Сборник незадач

Первый день новой четверти всегда ощущается, будто ты как минимум уже неделю учишься. Школьникам объявляют о контрольных, пару из которых будут либо на этой, либо на следующей неделе. Невзирая на то что Асахи и так терпение давно потерял, что сосредотачиваться на уроках больше не может и что с трудом верит в то, что дотянет и следующий, последний, год, этот день все же не стал уж слишком ужасным. Когда седьмой урок закончился, Хамада уже без камня на душе спускался по ступеням школы. Вспоминать перебранку Пака и Канемото в первой половине дня без улыбки он не мог, потому как рад был, что все закончилось на нотах мажорных. В этот день он узнал о них больше, чем за все время учебы с парнями в одной школе. Асахи хотел бы помочь каждому лично, но родителей не перевоспитать. Итак, дойдя до конца лестницы, он поднял голову и встретился носом к носу с Йошинори. Одиннадцатиклассник не улыбался так ярко, как обычно, хотя пытался это исправить изо всех сил. Но все же по глазам видно намного больше. Они вышли за ворота школы и пошли по малолюдной улице. Было много недосказанностей, о которых хотел заговорить Асахи, но его останавливало только то, что они с Йошинори недостаточно близки, чтобы обсуждать это. Наверное. По крайней мере, немного кому нравится, когда кто-то едва знакомый вмешивается в чужие дела. Однако Хамада, снова подначиваемый мыслью, что теряет шанс, рискнул. — Почему правду о синяке не сказал? — спросил он. — А зачем? Какая разница, если ни хрена все равно не изменилось и не изменится? — некое ожесточение проскользнуло в голосе и взгляде, но быстро сменилось мягкостью. — Но с другой стороны… Да, надо было сразу сказать. Просто я подумал, разве тебе бы хотелось это слышать? — Ты говоришь только то, что хотят услышать другие? — фыркнул Асахи. — Понятное дело нет, но кому вообще будет интересно слушать про такого отца, как у меня? Замолчав, они продолжили идти в тени, вдоль раскидистых деревьев, по довольно широкому тротуару, но, впрочем, все равно близко друг к другу. Йошинори чувствовал себя виновато по двум причинам: во-первых, по той, что скрыл правду от человека, который точно такого не заслуживает и которому врать не хочется от слова совсем, а во-вторых, по той, что из-за него, как он думал, беседа и не клеилась. Он обдумывал варианты того, о чем бы мог завести разговор, поскольку молчать и идти в звенящей тишине уже было невыносимо, но тут за него это сделал Хамада. — Так неловко было, когда вы говорили о своих проблемах, а я даже не знал, что сказать. Как будто случайно к вам попал и просто послушать остался. — И хорошо, что тебе сказать было нечего! — возразил Канемото. — Как говорится, берегись бед, пока их нет, а пришли — не отвертишься. — Он немного помолчал, прежде чем сказать: — Ты же не чужой нам, а друг. Но я понимаю, что на первых порах с нами может быть неловко. Вообще, такое, как сегодня, очень редко происходит, когда уже не можешь держать все в себе и срываешься. Но зато в такие моменты можно хорошенько выговориться, так что пользуйся при случае, — весело хмыкнул парень. В знак того, что услышал его, Асахи кивнул и улыбнулся кончиками губ. А Йошинори в который раз убедился, что Хамада никогда не бывает равнодушен к чужим несчастьям. Возможно, он и не способен помочь поменять что-то, но он хотя бы не закрывает на это глаза и не забывает об этом, как о чем-то, на что ему абсолютно плевать. — Раз уж сегодня день откровений… — вздохнул Йошинори. — Я хотел позвать тебя гулять на каникулах, даже не один раз, но из-за подработки сил к концу дня больше не было и дома я уже часов так в восемь спал. Он почесал затылок и глянул на Асахи. — Не страшно, — ответил тот и одарил парня улыбкой, как только натолкнулись друг на друга их взгляды. Хихикнув, Канемото улыбнулся в ответ. Настроение ему поднять удалось. Общение друг с другом действует как успокоительное, как пластырь на ранку, как мед на черствый ломтик батона, и даже различного рода недомолвки не могут стереть этот эффект. В том или ином случае нерешенных вопросов, кажись, не осталось. Совсем скоро они пришли на Советскую, ведь это Йошинори хотел каждый раз проводить Асахи, а не чтобы Асахи проводил его. Высоко уместившееся на синем покрывале неба солнце светило прямо на лицо Канемото, слепя и заставляя щуриться. — У тебя веснушки? — вдруг заметил Асахи, внимательно разглядывая свое «открытие» благодаря тому, что парни стояли в двух шагах друг от друга. — Я их раньше не видел. — Да