Счастливая сигарета

Карл Маркс говорил, что если ты любишь, не вызывая взаимности, то твоя любовь бессильна, и она – несчастье. Габриэль Г. Маркес утверждал, что худший способ скучать по человеку – это быть с ним и понимать, что он никогда не будет твоим. Любовь же располагает к самопожертвованию. Неразделенная любовь всегда жертвенна. Она делает тебя жалким, беспомощным. Хочется просто любить, но приходится и любить, и ненавидеть одновременно. На ум сразу приходят эти забавные цитаты из интернета – Любовь подобна розам, если взаимная – дарит аромат и нежность лепестков, а когда неразделенная – то ранит шипами. Но в чем они не правы? Чем любовь не роза? Если не взаимна, то превращается в апатию и ненависть, человек лишается иллюзий, и тогда на свет выходит правда. Но какая правда выпала Джисону? Парень закусывает фалангу пальца и смотрит вперед себя, не видя при этом ничего. Это отвратительно: скучать по тому, кто совсем не скучает по тебе. Должно быть, это единственное, что получается четко сформулировать. Рой мыслей в голове не позволяет даже взгляд сконцентрировать. Дыхание от долгого бега до сих пор тяжелое, Джисон даже ощущает боль в ногах. Но он бы соврал, сказав, что его это волнует. Ярость оказалась потушенным фитилем, сейчас провалившимся глубоко в душу. Он больше не злится, не желает разнести все в этой комнате. Боль отступила, оставив после себя отчаяние и философию, что цитатами подкидывает все это. А Хан позволяет, потому что ничего больше не остается. Джеймс М. Барри говорил, что тот, кто любит, не может называть себя несчастливым. Даже безответная любовь переливается всеми цветами радуги. Тогда почему Джисон был так сломлен? Почему эмоции перестали его слушаться? Как будто кто-то щелкнул пальцами и повредил внутренний механизм. Теперь либо все сразу, либо беспроглядная пустота. Хан протирает глаза и выхватывает телефон из кармана. С инцидента в кофейне прошло около часа, и настало время разбираться со своими ошибками. Он знает, что не должен был срываться, покидать рабочее место и в целом вести себя так, как в итоге повел. Понимает, что даже оправдать себя нечем, и вина тяжелым камнем ложится на плечи. Придавливает так сильно, что он откидывается на спинку дивана и громко вздыхает. Телефон вибрирует от еще одного сообщения от Минхо. От очередного. В любой другой день Джисон бы радостно носился по комнате, пытаясь предугадать, что же тот хочет ему сказать. Но сегодняшний день не был обычным. Та ситуация до сих пор пестрит перед глазами. Хан никогда не позволял себе кричать ни на кого, в особенности на Минхо. Это было чем-то совсем из ряда вон выходящим. Но механизм в очередной раз замкнуло, и вот он вопит “я в порядке” ни в чем не повинному человеку. Несколько раз подряд. А затем, будто точно решив добить свой образ душевнобольного, убегает. Нет, сейчас Джисон не хочет даже думать о том, что Минхо может сказать ему. Он не готов к этому разговору. “Ты вообще ни к какому не готов” – бубнит подсознание, и у Хана нет причин не согласиться. Даже разговор с Сынмином он отложил в дальний ящик, потому что смелости не хватает смотреть ему в глаза. А тем более рассказывать что-то. Парень снова закусывает фалангу, набирая номер Чана. Единственный контакт, который принесет хоть какие-то ответы. Немного сдвинет камень с плеч младшего. Позволит ему оправдать себя, поймет и простит. Это именно те надежды, которые не позволяют ему сбросить звонок после пятнадцати секунд ожидания. Когда слышатся короткие гудки, Джисон роняет голову на руки. Конечно, никто не собирается с ним разговаривать после такого. Что это вообще было? “Ярость — это действительно мощное оружие. Но чувство вины – оно уничтожит тебя.” “Гнев есть оружие бессилия.” “Гнев — агония души.” Какую цитату ни вспомни, со всеми Джисон готов согласиться. Он может их понять. Он чувствовал это, самую настоящую агонию души. А теперь она смылась волной беспокойства и вины. Хотя и эти чувства притупились на фоне разрывающей легкие черной дыры. Леонардо да Винчи утверждал, что там, где умирает надежда, возникает пустота. В это охотно верится, потому что надежда сейчас ощущается как что-то далекое, недосягаемое, удаляющееся с каждой секундой все дальше. Ведь когда мы теряем веру в будущее, когда надежда покидает наши сердца, наступает безысходность и пустота. Ощущение