Сборник незадач

Ближе к восьми Асахи, Йошинори и Джункю на автобусе добрались до пригорода и соответственно дома Джихуна. Это было внушительное двухэтажное строение с двойным гаражом и ухоженным двором спереди и сзади. Поскольку в пригородах небольших городов не всегда встретишь такого сорта дома, он, само собой, выделялся, и без труда Асахи догадался, что семья Пак живет именно там. Музыка покуда ещё не звучала, однако изнутри доносились оживленные голоса, звон и в целом суета. Джихун, будучи уже в тусовочном настроении, впустил друзей в прихожую, где к тому времени стояли пятнадцать пар кроссовок. Джункю первым прошел в глубь дома и с завистью произнес: — Иметь такую домину в распоряжении — что может быть лучше? — И это говорит тот, кто скоро переедет в одну из самых дорогих квартир нашего города! — проворчал Йошинори. — Кем надо работать, чтобы жить в таких местах?.. — удивился Асахи. — Бизнесменами, — моментально ответил Джихун, горько усмехнувшись. — Айтишником, — коротко пожал плечами Джункю. Асахи предвкушение громкой музыки и льющегося алкоголя доставляло одно лишь неудовольствие, а когда пришло время знакомиться с друзьями Джихуна, среди которых было даже два ровесника Хамады, вовсе ссутулился и пожалел, что вообще сюда сунулся. С Йошинори, кто не отходил ни на шаг, было поспокойнее. Канемото был в растянутой футболке с клетчатой рубашкой поверх и в джинсах-шароварах, как их назвало бы старшее поколение, больше походя на мальчика, всем миром которого были видеоигры. Асахи же во всем черном — черная джинсовка, брюки и футболка — сошел бы либо за незаметного одноклассника без друзей, которым фактически и являлся, либо за типичного крутого парня, если бы на ногах были вансы, а на футболке — тот самый принт с огнем и кричащей надписью. Акустические колонки в метр высотой неприметно стояли около стены до тех пор, пока первокурсники с грохотом не поставили на стол целую коробку разного пива и бутылки четыре закоренелого «Санто Стефано». (Они могли поручиться, что хватит на всех, однако среди ночи вынуждены были ехать в круглосуточный и докупать.) Впоследствии в зале стоял несусветный гвалт, а дом еле-еле сдерживал полторы дюжины людей, но пока что Джихун только начал раздавать «Балтику семерку». Софа уместила на себе четырех человек: двумя из них были Канемото и Хамада, и волей случая сидели они достаточно близко, чтобы первый смог уже по привычке приобнять второго. — Асахи, пил когда-нибудь? — спросил Пак. — Ну конечно, — закатил он глаза. — Сколько сможешь? — Немного, бутылку обычно не допиваю. — Дохляк! — фыркнул кто-то из толпы. — Молчал бы! — тут же выкрикнул Канемото. — Сам после двух бокалов шампанского еле на ногах держишься. — Йошинори у нас тоже осторожничает, — посмеялся Джихун, продолжая раздавать пиво. — Ты же знаешь, что не просто так, — с укором глянул на него Джункю. — Могу и не осторожничать, — сложил руки на груди и обратился к Паку: — Но дай-ка нам лучше с Асахи одну на двоих. Без возражений Джихун передал бутылку, и на этом коробка вполовину опустела. Некоторое время все гости сидели в одном кружке и о чем только молва не шла: от философских вопросов до глупых споров. А после, когда настроение уже разожглось и по мере того как опустошались бокалы и бутылки, большинство ушло разносить дом в щепки. Меньшинство же — Джункю, Асахи, Йошинори и какой-то молчаливый первокурсник — осталось на месте. Ким, не изменяя себе и в этот раз, как и на любой другой тусовке, читал какие-то статьи в интернете, сидя в обнимку с пивом; первокурсник, чье имя так и не запомнилось, поступил точно так же; ну а последние два до какой-то поры сидели молча, поочередно делая глотки из одной бутылки, пока Йошинори не задал