они так, еле-еле проявляются, — отмахнулся тот и рефлекторно прикрыл щеки за ладонями и воротом крутки, но не скрыл улыбки. — Но красивые, — вполголоса вымолвил парень с потаенным желанием убрать руки Йошинори, чтобы ещё раз увидеть веснушки, что едва заметно украшали его кожу. — Они мне нравятся. Канемото поначалу не нашелся что ответить, но, поймав себя на том, что начинает чуть ли не пялиться на Асахи, одумался и произнес: — Надо наверстать упущенное время за каникулы. У меня есть идейка одна… Но нужно, чтобы и Джихун с Джункю согласились. А ещё лучше будет, если потеплеет и все позеленеет, а это, считай, аж в мае. Ну да ладно, идея того стоит! — в конце концов посмеялся парень. — Буду ждать, — кивнул Хамада. Почему кажется, что объятий недостаточно? На деле парни стоят, прижавшись друг к другу, около десяти секунд, и отодвинуться наконец их заставляет некто, вышедший в этот момент из подъезда. Десять секунд — это много. Столько ведь не обнимаются обычные друзья, правда же? И Йошинори, прощаясь с Асахи, едва может справиться с не пойми откуда взявшимся чувством упущения чего-то, словно бы искал что-то очень долго, а оно все это время под носом прямо было. Однако ночью, когда он одной рукой вертит балисонг, который ловит лунные блики и сверкает, и смотрит на него, Канемото осеняет. *** Апрель выдался умеренно-теплым. Пасху провели у родственников или в кругу своих семей. Наступила Радоница — день, значение которого часто трактуют неправильно. Он создан не для того, чтобы убиваться с горя из-за когда-то погибших людей. И все это помнят до тех пор, пока не заходят за ворота кладбища, где устремлены к небу тысячи крестов. Люди обходят каждую могилу, ища ту, что нужна им, и, когда находят, ощущают всю безысходность реальности, всю тоску по усопшему или усопшим. Солнце в зените, небо чистое. С колокольни белой церкви раздается мерный угнетающий звон. Шепоты людей сливаются со слабым ветерком, из-за которого челка парня падает на набухшие слезами глаза. — Пойдем, Йошинори, — сказала мать, закончив поправлять пластиковые цветы на могиле, и вместе с супругом они направились к своей «ауди». Но Йошинори остался. Зашел за калитку и воткнул в землю небольшой букетик, потом взглянул на плиту, где даже нет фотографии умершего — таким он был маленьким, когда его настигла смерть. — Сейчас тебе было бы целых семь лет, представляешь? — с разбитой улыбкой в никуда промолвил Канемото. — Надеюсь, ты все-таки где-то есть. Ещё минута — и Йошинори бы разрыдался. Мальчика с такой же лучезарной улыбкой, светло-рыжими волосами, большими глазками и такой же фамилией невозможно было забыть. Утрата его принесла много страданий. Йошинори помнил, как они вместе гуляли в деревне по полям, находили всякий диковинный хлам и купались в теплых солнечных лучах. На втором этаже дачи у них должна была быть одна комната на двоих, и теперь, каждый раз глядя на пустующий угол этой комнаты, Канемото силой воли сдерживает слезы. Постройку дачи позже пришлось остановить. Младшенький с нетерпением ждал, пока Йошинори закончит помогать отцу, чтобы поиграть с ним в мяч на просторном дворе возле дома, а вечером, когда совсем темнело, Йошинори всегда читал ему книгу про супергероев. Благодаря его заботе и поддержке мальчик держался молодцом до последнего. До последнего взгляда на лица родных и до своего последнего тихого вздоха. *** До конца четверти оставался всего месяц, потому что вскоре наступил долгожданный май. Весна в этом году перетекала в лето совсем быстро, поэтому деревья уже вспыхнули изумрудной листвой и поэтому та самая идея Йошинори скоро должна была воплотиться в жизнь. Месяц был полон прогулок после школы, иногда вместе с Джункю и Джихуном. Парни покупали энергетики, садились либо в парке, либо где-то на ступеньки, и поток разговоров все лился и лился. Понемногу Асахи пытался разговорить каждого для того, чтобы они перестали держать что-то их тревожащее только в себе, как закатки в подвале или погребе, и чтобы привыкли делиться этим друг с другом, зная, что могут рассчитывать на поддержку. И это в самом деле дало свои плоды. Они тем самым помогали друг другу и становились только ближе, будучи уверенными, что непонимания в глазах ни у кого точно не заметят. Это маленькая, но победа Асахи. А что касается исключительно Канемото и Хамады, то тут ещё проще: звонки друг другу, будь то хоть в двенадцать ночи, хоть в шесть утра, стали нередкостью, а прогулки на запланированный час растягивались на целых