Счастливая сигарета

Часы совсем недавно пробили три, когда Минхо лениво сел на кровати и потер уставшие глаза. Эта ночь решила оставить его без сна, как и несколько предыдущих. Жутко хотелось понять, в чем дело, и почему при такой усталости мозг просто не отключается. Нет, совсем нет. Он думает, анализирует, работает, пожалуй, активнее, чем днем. Хотелось бы наоборот. Парень делает глубокий вдох, хватает с тумбочки стакан воды и осушает его целиком. Голова болит, сердце, кажется, бьется сильнее обычного, но Минхо уже точно понимает – стараться бесполезно. Спина уже затекла за четыре часа этих попыток, он отлежал все бока, десять раз перевернул подушку, даже шире распахнул окно, чтобы свежий воздух пробился наконец в легкие и позволил успокоиться. Ничего уже не сработало, а значит и продолжать в таком духе смысла нет. Должно быть, ему стоит купить какие-нибудь специальные таблетки, снотворное, но Минхо никогда не был поклонником такого засыпания. Искусственного. Поэтому он просто надеется, что однажды это просто закончится, организм не вынесет и вернется к его прежнему режиму. Это ведь было так просто. Ложиться в одиннадцать – вставать в семь. Хороший восьмичасовой сон позволял безболезненно функционировать и не ругаться каждое утро на свою тяжелую жизнь. Минхо мог даже задерживаться в клинике, потому что энергии хватало еще и на то, чтобы свернуть пару гор. Этот стойкий режим не сбивали даже вечеринки, посиделки в кругу друзей и ночевки, на коих он не сказать, что бывал редко. Легко было вернуться домой, погасить весь свет в комнате ровно в половину одиннадцатого и устроиться на мягком матрасе. Теперь матрас казался жесткой доской, прохлада ночи была по-странному удушающей, а мысли впивались в голову сильнее пиявок. Минхо свешивает ноги с кровати, медленно впихивает их в мягкие тапочки и встает. Слишком резко, на пару секунд теряя ориентацию в пространстве. Он знает, когда и почему начались эти проблемы, но не признается. Упорно воротит нос и ни в какую не может уговорить самого себя. Потому что тогда это станет реальным. Пробежит по коже вместе с мурашками, но остановится в районе грудной клетки и клещами схватится за сердце. Это опасно, страшно, непонятно и слишком неустойчиво. Минхо казалось, что долгое отрицание всегда действует безотказно. Люди в конце концов устают доказывать тебе свою правоту и смиряются, отступают, оставляют в покое. Очевидно, с чувствами такой прием не прокатывает. Они в конечном счете всегда добиваются своего. И это, мать твою, так сильно раздражает. Парень бредет на кухню, шаркая ногами по полу, и упрямо пропускает выключатель. Свет может отпугнуть сон окончательно, и хоть надежда уже медленно сползает с кончиков пальцев, Минхо все же не считает ее совсем пропавшей. Возможно, чай с большим количеством сахара поможет успокоить нервы и мысли. Раньше это всегда помогало, но теперь парня все больше раздражает слово “раньше”. Оно каким-то бумерангом отскакивает от черепной коробки, а затем улетает обратно, в прошлое. Это идиотское раньше не работает, если в настоящем оно не имеет никакого веса. Комнату освещает тусклый фиолетовый свет чайника, и Ли недовольно хмурится. Он с грохотом падает на высокий барный стул, одиноко стоящий возле небольшого кухонного островка, и снова трет глаза. Спустя минуту раздается щелчок – и встать со стула тоже оказывается довольно трудной задачей. Руки не слушаются, подрагивают, и пара капель все же проливается мимо, на столешницу. Да что с ним такое? Нет, не так. Да что такое творится с его организмом? Он устал, совершенно точно вымотался за этот день. Пациентов было больше, чем обычно, едва ли хватило времени на обед. Затем он подвозил некоторых коллег до дома. Глаза буквально слипались, когда он наконец припарковал автомобиль и поднялся по лестнице. Минхо буквально ощущал тяжесть своего тела, даже не перекусил, сразу направился к кровати. Стянул одежду, приоткрыл окно, выключил свет, укутался в теплое, громоздкое одеяло. И все. Как будто сон медленно скатился с кровати и