Сборник незадач

Пока Асахи жарил яичницу, вспоминал вчерашний вечер, ведь по сознанию он растекся большими такими пятнами, перекрывающими все остальные мысли. Вчера у костра его согревал не столько сам Йошинори, сколько мысль о том, что нечто подобное, как пикник на ночном берегу, вообще произошло. Но всегда найдется какое-то «но», правда ведь? И нанесло визит оно к Хамаде следующим же утром. Редкие недообъятия, полуночные звонки, осторожно подбираемые слова при встрече — это, конечно, хорошо, но ведь Йошинори уже кто-то нравится. Он сам сказал об этом. Выходит, ничего особенного между ними нет и Канемото просто дружелюбно себя ведет, как всегда и как со всеми. Да, Асахи не видел, чтобы Йошинори так же обнимал своих друзей — как будто не желая отпускать, не видел, чтобы провожал домой их каждый вечер, не видел, чтобы так же, с некой опаской, выбирал слова и интонацию, а еще вряд ли парень тоже звонит им среди ночи. Но проходит целая неделя, то есть четверть мая, а ничего не меняется. Йошинори все такой же добрый, беззаботный, ни о чем сильно не печется и живет настоящим. Математикой с Асахи он больше не занимается, потому что оценки младшему удалось-таки немного поднять и потому что самому нужно к экзаменам готовиться. Шаг за шагом все возвращалось к истокам, к первоначальному виду их общения, ведь и гулять, и звонить друг другу они стали реже. Хамада уже ногти грызть начинал, размышляя, как все это исправить, но в конце концов пустил все на самотек, не взял все в свои руки, опустил их, больше не стараясь — да он и не старался, поскольку изначально знал, что ничего не получится. Нет гарантии, что Йошинори такой же ориентации. На самом деле, это вообще маловероятно. В школе пусть и учится человек шестьсот, что в сравнении с остальными двумя школами города даже многовато, но на все эти шесть сотен нетрадиционной ориентации найдется всего пару человек. А кто знает, входит ли в это число и Канемото? Хотя в последнее время Асахи стал задумываться, почему бы и вправду не спросить об этом, но так и не решался. Вечером пятницы парни собрались вчетвером на школьном стадионе. Благо туда можно пробираться когда вздумается, а огромная дыра в заборе-сеточке охотно в этом поможет. Йошинори прихватил с собой баскетбольный мяч. Площадка никак не расчерчена, потому что ее как таковой и нет, только трава да ветхие баскетбольные кольца, кренившиеся в сторону. Майское солнце скатывалось за горизонт, последние свои лучи преподнося остывающей земле. В воздухе уже был сочный запах травы, прямо как летом. — Мы с Асахи в одной команде, вы в другой, — уже распределил Пак. — Ничего подобного! Так нечестно, баскетболисты хреновы, — запротестовал Йошинори. — Я забираю Асахи, — безапелляционым тоном произнес он и приобнял Хамаду за плечи, перемещая на свою сторону. — Так нечестно… — перекривлял Джихун и схлопотал подзатыльник, потому что Канемото все услышал. Не особо соблюдая правила, дразня друг друга, ссорясь из-за того, какой идет счет, ибо все забывали вести его в уме, они закончили играть через два часа. По стадиону разносились их крики, пустой звук мяча о землю, шарканье кроссовок и тяжелое дыхание, но, вымотавшись, парни наконец-таки осели. Безоблачное пыльно-голубое небо над головами становилось звездным, и колыхался яркий месяц. Парни выпили воды, посидели минут пять, прежде чем Джихун, снова набравшись сил, предложил уже уходить. Джункю согласился, но остальные двое взбунтовали против, сказав, что некуда так спешить. — Ладно, мы потиху пошли. Догоняйте, — бросил Джихун, и парни стали спускаться по склону, оставляя тех наедине. Проводив их взглядом, покуда не скроются за невысокой живой плешивой изгородью, Асахи вздохнул полной грудью и посмотрел вверх. Темневшее небо — сзади, скоро оно укроет и спрячет солнце до зари. Столько звезд Хамада