три, допоздна. Они не успевали обсуждать все. Шагая с Асахи под фонарями и рассказывая очередную историю, Йошинори бурно жестикулировал и в целом говорил громче и быстрее обычного, так что язык под конец его разглагольствований уже заплетался, а нить повествования ускользала. Хамада не мог не смеяться с получавшихся исковерканных слов и в придачу с этой привычки Канемото глотать окончания, как если бы его всё куда-то торопили. Видел ли Йошинори когда-нибудь, чтобы его слушали так внимательно, задавали уточняющие вопросы, показывая весь свой интерес к беседе, даже не перебивали и всегда реагировали на какие-то неожиданные детали истории? Замечал ли когда-нибудь, как искрятся большие глаза Асахи, каким мягким и тихим голосом он отвечает, прямо как флейта среди ветра, но отнюдь не высоким: из-за спокойного тона его голос всегда низок и будто бы сонный? Конечно, Джихун и Джункю тоже слушают — не игнорировать же им друга, — однако интерес Асахи совершенно другой. Впервые Йошинори позвонил абсолютно спонтанно. Произошло это, когда из-за ссоры не только с отцом, но и с матерью он чувствовал себя раздавленным и втоптанным в грязь, крепко сжимал в руках ножик и пытался собрать волю в кулак, чтобы снова себя не ранить. Тогда в мыслях всплыл Асахи. Всплыло и то, как он всегда спрашивает, все ли в порядке, если ему кажется, что что-то не так, как сопереживает, пусть и молча, как старается не выглядеть навязчивым и бросает попытки узнать, в чем дело, когда видит, что вот-вот — и он переборщит. Канемото не может вплести сюда поговорку «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали», потому что Хамада интересуется слишком осторожно, чтобы своими допросами не вызвать у кого-то дискомфорт. И в ту лунную ночь, когда Йошинори не знал, чем себя занять, кроме как пустить лезвие по верхней стороне запястий, он подумал, что ничего не потеряет, если позвонит, тем более что в такой час Асахи даже не ответит. Однако он ответил. Было около часа ночи, но он ответил. Звонок не разбудил его, потому как в то время парень склонился к письменному столу и под лампой выводил слова на бумаге. Линованный блокнот, шорох карандаша, звук, который создает лампочка от напряжения, обезумевшие птицы и лай собак за окном, что ночью спать тоже не хотели, похрапывание отца в соседней комнате, скрип досок из квартиры сверху — старик оттуда, похоже, никогда не ложится и все ходит да ходит из коридора в спальню, из кухни в ванную. Подняв трубку, Асахи отложил блокнот в ящик стола, выключил лампу и откинулся на спинку стула. По голосу слышал, что Канемото опять не в духе, но причину тот так и не сообщил и просто сказал, что хотел поболтать. Прошел час, и только тогда они пожелали друг другу доброй ночи и с улыбками на лицах заснули. В самом начале мая температура уже достигала двадцати градусов выше нуля. В школе Хамаду не напрягали, ведь намного больше забот было с девятым и одиннадцатым классом, у кого над головой черными тучами висели экзамены, а у некоторых и поступление. Про десятый же класс без зазрения совести позабыли, и Асахи мог целыми уроками спокойно лежать на парте и знать, что замечания ни от кого не получит: учителям уже не было дела до какой-то там дисциплины, и они смирились, что ученики даже бровью не поведут на любые их замечания. Так что парень благополучно и думать забыл про школу, зато уделил больше внимания тренировкам. С приходом настоящего тепла, а не переменчивого, как в прошлых месяцах, у команды увеличилась работоспособность, что отлично влияло на продуктивность тренировок. После них Асахи чувствовал себя, конечно, выжато, но ему это нравилось, ведь так он знал, что старался не зря. И после одной из тренировок, в будний день, на еле плетущихся ногах парень возвращался домой ничего не подозревавшим и с ветром в голове. Чтобы сократить путь, он шел дворами и в конце концов встретил их обитателей. — Сигаретки не найдется? — Асахи даже не понял, что обращались к нему. Очевидно, голос незнакомый, но у всех гопников они как будто бы одинаковые. — Че, глухой, что ли? Спрашиваю, сигарета есть? — Да нету, нету, — поспешно ответил Хамада и прошел мимо. Но несколько черных силуэтов все же последовали за ним. — Прям-таки уж ни одной-однехонькой? — с сарказмом спросил тот же голос. Асахи молча помотал головой и уже готов был сорваться с места. — Э, пацаны, ну-ка, пошарьте по карманам, — он кивнул в сторону школьника. И его дружки за долю секунды нагнали уставшего Хамаду, за долю секунды нанесли