спрятался в щелях паркета, не собираясь возвращаться. Минхо делает первый глоток чая и немного корчится от приторности. Он никогда не любил добавлять сахар, но это каким-то чудесным образом помогало привести в порядок сердцебиение. Опять же, раньше. Парень рвано выдыхает, и взгляд невольно цепляется за высокий шкаф в углу комнаты. Глаза уже давно привыкли к темноте, однако это скорее минус. Потому что именно на этом шкафу хранится то, к чему необратимо возвращались его мысли каждые десять минут. И с этим он точно ничего не мог сделать. Минхо силой заставляет себя отвести взгляд и делает еще один большой глоток. Давай же, ну, выруби меня хоть прямо за этим столом. Только позволь мне поспать. Никто его не слышит или просто решает проигнорировать. Не в первый раз, в общем-то. Минхо не удивится, если рано или поздно у него разовьется шизофрения. В последнее время он не способен договориться ни с одним из своих противных внутренних голосов. И хоть он отрицает причину этого вот уже неделю, она не собирается паковать чемоданы и оставлять его в покое. Но Минхо тоже всегда был упрямым. Поэтому и сейчас даже спустя столько времени он на первой стадии. Отрицание. Да, это не то, как должен вести себя взрослый человек. Авторитетный, уверенный в себе парень. Совсем нет. Но как быть, если иначе все может обернуться чем-то ужасным и непоправимым? Как можно бежать к такому сломя голову и совсем не сомневаться? Минхо всегда был не только упрямым, но и рассудительным. Должно быть, это помогало продолжать бороться со внутренними пиявками. Но сейчас он чувствует, что крепкая бетонная стена постепенно дает трещину. И с этим он тоже ничего поделать не может. Одно резкое движение – снова слегка темнеет в глазах, но он быстро движется в сторону шкафа. Будет медлить – передумает вовсе. И тогда мысли точно его сожрут, а окончательной потери рассудка он все же допустить не готов. Опять же, Минхо всегда был рассудительным. Парень встает на носочки, и рост позволяет ему обхватить коробку кончиками пальцев. Он тянет ее на себя, а затем чуть ли не швыряет на пол. Похоже, две стадии смешались в одну, так как теперь гнев ощущается желчью в горле. Минхо делает несколько шагов обратно к столешнице, все же включает приглушенный свет – не основной, скорее, это напоминает ночник – и возвращается к коробке. С легкой боязнью, словно что-то способно выпрыгнуть оттуда и напасть на безоружного парня. Он присаживается на колени и какое-то время просто сидит, положив подрагивающие пальцы на картонную крышку. Затем один резкий выдох, и грудь наполняет фантомный аромат воспоминаний. Дыхание чуть срывается, наперегонки сражаясь с сердцем, пока руки аккуратно дотрагиваются до фотографий. Небольшие карточки, похожие на те, что вылезают из фотоаппаратов мгновенной печати. Здесь Минхо чаще в кругу друзей, молодой и улыбчивый. Даже, наверное, чересчур. Не то, чтобы он сейчас редко улыбался, вовсе нет, просто на это тогда была… другая причина. Вот несколько снимков из того самого караоке, из дома Чонина, вот они все в кофейне, в которой теперь работают Хан и Чан. Уголки губ парня неосознанно ползут вверх. Он аккуратно держит в руках фотографии, просматривая их медленно, даже дотошно, цепляясь за каждую деталь. Но затем в руки попадает именно та карточка, которой он боялся больше всех. Это было три года назад. Они с Джисоном стоят под каким-то деревом в парке. Вокруг светло, снег крупными снежинками опадает им на плечи, на шапки, он вообще повсюду. Минхо помнит, что младший тогда специально потряс ветку, чтобы на них упало как можно больше этого белого кошмара. Видно, как Хан заходится в истерическом смехе, в то время как через по-мягкому раздраженное лицо старшего пробивает мелкая улыбка. Варежка парня лежит на его плече, он глядит прямо в камеру. А Минхо смотрит на эти карие глаза, широкую улыбку и покрасневший от холода нос. С таким теплом, что становится физически больно даже просто держать фотографию в руках. Сердце бешено бьется о ребра. Минхо ненавидит эту карточку. Все в ней