беспомощности и потерянных возможностей заполняет сущность подобно мгле. Мир вокруг кажется лишенным смысла и цели. Отсутствие надежды отнимает стимул, мотивацию и радость. Все, что вообще способно держать на плаву. Неужели Джисон находится здесь? Между дышащим пространством прошлого и неопределенным будущим, которое считает лишенным возможностей? Потому что чувство потери и отчаяния утягивает за пятки на самое дно. Но ведь даже в этой безвременной тьме есть место для изменений. Пустота всегда лишь временна, разве нет? Когда надежда перестает существовать, это призывает искать новые пути, более глубокий смысл и источники вдохновения. Так как ни одно мгновение не длится вечно, этот период пустоты может стать временной паузой перед новым возрождением. Не стоит забывать, что там, где есть пустота, есть потенциал для чего-то нового. Как темная ночь уступает место утреннему свету, так и пустота может уступить место надежде и всему остальному. Взгляд Джисона цепляется за сообщение Ыну, и внутри него все резко падает. Вот оно. Решение, возрождение, да назови как угодно. Выход. “Привет, как ты? Я подумал, мы могли бы созвониться на днях” – гласит сообщение, но вовсе не это загорается лампочкой в голове Хана. Мозг судорожно принимается за размышление, словно получив дополнительный заряд. Джисон устал от лжи. “Никогда не лги тому, кто тебе доверяет”. Это правило. Чертова аксиома. А Хан соврал всем, кому мог, даже самому себе. От осознания этого каждый раз становится тошно, внутренние органы словно выходят на протест и причиняют боль не только моральную, но и физическую. “Свободен лишь тот, кто может позволить себе не лгать”. Джисон больше жизни хочет стать свободным, поэтому уже через секунду его пальцы набирают быстрое, скомканное, но такое важное сообщение. “Мы можем встретиться сегодня? Мне надо кое-что тебе рассказать” Сердце, будто только очнувшись, быстро колотится в груди, глаза нервно перечитывают сообщение вновь и вновь. Джисон нашел решение. Смог. Выбрать самое правильное, самое нужное. Ведь начинать надо с человека, которого вся эта ложь коснулась наихудшим образом. Хан сделал его козлом отпущения, представил перед своими друзьями ужасным человеком, хотя на самом деле ни одна из этих характеристик никогда ему не принадлежала. Вот с кого он должен начать. Это сейчас кажется настолько правильным, что мурашки слоняются по коже то вверх, то вниз. Конечно, он должен все рассказать Ыну. Телефон вибрирует вновь, и Джисон еле заметно выдыхает, когда видит имя Чана на экране. Неужели одно решение вообще все изменило, и небеса снизошли, чтобы дать второй шанс? – Джисон, ты как? – быстро спрашивает друг. В голосе, конечно же, бесконечное беспокойство. Хан вздыхает вновь. – Я… все объясню, клянусь. – он зарывает пальцы в волосы и немного дергает их, желая унять уже такую привычную нервозность, зарождающуюся между легкими, – только позже. Обещаю. Хан слышит, как Чан недовольно цокает несколько раз подряд, а затем его тихий голос возрождает мурашки, в следующую секунду табуном пробегающие по спине. – Я тебе верю, Джисон. Только не подведи меня, – осторожно проговаривает он, и младший догадывается, что тот закрылся в каморке. Вряд ли бы он позволил себе говорить такое в присутствии посетителей, – я прикрою тебя сегодня. Сердце обнимают теплые руки внезапного успокоения. Он надрывно выдыхает. – Я.. – Только сегодня, – уже громче предупреждает Чан, после прокашлявшись, – иначе нас обоих погонят взашей. Джисон сжимает пальцами переносицу и кивает, очевидно, чтобы доказать самому себе, что он понял. – Спасибо, Чан, спасибо, мне.. – Прости. Посетитель. Старший сбрасывает звонок, и комната погружается в тишину. Цицерон говорил, что не существует никакого великого зла, кроме чувства вины. Джисон в эту секунду был с ним согласен. Создается ощущение, что все происходящее в жизни Хана на данный момент – нескончаемое погружение на субмарине в океан рубиновой, давящей на виски, бьющей под дых, раздирающей внутренности вины. И с каждым метром легкие покрываются илом все сильнее. Глаза цепляются за только что пришедшее сообщение. Ыну. Джисон подскакивает на кровати, улыбка невольно задевает губы. “Я освобожусь в пять. Зайти за тобой?” Это воспринимается как последний шанс на искупление. Сегодня вечером одна из петелек развяжется и больше не будет так