Счастливая сигарета

Как только Джисон покинул кофейню, невидимая, но весьма ощутимая глыба, покоившаяся все это время на его плечах, наконец сдвинулась. Дышать стало легче, словно легкие все же научились впускать воздух. Даже руки, кажется, так сильно не дрожали, что было удивительно и – что самое главное – приятно. Словно Хана слишком долго удерживали силки, или кандалы так крепко сковывали лодыжки и запястья, что он периодически мог чувствовать кровь, которая, конечно, была фантомной. Тем не менее, теперь он был свободен. Дени Дидро говорил, что «если ложь на краткий срок и может быть полезна, то с течением времени она неизбежно оказывается вредна. Напротив того, правда с течением времени оказывается полезной, хотя может статься, что сейчас она принесет вред». Джисон слишком быстро почувствовал, что сделал правильный выбор, и это, должно быть, к лучшему. Безусловно, сердце щемит лишь от мысли о взгляде Минхо. Обеспокоенном, взволнованном, но таком теплом… что он вообще делал в той кофейне? И Ыну. Он видел их с Ыну? Следил за ним? Подслушал разговор? Если все было действительно так, то это все равно уже не имело никакого значения. Вся правда в любом случае хранилась на том помятом нервными руками Джисона листке, который он сунул Минхо, прежде чем убежать. Был ли это побег? Возможно, однако в этот раз это ощущалось иначе. Словно напоследок Хану хватило воли сжечь все мосты. Даже если после останется пепел – а именно плохие взаимоотношения со старшим – это все равно уже случилось. Так что смысла жалеть не было. Убиваться, к слову, тоже. Джисон делает глубокий вдох, а затем медленно выдыхает, остановившись возле дома в паре кварталов от кофейни. Ветер уже давно слизал остатки слез с его щек, поэтому теперь лишь выражение упорной решимости виднеется на лице. В этот раз ему потребовалось слишком мало времени, чтобы успокоиться, но, опять же, это к лучшему. Всем, должно быть, когда-то надоедает жалеть себя, рыдать и биться в истерике. Конечно, от этого не избавишься парочкой правильных установок, но Джисон уже был выжат. В последнее время все, что он чувствовал, было бессилием, слабостью и самобичеванием. И если от этого не устал сам парень, то все его органы буквально кричали – пора прекращать. «Иногда, чтобы увидеть свет, нам нужно сначала погрузиться во тьму» Хан увидел свет в искуплении, в правде, и наконец-то прислушался к самому себе. Если что-то не дает тебе есть, спать, думать и элементарно жить, единственный путь – избавиться от этого. Искоренить, сжечь к чертям. И Джисон искренне благодарен непойми откуда взявшейся смелости, чтобы справиться с этим. И действительно стало легче. Рука поднимается и зависает в воздухе на пару секунд, прежде чем он стучит в дверь. Скорее всего, прямо сейчас Хан выглядит не лучшим образом, но он до сих пор в состоянии стоять, и его пульс вроде бы пришел в норму, так что все в порядке. Будем надеяться, на этот раз не в мнимом. Он стучит еще раз, но третий стук прерывается распахнутой дверью, и взволнованные глаза друга быстро находят его собственные. Волосы Сынмина взъерошены, словно он только что спал, но фартук, накинутый сверху, позволяет понять, что Джисон застал процесс готовки. Друг всегда выглядит так, будто сервирует блюдо для президента – слишком серьезный, сфокусированный и медлительный. Он также напоминает сумасшедшего гения, словно простые блинчики – его секретное оружие массового поражения. – Джисон? – хмурится Сынмин, оглядывая парня с ног до головы, медленно поднимаясь обратно к глазам, – что ты здесь… – Я во всем признался, – быстро тараторит Хан, как будто лимит слов на сегодня должен вот-вот закончиться. Друг многозначительно выгибает бровь, и через пару секунд до него наконец доходит смысл сказанного. Его глаза расширяются и повторно сканируют силуэт парня, словно есть вероятность, что перед ним стоит клон. Теперь Джисон дышит чуть тяжелее, то ли от новой волны нервов, то ли от радости новостей. Сынмин же вовсе не выглядит таким же счастливым, когда позволяет младшему пройти в дом. – Что ты сделал? – слишком высоким голосом спрашивает он, захлопнув за ними дверь и оперевшись о косяк в целях поддержки, – Джисон, что ты… – Я… – Хан на секунду теряется, скидывая с себя пальто, а затем делает