ненавидит. Потому что он настолько очевиден, настолько уязвим, что сразу все становится предельно ясно. Поэтому он никогда никому ее не показывал, спрятал ото всех подальше. Даже тогда быстрым взглядом черкнул по выражению собственного лица и тут же отобрал ее из рук ничего не понимающего Феликса. Джисон тогда упрашивал его хоть одним глазком взглянуть на снимок, но тот уже покоился во внутреннем кармане его зимней куртки. Прямо возле сердца. После, дома, он полчаса практически не моргая вглядывался в изображение и чуть не выкинул его, но сердце так истошно билось, что он, наверное, и не смог бы. Минхо закрывает глаза и пытается на ощупь запрятать фотографию поглубже в коробку, чтобы дыхание хоть немного выровнялось. Это все в прошлом, это было раньше. И теперь это раньше полностью его устраивает. Только вот почему он вновь чувствует себя уязвимым? Пальцы натыкаются на грубый лист бумаги, и секундное осознание выбило бы всю почву из-под ног, если бы парень стоял. Но оно выбивает только воздух из легких. Какое-то время кажется, что абсолютно весь, но хриплый вдох вскоре раздается в комнате. Минхо до сих пор не позволяет себе открыть глаза, но пальцы впиваются в злосчастную бумажку так крепко, что вот-вот норовят порвать ее. Он забыл об этом. Давно забыл. Это тогда казалось чем-то глупым и детским, а сейчас тем более. И тем не менее, воспоминание целится прямо в живот, бьет наотмашь, заставляет окунуться во все то, что происходило три года назад. Минхо уже жалеет о том, что решился открыть эту чертову коробку. О том, что не остановил себя после первой же фотографии. О том, что вообще вышел на кухню. Останься он в кровати – и ничего из этого не происходило бы. Тревога бы не подступала к корню языка, сердце не выпрыгивало бы из груди, а пальцы бы не дрожали так сильно, разнося неприятное шуршание по всему помещению. Но вот он сидит здесь, и уже совершенно точно ничего не может изменить. Через кости медленно пробивается стадия торга. Минхо медленно распахивает глаза и разворачивает листок бумаги. Моментально узнает свой косой, тонкий, острый почерк. Глаза сами собой впиваются в текст, и он сдавленно сглатывает. “Дорогой Ханни, Перед тем, как я начну… В общем, это письмо останется только между мной и бумагой. Это мой способ выговориться, вынести это из головы хоть ненадолго и разобраться. Мне кажется, иначе я могу не справиться. Я сильный, Ханни. Я уже могу смотреть в твои глаза дольше пяти секунд, и меня не засасывает карий омут. Практически никогда. Но иногда я ловлю себя на мысли, что наблюдаю. Просто так, со стороны, неосознанно и уж точно не специально. Это начинает пугать меня, путать мысли и чувства. Представляешь, иногда мне даже кажется, что ты умеешь читать мысли, и в такие моменты сердце опускается в самые пятки. Я знаю, что это глупо. Я понимаю это. Но я бессилен. Я чувствую себя слабым, но я сильный. Потому что держу это в себе под тройным замком и никого не впускаю даже взглянуть. А это неимоверно тяжело порой. Я делаю это не от трусости, а от понимания правильности такого решения. Я не хочу ничего портить. Ты мой друг, всегда им был, и то, что теперь я нервно усмехаюсь и прячу взгляд – какая-то глупая насмешка судьбы. Я даже не могу объяснить этого. Просто… Ты иногда бросаешь на меня свои фирменные шутливые взгляды. Широко улыбаешься, когда я рассказываю о чем-то действительно смешном. Как будто единственный слышишь все подтексты и скрытые смыслы. Ты порой кажешься беззащитным – ни в коем случае не в плохом смысле – и тогда внутри разгорается инстинкт оберегать тебя. Просто вот так включается, представляешь, щелчок – и я становлюсь крайне трепетным. Неосознанно, и уж точно не специально. А еще твои глаза горят так ярко, когда ты рассказываешь о новом зеркале, что ты купил. Или о книге, что прочитал накануне. Иногда мне хочется создать комнату из книжных стеллажей и зеркал, и это совершенно точно ненормально. Я не могу это понять и объяснить. Охарактеризовать. Я не знаю, что будет потом, и к чему это приведет. Но я не