сильно давить на горло. Предвкушение патокой разливается по венам, заставляя сердце биться на капельку быстрее. Но все же. Надежда чувствуется на кончиках пальцев, и это на самом деле даже немного пугает. Джисон уже разочаровывался в надежде, считал ее бедой, причиной всей его боли. Но какой же приятной она кажется… Если отпустить все мысли, прекратить анализировать, то можно сравнить ее со спасением. “Я сам за тобой зайду. Адрес?” Ыну отвечает быстро, даже ставит в конце улыбающийся смайлик. Неужели хоть кто-то на него не злится? Но на деле от этого становится только хуже. Ыну именно тот, кто, наоборот, должен злиться на Джисона сильнее всех. Эта несостыковка обезоруживает, рассеивает в голове непонимание. Хан надеется, что сможет разобраться со всем этим вечером. Этот разговор настолько важный, что ладошки потеют лишь при мысли о нем. Но он жизненно необходим сейчас. Иначе субмарину расплющит немыслимое давление. И все же сердце почему-то сжимается от нерешительности и тревоги. Он анализирует и продумывает все, и так по кругу. Анализирует и продумывает. Как ему до этого удавалось справиться с тяжелым бременем вины? Оно же было куском скалы на плечах все это время. Ах, ну да. Любовные терзания перекрывали не только доступ к кислороду, но еще и все остальные чувства. Сейчас они обострены, Джисон может физически ощущать трепетания их крылышек в желудке. И это вовсе не бабочки, он готов поклясться. Может он полагал, что временное облегчение оттого, что правда надежно замурована внутри, предоставит ему долгосрочное спокойствие? Как наивно с его стороны. Но теперь выхода как будто не остается. Настало время открыть свою душу и облегчить совесть. Джисон встаёт с кровати и медленно измеряет большими шагами комнату, в ушах – внутренний монолог. Он проговаривает слова, чтобы убедить себя и подготовиться к разговору. "Скрывая правду, я лишь увеличиваю свою боль. Я должен дать себе шанс на исцеление. Правда может быть неприятной, но она – антидот" Очертания решимости начинают просматриваться на лице Джисона спустя полчаса уговоров себя в правильности решения. Он наконец делает глубокий вдох – до этого легкие грозились запустить гипервентиляцию – сияние решимости загорается в глазах. Он видит это в зеркале, сперва не поверив собственному отражению. Буквально утром Хан выглядел как мертвец, а теперь, наверное, даже сможет улыбнуться по-настоящему. Но он не проверяет, на всякий случай. Разочарования только собьют с мыслей. "Правда – это оружие, которое нельзя уничтожить". Да, точно, правда способна причинить боль. И происходит это самыми разными способами. Тишиной после вопроса. Пьяным сообщением посреди ночи. Случайно услышанным разговором. Взглядом после поцелуя. Но она способна стать символом исцеления, возрождения, и прочими подобными вещами, которые сейчас импульсивно ввинчиваются в голову Джисона. Хан садится за стол и достает пустой листок с ручкой. Рука зависает над левым верхним углом, и он зажмуривает глаза. Это тоже необходимо. Прописать мысли, вылить их на этот злосчастный кусок бумаги. И не столько, чтобы отпустить их. Скорее, ради плана Б. Джисон достаточно хорошо знает себя и свою привычку тушеваться в стрессовых ситуациях. Он должен все рассказать сегодня, никогда больше. Письмо – запасной вариант. Если желание сбежать пересилит все – отдаст конверт и потеряется в толпе. Чтобы не было причин отступать. Чтобы хоть раз в жизни закончить начатое. Руки дрожат, но его решимость превосходит все страхи. Он пишет и переписывает некоторые мысли по несколько раз, стремясь выразить чувства максимально ясно и искренне. Глаза одичало сканируют написанное, и он выводит новые буквы, вновь и вновь. Одна мысль перетекает в другую и заканчивается в третьей. Он так сильно давит на ручку, что рука вскоре начинает ныть, но Хан не придает этому совершенно никакого значения. Главное дописать. Закончить. Чтобы не убежать, оставляя это все на решение судьбы. Он уже устал на нее полагаться. Виктор Хьюго говорил, что "самое тяжкое в вине не её счёт, а бремя. Счёт можно сверить, а с бременем невозможно жить." Это письмо – его способ разделить бремя вины с другими и получить шанс на прощение. Ему чертовски нужно это прощение. Поэтому ручка не замирает ни на миг. Когда место с обеих сторон листа заканчивается, Джисон складывает его аккуратно и