какой-то незначительный вопрос и разговор не ожил. Беседа оказалась принужденней, чем обычно, ввиду шума и людей вокруг. Хамада понял, что Канемото тоже не в восторге от подобных мероприятий, и к тому же в памяти всплыли его слова о том, что предпочтительнее для него тихие прогулки и в общем душевное времяпрепровождение. Докончив бутылку, они прогулялись вместе с Джункю по двору, побегали от своры собак, неожиданно настигшей их, когда они решили выйти за пределы участка, а потом вернулись в дом и застали там ничуть не изменившуюся картину. Никто не заметил, когда накатил сон и мысли стали разъезжаться, однако заснуть в стихающем гомоне получилось легко. В шесть утра уже довольно светло. Йошинори проснулся самым первым, повернул голову вправо — увидел лежащие-спящие там да сям полуубитые тела, влево — Асахи, чья голова покоилась на его руке. Уснули они, сидя все так же на софе. Нужно было собираться и отправляться в путь, домой, и желательно было никого не разбудить, но когда Канемото хотел вызволить руку, Хамаду это разбудило так легко, будто он только для вида глаза прикрыл. — Ну вот. Извини, что разбудил, — шепотом произнес Йошинори и, аккуратно освободив руку, встал. — Ты куда? — посмотрев на прямо напротив висящие часы, спросил Асахи. — Домой. Пораньше надо, — торопливо сказал тот, пока поправлял взъерошенные волосы, глядя в зеркало. Недалеко раздался чей-то стон, и одновременно с этим пошевелилась туша Джихуна. Его слепил солнечный свет, но, открыв глаза пошире, он наконец-то заметил неспавших. — Йошинори, — сонно позвал парень и зевнул, — опять так рано уебываешь? — Ну не заводи эту шарманку снова, — ответил ему с другого конца комнаты Джункю, появления которого никто не ожидал. — Не слушай этого дебилоида, Йоши, мы всё понимаем, правда. Ты, Асахи, тоже уходишь, что ли? Словив в отражении взгляд Хамады, Йошинори тепло ему улыбнулся. — Сделайте ему сегодня скидку, пусть не убирает. — Обращаясь прямо к Асахи: — Можем, кстати, вместе домой пойти. В прихожей они по-быстрому обулись и забрали ветровки, ничей сон больше тревожить не желая. Давно проснувшееся солнце ожидаемо встретило их мягкими лучами. Тишь стояла удивительная, только изредка вмешивались серенады птичек. Шаркая обувью по песку, парни пересекали улицу на повороте. — Как после вчерашнего? — спросил Хамада. — Да что эти полбутылки, — махнул рукой Канемото, мол, вообще и говорить нечего. — А тебе? — Аналогично. — Ты мне, кстати, руку головой отдавил. — Ой… Случайно, — растерянно пробормотал тот. — Тяжелая из-за знаний, отвечаю. — Вот и математика никакая не нужна, — расхохотался парень. Когда он промониторил время, то объявил, что стоило бы поторопиться. Куда и зачем — это как раз и хотел узнать Хамада, но позже. Йошинори сказал, что здесь недалеко, скорым шагом идти около тридцати-сорока минут. К слову, в действительности столько же они в дороге и потратили. Мини-путешествие приятно освежило и голову, и мысли. Утренние улицы спали; панель, где жил Йошинори, казалось, тоже. Холодный воздух разрумянил лица, а кончики пальцев слегка подмерзли. Асахи хотел было поинтересоваться, почему Канемото встал ни свет ни заря и так спешит домой, но тот его опередил: — Ловко это мы от уборки увильнули. Он натянуто хихикнул, и по этому Хамада понял, что Йошинори если и сказал правду, то не всю. Показалось сомнительным возвращаться в такую рань лишь из-за лени помогать убираться. — Только поэтому ты рано так поднялся? — стараясь не быть навязчивым, уточнил Асахи. — Слушай, я… — Он кинул обеспокоенный взгляд на окно второго этажа. — Давай как-нибудь потом поговорим, мне… отлить надо. — Иди уж, — посмеялся Хамада. — Я позвоню, — говорил Йошинори, постепенно отходя к