не видел давно. — Смотри, — произнес он, делая жест головой. Йошинори, что сидел на траве, облокатившись о скамейку, взглянул и тоже подивился той красоте, но сразу же перевел взгляд на самого Асахи. Он его интересовал гораздо больше. С восхищенными глазами, полуоткрытым ртом и капелькой пота на лбу, с тонкой, но жилистой шеей, натренированными руками и ногами, тонкими пальцами с мазолями от гитарных струн — Канемото восторгался этим контрастом, а не тем, что был высоко над головой. Похлопав ладонями по щекам, Йошинори коротко, тихо выдохнул. «А что я теряю?» — подумал он в тот момент. Понадобилась всего секунда, чтобы решить окончательно и бесповоротно. Йошинори поцеловал Асахи. Уверенный, но мимолетный поцелуй отпечатался на открытых губах парня, сделав их, высохших, опять влажными. В тот короткий миг челка Канемото пощекотала воспылавшие щеки Хамады, носы соприкоснулись. Руки Йошинори — по обе стороны от Асахи, никуда отхода не давали. Но старший быстро отстранился, возвращаясь на свое место, сглотнул. — Идем, догоним их, — прочистив горло, сказал Йошинори. Все еще оцепеневший Хамада как в бреду встал и последовал за ним. Почти уже скрылось солнце, температура воздуха начала стремительно падать, и в ладони Асахи холодно было, а вот лицо и губы, наоборот, горели. Он вообще ничего не понял. Школьный газон усеян сотнями маргариток, на ветру развевались ветви березы. Шумные моторы машин не давали насладиться весенней тишиной, а мотоциклисты лишь подливали масла в огонь, начиная «патрулировать» улицы города. Ворота школы еще не закрыли, сторожа нигде не видно, как и Джихуна с Джункю — их и след простыл. Не остается больше ничего, кроме как махнуть рукой и пойти домой. Парни шли молча, Канемото мячом сотрясал землю. Украдкой посмотрел на Асахи — тот грел руки дыханием и растирал их. Он замерзал, поскольку шел в одной лишь футболке и спортивных штанах, а у Йошинори была кофта. Йошинори тут же начал расстегивать молнию, чтобы снять ее, но замешкался, вспомнив о порезах, ради которых эту кофту и брал, чтобы скрыть от глаз друзей. Однако желание позаботиться о Хамаде было сильнее. — Надень, — протянул он одежду. — Да нет, спасибо, не надо, — захлопав ресницами, отказался Асахи. — Я же вижу, что тебе холодно, — не сдавался Йошинори. — Бери. «А самому-то что, жарко?» — проворчал у себя в мыслях Асахи, но кофту натянул и поблагодарил одиннадцатиклассника. Они ускорили шаг и скоро дошли до микро-района Хамады. Нырнули во дворы. Асахи шагал по тротуару, глядя под ноги, а Йошинори — по дороге. Лишних глаз и ушей не наблюдалось, поэтому Асахи, отметая надоедливое смущение, вполголоса проговорил: — Это был мой первый поцелуй. Канемото словил мяч, зажал его между рукой и боком и уставился на парня. Потом отвел взгляд, глупо улыбнулся и хмыкнул. К счастью, на скамейках у подъезда никто не сидел и можно было спокойно поговорить. Дорога, сопровождаемая молчанием, дала время кое-что обдумать, и Асахи привел в порядок свои мысли, осознав то, что недавно произошло. Йошинори же и не нуждался в осмыслении происходящего. Раньше его, может, и вводила в недоумение откуда-то взявшаяся влюбленность в десятиклассника, но он почти сразу это и принял. — Йошинори, — имя вылетело мягко, как умел произносить его только Асахи, — а давно ты знаешь, что нравишься мне? — Ой, так это все-таки взаимно? — искренне удивился тот. — Ф-фух, господи, я уже думал прощения просить! Ты молчал всю дорогу, и мне так стыдно стало… — Я не ожидал… Ты говорил, что кто-то тебе нравится, но я никак не думал, что это буду… — мысль Асахи не закончил. — Стоп, я же надеюсь, ты не шутишь? — Шучу? — насмешливо выгнул бровь Йошинори. — И часто ты видишь, как парни по приколу целуют друг друга? А ведь и правда. Видя незадачливость в глазах парня, Канемото приблизился и обнял его за