переводит взгляд на свои немного подрагивающие пальцы, чувствуя смесь страха и облегчения. Сердце его бьется быстрее, но он знает, что это неизбежный шаг для его собственного внутреннего покоя. Хан встаёт со стула, крепко сжимая в руках письмо, и убирает в задний карман штанов. Вот так. Теперь он точно готов. Готов поделиться своими истинными чувствами, готов столкнуться с реакцией Ыну. Джисон даже не может вычленить из себя чувство страха, оно будто тонет в решимости. Он готов покончить со своей виной, начать хоть с чего-то. На этот раз точно готов. *** Ыну выглядит немного устало. На нем бежевое пальто, костюм и обычные черные ботинки. Старший уже стоит возле входа в здание, когда Джисон подбегает к нему, изображая на лице перевернутую улыбку. – Прости, автобусы, – первое, что говорит он слишком извиняющимся голосом, на что Ыну лишь отмахивается и тянется вперед. Хан издает нервный смешок, когда парень крепко обнимает его. Ладошка слабо хлопает по спине, скрытой бежевым пальто. Он чувствует себя неловко, и оттого тут же густо краснеет. Они так давно не виделись, что ему с трудом удается заставить себя выглядеть менее нервно. Тот разговор в кофейне даже за встречу нельзя посчитать, а воспоминание об этом инциденте еще сильнее окрашивает щеки. – Я рад, что мы наконец встретились, Джисон, – на выдохе произносит Ыну, наконец отстраняясь от младшего. На губах, кажется, искренняя улыбка. Хан приподнимает уголки губ, – ты голоден? Кажется, старший и вовсе не чувствует остроты ситуации. Как будто по парню не видно, что он вот-вот взорвется от переизбытка чувств. Дома репетировать было однозначно в десятки раз легче, теперь же, когда он столкнулся с Ыну лицом к лицу, страх хрустит пальцами и разминает плечи, готовясь душить. – Да, – быстро выпаливает Джисон, когда Ыну вопросительно выгибает бровь. Похоже, тот молчал слишком долго для такого простого вопроса, – прости, мне просто нужно поговорить. – Да, я понял, – спокойно кивает парень и пожимает плечами, – но ты не сказал где именно, так что я… – О, конечно, – несколько раз подряд кивает Хан, мгновенно чувствуя себя глупым ребенком. Но он тут же отметает эту мысль и улыбается чуть шире, – можем сходить куда-то. Ыну согласно склоняет голову, а затем немного поворачивает корпус и протягивает согнутую в локте руку младшему. Тот смущенно обхватывает плечо слегка дрожащими пальцами. Парень ни капли не выглядит как беспокоящийся о чем-то человек. Джисон же – полная его противоположность. Он боится, что легкий тремор почувствуется через прикосновение, но вот они начинают неспешную прогулку, и Ыну продолжает просто улыбаться. “И тебе стоит расслабиться, если не хочешь выдать себя с потрохами” – бубнит на ухо подсознание, и Хан еле удерживается от смешка. Легко сказать. Как быть спокойным, если даже от предвкушения разговора сердце готово стереть ребра в труху? Еще не стемнело, и солнце только готовится спрятаться за горизонтом. Однако небо окутано печальными серыми облаками. Холодный ветер проносится по улицам, проникая сквозь одежду и вызывая дрожь во всем теле, но Джисон не в силах отличить ее от привычной. Словосочетание “привычная дрожь” заставляет мурашки пробежать по телу, и Хан незаметно хмурится. Природа вокруг словно задыхается под тяжестью дождя, который вот-вот обрушится. В последнее время его везде и всюду сопровождает дождь. И он не только о погоде. – Тебе не холодно? – вежливо интересуется Ыну, а затем, не спрашивая, стягивает с себя шарф и укутывает им плечи парня. Свой он, как назло, забыл дома. В легкие попадает новый аромат. Кедр и мелисса. Довольно сладко. Он уже и забыл, как чувствуется Ыну. Совсем не так, как Минхо. Этот аромат ничего в нем не пробуждает, совсем. От этого по сердцу слегка царапает кинжал. Как напоминание о том, что изначально не стоило делать всего этого. Обманывать Ыну еще тогда. Ведь и несколько месяцев назад ничего не чувствовалось, пульс не ускорялся, зрачки не становились шире. Все уже было понятно. Блестящие небоскребы возвышаются над традиционными крышами ханоков. Джисон всегда любил эту уникальную атмосферу, хотя сейчас практически не обращает ни на что внимания. Он сильнее вжимается шеей в шарф, и Ыну, очевидно, считывает это по-другому, поэтому лишь шире улыбается и прижимает руку Хана локтем чуть сильнее. Не проходит и трех минут, как