двери спиной вперед, — или напишу. Короче, свяжусь с тобой. Пока! Но Асахи знает, что он чего-то недоговаривает, и не может принять слова за чистую монету. Не верит ему. С мыслями не очень веселыми он поплелся домой. Взбежав на второй этаж, Йошинори припал к двери своей квартиры и принялся слушать то, что происходит за ней. Голоса есть — значит, родители уже на ногах. Этого стоило ожидать: отец военный, ложится рано, встает рано, так же и мать. Вчера парень попросил последнюю что-нибудь наплести отцу, к примеру, то, что сын пошел гулять, и заверить, что вернется вовремя. Правду же о том, куда он собирался, матери он сказал, однако отцу лучше было не говорить. Но теперь все пропало, поскольку тот наверняка обо всем догадался. Похлопав себя по щекам ощутимо сильнее, чем обычно, чтобы собраться с духом, и немного помявшись у входа, Йошинори ступил на порог тихо, надеясь, что звуки ему послышались и он с успехом проскользнет в свою комнату никем не замеченный. Вопреки надеждам, грубый голос отца застал его тут же, на месте. — Стоять, — рявкнул он, когда сын шел по коридору. Канемото застыл и опасливо повернулся к нему. Потом размашистым шагом отец достиг его и своей широкоплечей долговязой фигурой возвысился над сыном, ещё больше понижая голос: — Я разве тебя так воспитал? Холодные, граничащие с ожесточением глаза впивались в парня, будто бы пришпиливая к полу. Йошинори не смел двигаться, но стойко выдерживал этот полный жесткости и строгости взгляд. Взгляд человека, что всю свою жизнь посвятил военному делу, человека, не способного на ласку и добрые слова, а только на то, чтобы отдавать приказы, вести все под своим контролем, наказывать провинившихся ниже по званию, а в особенности робких рядовых, которым в некотором смысле и являлся его сын, и быть всегда бесстрасным и безжалостным, человека, которого в свое время суровые обстоятельства сделали таким. Отец отошел на кухню, где стояла женщина, которая сжимала полотенце в руках и пронзительно смотрела то на сына, то на мужа. — Я спрашиваю, я тебя так воспитал? — взревел отец, но ни один мускул на лице Йошинори не дрогнул. Тогда мужчина медленно указал пальцем на жену и тоном, который предвещает грозу, произнес: — Ты спрятался под крылом женщины, потому что боялся выйти к противнику лицом к лицу? Ты просил у неё защиты, зная, что она сама беззащитна, просто потому что боялся получить по заслугам? Не смей молчать, когда спрашивают старшие. — Получается, да, — ровно проговорил тот. — Хочешь сказать, этому я учил тебя — врать и воровать? Я этого разве хотел, я это тебе пытался в голову вдолбить? — он повышал тон, струны напряжения в котором должны были с минуты на минуту порваться. — Сначала сигареты клянчишь, всю ночь непонятно где шляешься, а дальше что, убийства, грабежи, наверное? — А что тебе эти пару сигарет? Не убудет! — с презрением откликнулся Канемото. Удар кулака немалой силы пришелся как раз по челюсти, но если годом раньше Йошинори мог от него рухнуть на пол, то сейчас выстоял и сразу же вернулся в прежнее положение — стоять около столешниц и слушать, как отчитывает отец. — Я рощу защитника родины, а не маменькиного сынка. Умей отвечать за свои действия. Или так и будешь бежать к мамочке и просить помощи? Черт меня раздери, Йошинори, если я недостаточно строг к тебе. От кого ты набрался таких поганых замашек? — Умел дитя родить — умей и научить, — не сдавался парень, хотя понимал, что лучше отцу уступить, пока он окончательно его из себя не вывел. Отец никогда не давал пощечины — «дело женское». Вместо этого махал кулаками. Слово против — по челюсти, огрызаешься — второй раз по челюсти, продолжаешь нарываться — заламывает руки и задирает голову, точно оторвать