удар, вынуждая Асахи упасть на колени, заломили руки и стали обыскивать. Двое держали, чтобы не рыпался, третий осматривал карманы, а четвертый стоял где-то за спиной. «Черт бы побрал тренировки в восемь вечера», — лениво подумал Хамада, потому что если бы заканчивались они пораньше, то не шел бы он впотьмах домой, не наткнулся на таких личностей и не стал бы избитым шайкой гопников. — Негусто, — сказал тот, что обшаривал, — пару рубасов, и все. В сумке… одежда. — Не порадовал, — со смешком, не предвещающим ничего хорошего, цокнул Четвертый, — ай-яй-яй… Что ж с тобой делать-то? Асахи молчал, пытаясь найти выход. Но язык не был у него подвешен так же, как у Йошинори в таких ситуациях. И поэтому Хамада проигнорировал несколько вопросов, ему заданных, но за отсутствие ответов получал то по лицу крепким кулаком, то руки ему выворачивали, как макароны, то опять целились в живот, словно выбивали синтепон из плюшевой игрушки. Он бы давно свалился на землю, но его продолжали держать под руки, хотя у Асахи вырываться-то сил и не было. Он пропускал мимо ушей едкие, противные комменатрии и не шел на провокации, но и не просил отпустить его, чтобы не злить. Поколотили его несильно, будто бы поужинали, не будучи голодными, и тут же ретировались с места происшествия, бросив школьника на середине парковки. Больше досталось лицу: оно как онемело, да и из носа, кажется, текла кровь. Асахи перво-наперво зашел в контакты, пролистал до конца и нашел номер Йошинори. Он не подумал о том, что разумней было бы позвонить родителям, ведь уже не чувствовал, что может добраться домой самостоятельно. Однако ему хотелось видеть только Йошинори. Без красок Хамада поведал, что случилось, и спросил, не мог бы Канемото придти. Йошинори обеспокоился в тот момент, когда Асахи попросил взять хотя бы перекись с ваткой, но старший взял целую аптечку, которой и самому нередко пользоваться приходилось. Асахи кое-как разглядел название улицы, и Йошинори уверил, что будет с минуты на минуту. Хамада приполз к скамейке, взобрался и, чувствуя легкое головокружение, закрыл глаза. Открыл только тогда, когда его тормошили за плечо. — Ходить совсем не можешь? — спросил Канемото. — Почти. Просто устал очень. — Давай в подъезд зайдем, там свет, лучше видно. Асахи вполне мог как-нибудь уж доковылять до первого этажа, но Йошинори предпочел взять его на руки и дотащить самому. Они сели под мутным окном на грязный пол, где стояла банка из-под кофе с бычками, Асахи оперся о мусоропровод и запрокинул голову, глубоко дыша. — Вот же уебаны, — со злостью вдруг сказал Канемото, смачивая марлевую тряпочку водой. — Сколько можно доебываться до обычных людей. — Ничего же страшного не случилось… — как-то совсем вяло проговорил Асахи. — Да ты что? Еле живой сидишь. — Йошинори начал смывать кровь с лица парня. — Попал, что называется, не в то место и не в то время. Асахи тихонько посмеялся, корчась от боли во всем теле. — Не шевелись, — строго, но попросили его и продолжили сосредоточенно промывать раны. Из-под полуприкрытых ресниц Хамада смотрел на Канемото и лишь только местами шипел да сводил брови от не самых приятных ощущений. Между ними сантиметров и не мало, и не много, так что Асахи в открытую наблюдал за Йошинори, переводя взгляд с глаз на покрасневшие уши, со щек на сжатые губы. Ничего уже не волновало, словно его чем-то накачали. Скоро Йошинори закончил и отложил запачканные салфетки и ватки в импровизированную мусорницу. — Руки-ноги целы? — спросил он. — Не уверен. — В спину и живот били? Кивок. — Можно я посмотрю? — Асахи вновь кивнул. — Приподними футболку. Пресс Асахи был напряжен, поскольку парень, видимо, сидел в не очень удобной позе. Канемото удивился, пусть и не сомневался, что тело у Хамады достаточно спортивное. Йошинори стал осматривать ребра, позвоночник и тазовые кости, а с органами, он определил, все с виду было нормально. — Повезло, — облегченно вздохнул парень. — Твоя первая драка, поздравляю. — Я не отбивался. Это не драка. — Болит что-нибудь? — Все, — сразу же ответил Асахи. — Если что — утром в поликлинику иди, — Йошинори улыбнулся: — Я проведу тебя домой. Асахи чуть не заснул. Канемото аккуратно подхватил его, помог спуститься по лестнице. Практически не разговаривая, они дошли до дома младшего. Тому казалось, что он на грани обморока, но мысль о мягкой кровати ещё держала парня на плаву. Йошинори, из мер предосторожности, не обнял его и не стал задерживать. Асахи только махнул ему и зашел внутрь.