глубокий вдох и трет пальцами глаза. Усталость внезапно чувствуется грузом, опустившимся на голову, – я рассказал Ыну. И Минхо. Сынмин выглядит озадаченным и молча шагает в сторону кухни. Парень, немного смущенный такой реакцией, следует за ним. Должно быть, ему казалось, что друг просто разделит его настроение, возможно, поздравит или победно хлопнет в ладоши, но явно не будет просто периодически бросать на него настолько серьезные взгляды, что хочется спрятаться. Очевидно, тот требует ответов, истории, предшествующей таким событиям, и Хан делает еще один вдох, прежде чем приземлиться на ближайший стул. Но перед этим он вспоминает еще кое-что. – Знаю, что вел себя странно в последнее… – Странно? – вскидывает брови Сынмин, внезапно оказавшись рядом. Он складывает руки на груди. Джисон явно недооценил своих поступков, – ты пропал. Испарился. – Да, я… – Ты не отвечал на звонки и сообщения. Не появлялся в кофейне, – он перечисляет, поочередно злостно загибая пальцы, и Хан прикрывает глаза, – Чан говорил, что ты болеешь, но я знаю, что ты… – Я не болел, – прерывает его Джисон, едва повышая голос. Но этого хватает, чтобы друг замер и кивнул, – я имею в виду, физически. На какое-то время в комнате воцаряется молчание. Сынмин напряженно смотрит в сторону, игнорируя встревоженный взгляд младшего. Кажется, всего за пару недель Хан сумел испортить отношения совершенно со всеми. Но если несколько дней назад парень не мог себе в этом признаться, теперь он видит. Видит и не может отвести взгляда. Перед ним ссутулившись стоит его лучший друг, его пальцы сжимают плечи, челюсть напряжена, а в глазах плещется… боль? Осознание вонзает маленький кинжал в сердце. – Я думал, что с тобой что-то случилось, – тихо шепчет Сынмин, наконец обращая внимание на Джисона, – если бы Чан не говорил, что ты отвечаешь ему, я бы… – Прости меня. Конечно, Сынмин беспокоился за него все это время. Было бы глупо отрицать настолько очевидные вещи, но самая главная проблема заключалась в том, что Хан просто не подумал об этом. Мысли жалили его, кусались и заставляли слезы течь по щекам снова и снова, но все они касались чего-то другого. Джисону было страшно за их взаимоотношения с Минхо, за свои собственные чувства, за свою любовь и за свою ложь. Сынмин же всегда боялся за него. Как глупо было выпускать это из виду, забыть об этом, как о чем-то незначительном, хотя оно таковым не являлось. Как ужасно было осознавать свои собственные ошибки таким образом – глядя в глаза человека, которого ты обидел. Хан попытался вложить в свои слова и взгляд больше, чем он смог бы произнести. К тому же, он не может придумать ничего, что могло бы оправдать его. Да и это было бы еще одной глупостью. Если Джисон чему-то и научился за последнее время, так это принимать поражение. Но не то, которое означает сдаться. Главным открытием стало как раз раскаяние, которое раньше безумно сложно ему подчинялось. Теперь он способен признавать ошибки и говорить правду. И он безумно надеется, что это видно. – Я не должен был так поступать с тобой, – шепчет Хан, не отрывая взгляда от глаз Сынмина, – прости меня. «Причины внутри нас самих, снаружи только оправдания» «Оправдания делают человека бедным» «Оправдания — это ложь, которую вы говорите самим себе» «Когда вы ищете оправдание своим поступкам — это уже признак того, что вы ошибаетесь» Сынмину не нужны оправдания, потому что они ничего не изменят, не сделают легче и не спасут от разочарования. Возможно, друг и сам понимал причины, однако это не сглаживало обстоятельств. Ему нужна искренность и извинения, потому что это, пожалуй, единственные доказательства честного признания. Поэтому он делает шаг вперед и аккуратно обнимает Джисона за плечи. Сынмин утыкается носом в его шею и медленно выдыхает, с каждой секундой сжимая руки вокруг парня все крепче. И это поистине чудесный момент, потому что он показывает, что не все ошибки фатальны. – Не пропадай больше, – слышится шепот возле уха, и Хан несколько раз подряд энергично кивает, едва сдерживая слезы. Конечно, он больше не сможет так поступить. Какое-то время вокруг них витает тишина, но теперь она не такая напряженная. Они ведь оба соскучились друг по другу, поэтому позволяют себе просто побыть рядом. Но ровно до тех