хочет, рыпаешься и снова перечишь — пару ударов в пах и поддых скоро собьют спесь. Приняв очередной удар, Канемото вцепился в столешницу, чувствуя, как из уголка губ стекает кровь, и с тем же враждебным выражением лица продолжал выслушивать отца. — Сукин сын, — негромко, но с видимым омерзением к, как он сам считает, мягкотелому сыну прошипел мужчина. — Чтоб больше я не видел, как за мамкину юбку прячешься. Узнаю — вышвырну. Тяжелой поступью он вышел в узенькую прихожую, одернул пиджак, поправил погоны, надел фуражку и молча захлопнул за собой дверь. Поскольку время близилось к семи, стало ясно, что он ушел на работу. Йошинори подошел к раковине и сплюнул кровь, затем, не глядя матери в глаза, закрылся в комнате. Канемото не удивлен, пускай надеялся, что в этот раз его пронесет. Слегка острый на язык, он каждый раз знает, на что идет, когда не благоговейно затаивает дыхание от страха перед отцом да ломается от повышенных тонов, а возражает и оспаривает все претензии. Получает он за это, увы, не щелбан. Но ярость в виде заискивающих, извращенных языков пламени выжигает всю радость, заставляет ненавидеть выпавшую ему долю и закрадывается поглубже в уголки души, чтобы копиться и копиться до тех пор, пока не сможет вылиться во что-то ужасающее. Однако есть способ сделать легче и выплеснуть боль, только не давать ей порождать внутри себя пороки, которые могут дать о себе знать в будущем. Около трех минут Йошинори неотрывно смотрел на блестящее лезвие. Глаза занимали блики, скользящие от клинка балисонга по рукоятке. Создалось впечатление, что рядом с подбородком осталась вмятина, а челюсть и вправду сдвинулась. Любое движение ею отдавалось глухой, тупой болью, а подтек на губе продолжал кровоточить. Парень отвернул рукав рубашки и взглянул на шрам от прошлого раза; слезы не шли, щеки оставались сухими. Йошинори не спеша поднес лезвие к коже, словно что-то отмеряя на глаз, но в этот момент в комнату зашла мать. Встрепенувшись, парень молниеносно кинул нож обратно в шуфлядку. Низкая и худенькая фигурка матери, по-прежнему сжимающей полотенце, села к сыну на кровать, заставив его подняться с подушки и подтянуть к себе ноги. — Его сегодня до звания капитана повышают, — начала женщина, — вот, наверное, оттого и нервный. — Не очень-то почетно в его сорок пять лет, — едко подметил парень, за что получил тумака от матери. Предугадывая последующие ее слова, парень поспешил сказать: — Я на тебя не злюсь, только на него. — Чтобы ты знал, я сказала ему так, как мы с тобой договорились, но он встал задолго до меня и сразу все понял. — Она вздохнула и попыталась придать голосу более энергичный тон: — Как ты закончил четверть? Ты же вчера даже не успел рассказать — только пятки сверкали. — Нормально. — А математика с физикой? Не съехали? — Вытянул. — Ну, молодец. Позвони потом бабушке, поговори с ней, а то скучает там одна. Она собралась уходить, но Йошинори заставил остаться: — Я рад за папу, честно. Но почему я должен терпеть это? — Он твоей отец, Йошинори, — с прохладой произнесла женщина. — Воздай ему должное, он воспитывает в тебе мужчину. —… И в будущем я скажу за это спасибо, да? — усмехнулся тот. — Будет видно, — пожала плечами она, — но ты обязан уважать его, как и меня, потому что у тебя все ещё есть крыша над головой и еда в холодильнике. Обработать губу надо? Йошинори помотал головой, и женщина покинула комнату. Ярость понемногу ушаталась, а вскоре парень вспомнил, что обещал позвонить Асахи. Однако настроение для этого было слишком паршивым, и Канемото решил повременить, чтобы не испортить его Хамаде. Вместо этого несколькими часами позже четверо парней договорились поболтаться по городу после тренировки Асахи и Джихуна.