уверен, что хочу знать. Я всегда думал, что не боюсь своих чувств, но сейчас я на распутье, и сердце вылезает из груди лишь за тем, чтобы вставить мне очередные палки в колеса. Не думай, что я вру. Я никогда не врал тебе, Ханни. Я просто недоговариваю. Потому что, я уверен, лучше так, чем знать всю правду. Ты обязательно понял бы меня, если б сам оказался в такой ситуации. Я знаю, что понял бы. Сколько бы ни изнывалось сердце, ни кололись легкие, ни дрожали пальцы, ни бегали глаза, ни жалили мысли – ничего это не стоит потери дружбы. Один неверный шаг – и мы будем делать вид, что незнакомы. И если всего лишь моя жертва способна противостоять этому – так тому и быть. Возможно, я бы мог пожертвовать вообще всем, что у меня есть. А возможно, я не прав, обманут, предан собственными органами, и это иллюзия. И если это действительно так, то я тем более должен предоставить это самому себе. Не втягивать в это никого. Я настолько запутался, что даже перечитывая все это – толком ничего понять не могу. Неосознанно, и уж точно не специально. Но все будет хорошо, Ханни. Обещаю, я справлюсь. Я сильный. Минхо.” Парень бегает глазами по смазанным линиям, немного порванным уже пожелтевшим листам и дрожащему почерку. Особенно под конец, словно тогда его победила истерика. Он не помнит, если честно, это было настолько давно, но… тот Минхо другой. Молодой еще, возможно, слишком юн для всего этого. Сейчас Ли совсем другой. Твердый, решительный, уверенный, расчетливый. Но осознание этого лишь впрыскивает боль через вены. Стадия депрессии бьет наотмашь. Никогда не испытывавший до этого серьезных чувств Минхо… влюбился. Так сильно, что это сбило с ног все его представления о теплом чувстве. Неприятно, должно быть, когда такая первая серьезная влюбленность – запретная. Действительно, насмешка судьбы. Но он ведь справился, пережил это, и потом долго не вспоминал. Он пообещал, и все получилось. Чувства медленно – до больного медленно – сошли с израненного сердца и исчезли. У Минхо вышло вернуться обратно, и он снова мог дышать полной грудью, смотреть в глаза Джисона столько, сколько нужно, и совсем не думать о том, как это выглядит. Возможно, инстинкт оберегать в чем-то проявлялся и по сей день, Ли иногда замечал за собой особый фокус внимания, сдвинутый на младшего, но это совершенно точно было лишь чем-то остаточным. Пеплом после пожара. Это не приносило боли и не заставляло окунуться в прошлое в очередной раз. Это даже не было чем-то терпимым, просто… ему хотелось так себя вести. И мысли-пиявки больше не приклеивались к стенкам черепа, сердце не колотилось бешено, руки не дрожали. Значит… отпустило. Значит, сработало. Но теперь, когда он прочитал и вспомнил, что чувствовал тогда, голова внезапно превратилась в огромный осиный улей. Одна мысль обгоняла другую, больно впиваясь в мозг, взрывая петарды перед глазами и причиняя такую головную боль, что Минхо был вынужден выпустить письмо из рук и приложить пальцы к вискам. Но одна мысль теперь все же отчетливо выжигается на сетчатке. Джисон ведет себя также. Минхо не слеп и очень даже внимателен, чтобы не замечать всех этих косых взглядов, нервов и бегающих карих глаз. Просто раньше он списывал все это на нервное состояние в целом. Он мало видел взаимодействий Джисона с остальными, поэтому просто предполагал, что это все строится на фоне стресса. Из-за родителей, университета и всего прочего. Тем более, потом Хан вступил в отношения с Ыну, а после них уж точно очевидным был факт состояние аффекта после измены какого-никакого, но все же партнера. А затем произошел поцелуй. И снова все было проще списать на запутанность, особенно если учитывать, что именно Минхо рассказал в тот вечер, и как дорожил этим откровением. И Джисон потом словно лишний раз это доказал. В его отстраненном выражении лица (хоть и с невозможно большими синяками под глазами) читалась ошибка. Ли ясно видел, как тот жалеет, а значит и ему не нужно было беспокоиться. Дружба не пострадала, они просто чуть сильнее сблизились, чем этого