти слова, действия, вопросы словно копились все эти дни, а теперь выплескиваются через край, заставляя чуть ли не давиться ими. Но Джисон тоже копил в себе все, что чувствовал. Поэтому все, что сейчас происходит – опасно. Бензин и зажигалка. Аммиак и хлор. Кислород и керосин. Чан выступает в роли катализатора. Еще немного, и прогремит взрыв. Пусть прекратит. Пожалуйста, Чан, умоляю, сделай вид, что ничего не было. – Прекрати притворяться, – шипит старший, и это запускает детонатор в голове Хана. Тот резко отталкивает друга, громко дышит и сжимает кулаки еще сильнее. – Я в порядке! – вопит он, моментально срывая голос, – я в порядке, слышишь? Прекрати это! Он обходит парня, хватаясь за все поверхности, что видит, потому что передвигаться сложно. Ему хочется что-то сломать, разгромить кофейню, и он держится изо всех сил. Жизненно необходим свежий воздух. Легкие обжигает так сильно, что становится невыносимо больно. – Я… – Нет, замолчи! Джисон злостным взглядом проходится по Чану, эмоции которого с ярости сменились на полное непонимание. И плевать, если он не понимает. Плевать. Злоба так сильно колотится в сердце, что вытесняет все остальные эмоции. – Джисон, хва… – Я в порядке! – снова вопит Хан. На глаза накатываются слезы, мешая ориентироваться. Он пятится назад, к двери, задевая тарелки и создавая шум. Но ничего не громче его внутренней войны, – я в полнейшем порядке! В самом порядочном порядке! Он кричит так громко, что закладывает уши. Бьет кулаком по столешнице, но сил настолько мало, что это не выглядит устрашающе. Скорее жалко. И от этого ярость внутри разгорается еще сильнее. – Я понял, Джисон, ты… – Со мной все нормально! Теперь Чан выглядит по-настоящему испуганным. Он выставляет руки вперед, но это уже не поможет. Ничего не поможет. Джисону нужно как можно быстрее убраться отсюда. Пачка сигарет в кармане ощущается как спасение. Хан тяжело дышит, уже хрипит, а слезы текут по щекам. Но это не слезы грусти или боли. Это самые настоящие слезы ярости, разрушения. Они царапают щеки, режут горло, терзают глаза. Джисон добирается до двери, хватается за ручку, уже чувствует свежий воздух, но врезается в кого-то. Колокольчики бьют по барабанным перепонкам сильнее набата. Слезы загораживают обзор, и он не понимает, кто перед ним стоит. Пытается обойти и сбежать наконец отсюда, но крепкие руки зачем-то держат его. Неужели Чан оказался рядом так быстро? – Ханни? Знакомый голос прошибает все тело током, заставляет замереть на мгновение и проморгаться. Минхо обеспокоенно оглядывает его, крепко впиваясь пальцами в предплечье. Блять, весь мир как будто насмехается над ним. – Я в порядке! – в очередной раз выкрикивает Джисон. Ярость передается в пальцы, и он с силой отталкивает Минхо от себя. Не сейчас, не сейчас, только, пожалуйста, он умоляет, не сейчас. Оставьте его в покое. Просто оставьте в покое. Хан вырывается на улицу и бежит. Пелена слез возвращается на глаза, и он быстро вытирает их рукой. Хрипит, хлюпает носом, но бежит. Кожа покрывается мурашками, но он этого не чувствует. Ноги уже болят, но он не останавливается и не сбавляет темпа. Просто убежать подальше. Просто ото всех спрятаться.