пор, пока Сынмин не возвращает себе привычное для всех настроение. Он чуть отстраняется от Джисона и с кривой ухмылкой легко трясет его за плечи. Пожалуй, друг никогда не любил растянутых сопливых моментов. – Теперь я хочу услышать полную историю. Джисон усмехается, чувствуя, как силки отпускают ребра и позволяют судорожно выдохнуть. Он трет пальцами глаза и кивает, пытаясь придумать, с чего начать. Это оказывается сложнее, чем можно было бы предположить. Хан аккуратно подбирает слова, прежде чем наконец заговорить. – Я поцеловал Минхо, – на выдохе произносит он, и Сынмин распахивает рот, но не перебивает. Хотя Джисон видит, что эмоции буквально свисают с его приоткрытых губ, – он показывал мне, кем работает, и я… не знаю, почувствовал, что мне нужно… – Поцеловать его? – все же не выдерживает друг. Истеричные нотки пронизывают его голос вдоль и поперек, – он как-то особенно на тебя посмотрел или… – Нет. Я не знаю. Не могу объяснить, – быстро тараторит Хан, качая головой, и нервно хихикает, когда выражение лица Сынмина становится еще более удивленным, – но он тогда ушел и… Ком внезапно встает в горле, заставляя закашляться. Очевидно, воспоминания еще слишком свежие, чтобы рассказывать про все это спокойно. И хотя храбрость до сих пор течет по его венам вместо крови, это дается с трудом. Но объяснять дальше ничего не приходится, потому что в глазах Сынмина мгновенно отражается понимание. Теперь он хмурится, а его пальцы нервно теребят нижнюю губу. Также Джисон замечает жалость, но быстро игнорирует неприятное открытие и звучно сглатывает. – И ты решил изолировать себя, – неспешно проговаривает друг, кивая самому себе. Однако парень отрицательно качает головой, морщась от такого подбора слов. – Я не решил, – вздыхает он, – я не мог заставить себя выйти. Сынмин кладет одну руку ему на плечо и сжимает в успокаивающем жесте. На несколько секунд он закрывает глаза, и Хан позволяет ему обдумать все, что он только что узнал. В конце концов, это действительно трудная ситуация. – Он приходил, чтобы поговорить после, но я был… я не хотел объясняться, – шепчет он спустя пару минут, и рука на плече сжимается еще сильнее. Друг остается с закрытыми глазами, но младший знает, что тот слушает, – я предложил забыть все. – И он, конечно же, согласился, – разочарованно выдыхает Сынмин и качает головой, чуть нахмурившись, – чертов Минхо. – Его нельзя винить, – пожимает плечами Джисон, и парень распахивает глаза, впиваясь в радужки младшего удивленным взглядом, – я имею в виду, что еще он мог сделать? Сынмин отводит взгляд и теперь, кажется, пытается просверлить в стене дырку. – Я не видел тебя, но, уверен, ты выглядел как живой труп, – с нескрываемым раздражением произносит он, заставляя Хана усмехнуться. Он действительно хорошо знает его, – я бы не смог просто уйти. – Я не рассчитывал, но это подкосило меня еще сильнее, – вздыхает Джисон, положив руку поверх пальцев парня, – и это было к лучшему. – Какого черта ты такой спокойный? Теперь взгляд Сынмина вновь направлен на него. Слегка раздраженный, непонимающий и какой-то обеспокоенный. Словно Хан несет полнейшую чушь. Приходится еще раз вздохнуть и прочистить горло. – Я много думал. Слишком много, – подчеркивает он, чуть опустив голову, – и я, в каком-то смысле, понял, в чем была главная проблема. Сынмин поджимает губы и выжидающе смотрит на парня. Но тот словно отражает собой непоколебимость и стойкость, и друг мысленно отмечает себе эти изменения. Но они настолько резкие, что скорее пугают его, нежели восхищают. – Ложь. Я заврался, Сынмин, – обреченно и явной горечью в голосе шепчет Хан, нахмурившись и на время опустив взгляд. Он решает рассматривать остатки муки на фартуке. Должно быть, друг выпекал свое любимое печенье. Стоит ли упоминать, что сейчас это – последнее, о чем хочется думать. – Собираешься обвинить меня? – выгибает бровь парень, но это не выглядит озлобленно. Он будто просто интересуется. Однако все же заметно расслабляется, когда Джисон уверенно качает головой. – Я врал еще задолго до сделки, – объясняет он, сцепив беспокойные руки в замок, – и себе, и вам всем. – Ты как будто речь произносишь, – морщится Сынмин, заставляя Хана рассмеяться и согласиться, – я понимаю, о чем ты. – Поэтому я принял