требовала ситуация, но в конце концов осознали, что свернули не туда. И вроде все хорошо. Но дружба все же пострадала. Джисон не отвечал на звонки и сообщения, не появлялся в кофейне и ни с кем не контактировал. Изолировал себя от общества, и никто не знал, что с ним происходит. Лишь Минхо догадывался. Это именно те мысли, которые лежали на поверхности, казалось, осталось только схватить и осознать. Но он упрямо оттягивал руку и уводил ее в другую сторону. Потому что он не мог быть прав. Молния не бьет в одно место дважды, это просто невозможно, нереалистично. Но письмо, этот чертов клочок идиотской бумаги, словно насильно распахнул ему глаза. Те же неловкие взгляды, нервозность, заикания. Минхо был в этой шкуре, чтобы не узнать. И как же удобно всегда подворачивались причины, чтобы продолжать слепо глядеть на все эти вещи. Но сейчас уже нет смысла обманывать себя. И обманывать Джисона. Хан почти на грани, и парень не знает, сколько это уже продолжается. Но чем дольше он вглядывается в письмо, тем сильнее верит – Джисон влюблен в него. Минхо всегда был рассудительным, и вот к чему в итоге привели все его рассуждения. Стадия принятия наконец распахнула для него свои объятья. *** Старший случайно впивается взглядом в окно какого-то кафе, когда быстрым шагом проходит мимо. Это заставляет его остановиться так резко, что он едва удерживает равновесие. Глаза расширяются, пока он наблюдает за Ыну, широко улыбающемуся Джисону и увлеченно рассказывающему ему что-то. Конверт в кармане случайно хрустит под натиском сжавшихся пальцев. Минхо пришел к решению к утру. Сон, конечно же, так и не настиг его, так что все силы были брошены на решение внезапно всплывшей проблемы. И самым очевидным вариантом, на удивление, оказалось поговорить. Все остальные решения он отметал, они казались детскими и не такими действенными. Джисон мог бежать от него сколько угодно, но рано или поздно ноги все равно устанут и заставят столкнуться с неизбежным лицом к лицу. Фигурально, конечно. Но Минхо не думал, что Хан действительно убежит, тем более еще до начала разговора. Он тогда смело зашел в кофейню с письмом в кармане, намереваясь либо решить все на месте – да хоть в каморке за кассой – либо хотя бы договориться о встрече. Трубки младший до сих пор упорно не брал. Однако столкновение с парнем и этот его отчаянный крик стали резким поворотом, к которому старший не был готов. “Я в порядке”. Очевидно, это было не так, но Минхо не успел сориентироваться. Даже схватить его толком не смог, Джисон вырвался так быстро, что только ударившая по спине дверь смогла привести Ли в чувства. Разговор с Чаном ничего не разъяснил, да и мысли в кучу собрать не получалось. Наверное, сон все же не был лишним, но Минхо был занят чем-то гораздо интереснее. Австралиец в итоге просто пошутил что-то про проблемы в отношениях, когда старший развернулся и вышел из кофейни. Парень дал себе отдохнуть – благо на работе был выходной – и еще раз убедиться в том, что это было правильным решением. Он понимал, что Джисон скорее всего пошел домой, и, безусловно, мог бы пойти за ним, но… его состояние никак не предвещало хорошего разговора. Хану нужно было время успокоиться, и Минхо был готов дать ему это время. Поэтому он неспешно прошелся по парку, еще раз перечитал письмо на скамье у озера, медленной походкой прогулялся по улицам, и только потом постучался в дверь младшего. Но тот не открыл ни через пять, ни через десять минут. И вот тогда на смену уверенности пришла паника. Либо Хан вовсе не возвращался домой, либо уже ушел, но куда? Минхо видел его состояние, успел заметить эти мешки под глазами и уставший, отчаянный вид. Вряд ли после такого можно было вернуться до нормального состояния за пару часов и пойти гулять. Ли добежал до дома Сынмина, но и там парня не было. Также и у Минхо не было времени отвечать на ожидаемые вопросы друга, поэтому он быстро извинился и продолжил поиски. На самом деле, его разумность здесь не сработала. Не было никакого плана, он просто быстрым шагом штудировал все