капли дождя окрашивают тротуар большими точками, отражаясь в ослепительном свете фонарей. – Подожди, у меня есть зонт, – тут же бубнит Ыну, и Джисон на мгновение отпускает его плечо. Парень копается в сумке, пока капли бьют Хана по лбу. И он на самом деле выбрал бы промокнуть насквозь, только бы что-то отвлекало от гнетущих мыслей. Но вслух, конечно, озвучивать такое будет странно, так что он просто молча наблюдает за тем, как Ыну распахивает черный зонт прямо над ними, – так не капает? От таких вопросов сжимаются легкие, кажется, утраивая чувство вины. Ыну слишком хороший. Джисону хочется буквально бежать до кафе, чтобы поскорее убрать это неприятное горькое чувство с языка, но он вновь просто молчит и благодарно кивает. Старший вновь предлагает ему локоть, и тот не отказывается. Городская суета, которая обычно наполняет эти улицы, сегодня немного затихла. Улица, хоть и находится недалеко от центра, сейчас кажется уединенной и пропитанной тоской. Должно быть, дождь распугал совершенно всех. Это, наверное, даже к лучшему, ведь никто не бросает на них взгляды, как на влюбленную парочку. Джисон невольно погружается в свои мысли, пока переступает лужи, оставленные еще после утреннего дождя, но теперь увеличивающиеся с каждой новой каплей. Его лицо затянуто сомнениями и страхами, и он с грустью и насмешкой над собой отмечает, что погодные условия стали отражением его внутреннего состояния. Он меняет ритм своих шагов, чуть семеня возле Ыну, а затем слышит его смех. – Ты смешной, когда прячешься от дождя, – оправдывается он, глядя на недовольное лицо Джисона, – у тебя все в порядке? Вопрос застревает в горле подобно рыбьей косточке. Хан прокашливается и непонятно качает головой. – Ты кажешься уставшим, – резко меняет тему он, но Ыну не выглядит разочарованным. Наверное, все же понимает, что Джисон имел в виду серьезный разговор, а значит разобраться с этим можно будет позже. – Работа, – вновь пожимает плечами парень, а затем внезапно останавливается на месте, – это, кажется, кафе. Они оба смотрят на неоновую вывеску. Капля случайно попадает Хану за ворот, и тот вновь вжимается в шарф. – Думаю, пойдет, – недовольно бубнит он, и Ыну, будто только такого ответа и ожидал, сразу распахивает перед ним дверь. Это самая обычная уютная кафешка с панорамными окнами. Возле одного из них они и присаживаются. Джисон оглядывается вокруг, пока стягивает с себя пальто, и мысли невольно возвращаются к тому ресторану. Не сравнивать не получается, и он неосознанно поджимает губы. Здесь все сделано в теплых оттенках, мебель в основном деревянная, из небольших люстр по всему потолку льется теплый свет. Здесь… уютно. “Уже успел привыкнуть к богатому?” – усмехается подсознание, и Хан краснеет. Он искренне надеется, что со стороны это выглядит как естественная реакция на тепло после морозной улицы. – Я был тут пару раз, – растягивает слова Ыну, разглядывая меню, пока Джисон пытается не сильно ерзать на стуле от нервов. В следующую секунду он прокашливается и принимает серьезное выражение лица. Старший не обращает на это никакого внимания, – у них вкусные супы. – Я бы выпил кофе, – довольно тихо произносит Хан, даже не глядя в меню. Он и так мало ел в последние дни, а сейчас от нервов желудок скрутило так, что любая пища норовит тут же подняться вверх по горлу. Ыну хмурится, но кивает. Джисон неосознанно тянется в задний карман, чтобы проверить письмо, пока в голове с бешеной скоростью крутятся шестеренки. Главное не сбежать. Не сбежать. Нельзя. Он потупляет взгляд, рассматривает руки, перебирает пальцы, с явным интересом рассматривает ногтевую пластину – в общем, делает все, чтобы случайно не встретиться взглядом с Ыну. Не передумать. А тот, кажется, ничего не замечает, спокойно делает заказ, вежливо переговаривается с официантом. Джисон чувствует себя самым грубым человеком в мире на фоне Ыну. Но не смотреть никуда, кроме своих рук – фатальная ошибка. Потому что Хан не замечает самого главного. Всего один неосторожный взгляд влево, и Джисон увидит Минхо, удивленно разглядывающего парочку через толстое стекло. Всего один взгляд, и он спасет себя. Увидит заранее, приступит к плану Б, хоть что-то. Но мысли истребляют внимательность, поэтому удивленные карие глаза за стеклом остаются незамеченными. А Минхо уже продумывает, как незаметно оказаться рядом.