решение наконец-то рассказать правду, – кивает он, а затем довольно сжато рассказывает все, что произошло сегодня. Он упускает некоторые детали, например, про странный порыв Ыну поцеловать его или про разговор с начальством, потому с этим можно будет разобраться позже. И это никак не влияет на его историю в целом. Однако он довольно подробно описывает собственное письмо, разговор с Ыну и понимание со стороны парня, а затем взгляд Минхо. Джисон сам не знает, почему он так въелся в его сетчатку. Он словно видел там что-то, прямо за пеленой беспокойства. Что-то очень важное и сокровенное. Но, похоже, он никогда не узнает, что там было, потому что старший не похож на кого-то, кто мог бы рассказать. – Мне стало легче, – заканчивает Хан рассказ, положив руки на колени и слегка хлопнув по ткани. Сынмин тем временем уже переместился на соседний стул, и теперь с неким восхищением и радостью смотрит на парня. Он переводит дыхание, о чем-то задумывается на несколько секунд, а затем снова кладет ладонь на плечо младшего. – Ты сильный, – без объяснений утверждает друг, пару раз уверенно кивнув, – никогда бы не подумал, что ты сможешь так, но… – Хэй! – Джисон шуточно ударяет его в плечо, а затем они оба смеются. – Но я очень рад, – спустя несколько долгих минут смеха проговаривает он, его голос выражает неподдельную искренность, – и горд. Хан снова хихикает, но благодарно принимает крепкие объятия парня. Тем вечером они решают больше ничего не обсуждать. Вместо этого Сынмин предлагает наконец испечь печенье, чтобы, как он выражается, «отметить рост эмоционального интеллекта Хан Джисона», и они болтают о разного рода чепухе до самого вечера. Младший периодически ловит себя на мысли о том, что паника так ни разу и не настигла его. Ни во время разговора, ни после него. Как будто признала поражение, потерпела проигрыш и спряталась куда-то глубоко. Он старается не думать о последствиях и о тяжелом разговоре, который ему наверняка предстоит, и просто наслаждается компанией Сынмина. Тот на самом деле всячески старается развеселить и поддержать его, что иногда уж слишком похоже на актерское мастерство, но, тем не менее, Джисон ему благодарен. Следующие дни также проходят спокойно. Ну, относительно спокойно. Минхо не связывается с ним, поэтому приходится лишь догадываться – прочитал он письмо или нет. Писать или звонить первым Хан точно не собирается, это было бы слишком жалко и самонадеянно. Но он уверен, что рано или поздно они поговорят. Просто обязаны. Минхо не любит оставлять проблемы просто так, а это явно проблема. Эти мысли успокаивают и позволяют не погружаться в себя надолго. Однако кое-что неприятное все же происходит – его увольняют с работы. Конечно, этого следовало ожидать, с учетом его прекрасной посещаемости. Никому не нужен безответственный работник, каким Джисон был все последние дни, так что такое решение начальника его не сильно удивляет. Но расстраивает. Он проработал в кофейне достаточно долго, чтобы просто пережить увольнение, так что это на время выбивает его из колеи. Но в этот раз Хан не закрывается от мира и не бежит от самого себя. Он пишет Сынмину, который оказывается на пороге его дома через слишком короткое время. И Джисон снова ему благодарен. Они обсуждают последние рабочие дни, и друг вскользь упоминает, что его начальник действительно всегда был ублюдком, что служит причиной их продолжительного смеха. Также старший рассказывает, что Чан отреагировал на новость довольно спокойно, тем самым удивляя парня. Но Сынмин объясняет это тем, что тот видел состояние Джисона, а потому беспокоится. И работа без выходных, которую ему в последний раз пообещал Гён Сок, явно не поспособствует починке нервов. О Хане беспокоятся его друзья. Здесь нечему удивляться, однако он еле сдерживает слезы. Тем не менее, деньги всегда нужны. Поэтому Джисон рассказывает Сынмину о парочке вариантов, но тот наотрез отказывается слушать. Он просит младшего принять его помощь и деньги и по-настоящему отдохнуть и встать на ноги, прежде чем устраиваться куда-то еще. Спор продолжается какое-то немыслимо долгое время, пока Хан наконец не соглашается. Он учится принимать помощь – так говорит Сынмин – и это его первое домашнее задание. Джисон вынужден снова благодарить