улицы, вглядывался в окна и пересекал скверы. И вот теперь знакомое лицо заставило его остановиться и крепко сжать конверт с письмом в руках. Он что, действительно пошел увидеться с Ыну? Это у них что-то вроде свидания? Но Джисон не выглядит так, будто наслаждается всем происходящим. Он теребит в руках салфетку и периодически опускает взгляд в скатерть стола. Может, его заставили прийти? Минхо стоит у окна еще какое-то время, чуть поодаль от столика. Это не самая хорошая маскировка, но его все же никто не замечает. Удивительно на самом деле. Видимо, происходит что-то действительно важное. А ноги старшего будто приросли к асфальту, он не может сдвинуться с места. Лишь наблюдает за тем, как им приносят блюда, и Джисон, нахмурившись, смотрит в тарелку. Не берет ни ложки, ни вилки, в то время как Ыну уже съел половину своей порции. Старший, наверное, выглядит очень странно со стороны, но эти мысли заглушаются, как только губы Хана начинают двигаться. Конечно, через стекло ничего не слышно, но по лицу младшего легко понять, как тяжело ему даются эти слова. Он несколько раз нервно облизывает губы, старается не отводить взгляда от Ыну, который ест все медленнее и медленнее. Парень выглядит удивленным, как будто ему только что сообщили, что Сеул на самом деле не столица Южной Кореи. А Джисон все говорит, пока тарелка его стынет, и вскоре над ней уже не видно пара. Хан несколько раз быстро моргает, и это словно снимает Минхо с ручника. Он вновь чувствует ноги, и не успевает ничего понять, когда в следующую секунду оказывается в дверях кафе. Сразу несколько человек оглядываются на него, но взгляд старшего прикован к немного подрагивающим плечам парня. И руке Ыну, что перекинулся через весь стол, лишь бы дотронуться до лица парня. Что-то в желудке Минхо срывается и с грохотом в ушах падает вниз, когда Хан слегка дергается от прикосновения, пока Ыну медленно приближается к нему. Слишком близко. Это уже не похоже на утешение, блять, вообще не похоже. Но Минхо вновь не может сделать и шага. Смотрит, как лицо Ыну медленно скрывается за затылком Джисона, пока его рука проходится по тонкой шее. Старший закрывает глаза в тот же момент, как это делает парень за столом. Стоит так буквально пару секунд, чтобы вернуть себе уже почти покинувшее его самообладание, когда внезапный грохот заставляет напрячься и вернуть взгляд к парням. Джисон резко вскакивает со стула и быстро выходит из-за стола. Онемевшими руками он обхватывает пальто и резко качает головой из стороны в сторону, пока Ыну хмурится и слегка раздраженно и разочарованно смотрит на него вновь со своего места. – Нет, нет, нет, нет, – до Минхо доносятся едва слышные, дрожащие лепетания Хана, который теперь медленно пятится назад. Словно жертва, пытающаяся улизнуть от хищника. А затем Джисон разворачивается и уже почти срывается на бег, но в этот раз старший успевает его поймать. Впивается покрасневшими глазами в карие испуганные и мокрые от слез. Младший прямо сейчас кажется настолько уязвимым, что сердце сжимается в болезненном спазме. Хватка немного ослабевает, он аккуратно касается плеча парня, и в этот раз тот не дергается. Продолжает часто моргать, и в следующую секунду его лицо искажает гримаса боли. – Минхо, – шепчет он, а затем внезапно делает небольшой шаг назад. Его голова все еще качается из стороны в сторону, словно он потерял контроль над своим телом, и старший молчит. Ждет, хотя это забирает у него всю оставшуюся выдержку, – прости меня. Это Джисон произносит одними лишь губами. Он внезапно прячет руку за спиной, а затем достает смятый клочок бумаги, неожиданно напоминающий его собственный, и дрожащими пальцами протягивает ему. Минхо продолжает молчать, отрывает взгляд от карих глаз лишь на секунду, чтобы аккуратно забрать листок. И он почти говорит хоть что-то, но голова Джисона вдруг качается сильнее. Он зажмуривается и только губами произносит что-то похожее на “нет, нет, не сейчас”. А затем совсем выпутывается из хватки и выбегает из кафе. В этот раз Минхо за ним не пойдет.