друга. Но никому это не надоедает. Проходит неделя с того самого вечера, и хотя мысли до сих пор пытаются постоянно возвращаться к Минхо, Джисон понимает, что больше не нервничает так сильно каждый раз. Мысли о старшем не приносят той боли, что всегда была раньше. Однако с грустью он понимает, что это не из-за потери чувств. Сердце по-прежнему трепещет лишь от мимолетного упоминания парня, но теперь он понимает, что сделал все возможное. Поэтому за всю неделю он ничего не разбил, не ударил и не выбросил. Он также не возвращается к дневнику. Тот продолжает пылиться на прикроватной тумбочке, но Хан не решается. Боится, что это оттолкнет его назад. Однако продолжает поглядывать на него перед сном, особое внимание уделяя наклейке-сердцу. В целом Джисон чувствует себя лучше, особенно если сравнивать с предыдущими неделями. Но он все же боится момента, когда карие глаза снова обратят на него свое внимание. *** «Мне необходимо признаться. Себе, Минхо, Ыну и всем остальным. Я погряз во лжи так глубоко, что уже не чувствую ног. Иногда мне кажется, что она способна утопить меня, потому что дышать с каждым днем становится все тяжелее. Поэтому я должен сказать правду. Вы все ее заслуживаете, и я был глупцом и эгоистом, скрывая это. Я боялся. Я так сильно боялся последствий, что более простым вариантом было притвориться, будто ничего не случилось. Будто я не подвел самого себя и вас. Я наступил сам себе на горло, старался думать, но у меня не получалось не чувствовать. И эти чувства поглощали меня так, будто их держали голодными несколько лет. Я больше не способен их контролировать, и я не могу игнорировать здравые мысли. Но мне так страшно. Когда ты влюбляешься в человека и знаешь, что это невзаимно, что вам не суждено быть вместе, и признание может перечеркнуть вашу многолетнюю дружбу – ты прячешься. Сдаешься и закапываешь все в себе, надеясь, что оно никогда не вылезет наружу. Я никогда не хотел врать, но тогда я чувствовал, что у меня нет выбора. Мне казалось, что лучше будет так, чем узнать всю правду. Я думаю, вы бы все меня поняли. Особенно Минхо. Ничего не стоит потери дружбы, и это тот крест, который я выбрал нести самостоятельно. Так казалось правильнее, и лишь одна мысль о том, чтобы рассказать, лишала меня дара речи. Но я больше не могу молчать. Я чувствую, что это может убить меня. Я не могу смотреть на Минхо без трепещущего сердца и боли где-то в районе ребер. Это продолжается настолько давно, что иногда мне страшно подумать, почему это не проходит. Наоборот, кажется, с каждым разом все только усиливается. И именно поэтому ошибочно было полагать, что фиктивные отношения исправят эту проблему. Я не могу дышать возле него, я чувствую биение пульса на шее, и как сильно дрожат мои пальцы. Одна мысль о нем натягивает мои губы в улыбке, и я ничего не могу с этим поделать. Я не справляюсь. Но это все глупые оправдания. Я наконец чувствую, что обязан признаться. Идея «попрошу-Минхо-притвориться-моим-парнем-чтобы-разозлить-бывшего» глупая и эгоистичная. Я понимаю это, и я хочу извиниться. Ыну ни в чем не виноват, и мне нельзя было вешать такие серьезные обвинения на человека, который поддержал меня, понял и принял. Никому бы на свете я не пожелал оказаться в такой же ситуации, потому что это жутко неприятно и обидно. Он не должен был становиться козлом отпущения из-за моих проблем и идиотских идей. Я не могу так больше поступать с ним. Это неправильно, и я ненавижу себя за это. Я никогда не должен был врать Минхо. Насколько неправильно было обманом стараться находиться рядом с ним? На что я надеялся? Чувства, которые я испытывал и продолжаю испытывать противоречат моим действиям, и мне правда стыдно. Минхо всегда относился ко мне с добротой, у меня не было никакого права так поступать с ним. Но я все же это сделал. И по пути обманул всех остальных. Я готов принять любое ваше решение и мнение, потому что наконец-то настало время поступать правильно, а не трусливо. Ложь сковала мне горло, выбила ребра и подавила, но я больше не выдержу. Я очень дорожу вами и прошу прощения. Искренне и на этот раз без лжи. Вы должны знать, какую большую ошибку я совершил и насколько потерялся в самом себе. Я влюблен в Ли Минхо. Я люблю вас. Я прошу у вас прощения. Хан Джисон»