талию, кладя подбородок на плечо. Мяч откатился под лавочку. Ниже по росту и меньше по комплекции, отчего временами сомневаешься, точно ли Асахи в десятом классе, Хамада стоял как за каменной стеной. — Когда я говорил, что кто-то начинает мне нравится, я имел ввиду тебя. Йошинори говорил с улыбкой, но абсолютно серьезно. — Давно? — только и спросил Асахи. — Не знаю точно, — сказал тот, немного отстранившись, но продолжая держать руки на чужой талии. — Наверное, с тех пор как мы тебя к себе приняли. После того как Хамада слегка кивнул, Йошинори выпрямился, отошел на шаг назад, достал из-под скамейки мяч, поместил его, как прежде, под мышку и неизменно бодрым тоном спросил: — Ну так что? Встречаться будем или вы, сударь, по девушкам? — Ты правда не шутишь?.. Чмокнув растерянного Асахи в губы, Канемото с хитрой улыбкой пожал плечами: — Правда. — Хамада словно язык проглотил и тупо смотрел на него, зачарованный. Йошинори цокнул: — Что мне сделать, чтобы ты поверил? Асахи на самом деле поверить сложно было. Такое случилось с ним впервые, и верить в искренность чужих чувств было внове. Поскольку сам он неохотно, или неумело, выражал свои, то и чьи-то еще не сразу принимал. — Показать завтра, что этот день не был сном, — спустя некоторое время ответил он, затем снял кофту и молча вернул Канемото. Йошинори с понимаем кивнул, улыбнулся и на прощание помахал свободной рукой. *** — Еще раз, почему мы их не подождали? — Недалекий ты, Джихун, ох какой недалекий… *** Джункю давно перестал следовать и придерживаться каких бы то ни было стандартов. Отец всегда ему твердит, что каждый волен делать так, как хочет, и то, что хочет. Вообще, его воспитанием почти не занимались: отец много вкалывал и вкалывает по сей день, чтобы заработать на жизнь получше, и места для любви и сына в его жизни крайне мало. Поэтому Джункю не научили делить людей на плохих и хороших, не дали понятия, что правильно, а что нет. Но самое главное — голову ему не забили древними принципами, актуальность которые утратили еще в прошлом веке. Джункю не верит в приметы и суеверия, Бога и во все, что с этим связано. Рядом с ним Джихун чувствует себя надежно. — Слушай, — начал Пак, когда шел провожать друга, — если мои родаки все же разведутся, как думаешь, с кем мне остаться? — А кто из них в доме жить продолжит? — Мама, — неуверенно ответил тот. — Тогда с ней оставайся, — пожал плечами Джункю. — Будь с тем, с кем выгодней. Порой Джункю слишком резок. В нем меньше сочувствия, чем в том же Харуто, с которым они не в ладах из-за простой компьютерной игры, хотя Харуто столько раз и так много ему пакостил и оскорблял, что без труда усомнишься в его-то человечности. Но тем Ким Джихуну и нравится — своей холодной головой он не раз спасал в сложных ситуациях. А все же Джихуну требуется прописать пару раз для профилактики, чтобы дошло. Его нерешительность на пустом месте сбивает с толку окружающих, даже если касается дело какого-то пустяка. Лишний раз Пак рисковать не будет, но вместо этого станет прокрастинировать, пока в конце концов не перекинет ответственность на кого-то другого и не предоставит возможность решать уже ему. Да и сам он по натуре мягкий, вероятно от нехватки внимания и заботы со стороны родителей, у которых в приоритете работа. И вот это вот Кимово «с тем, с кем выгодней» напомнило ему о том, что любой из них ответил бы точно так же. Но, вспоминая, как Джункю и Йошинори постоянно возмущаются его эгоизму, с присутствием которого Джихун вообще-то категорически не согласен, Пак говорил себе, что таким, как родители, становиться не хочет. — Мне, к примеру, выбора никто не дал, но я бы все равно с батей остался, — произнес Джункю. — Понимаешь, просто… — вымученный вздох, — если я останусь с мамой, то она продолжит папе мозги выносить. Вытрясет невъебенную сумму алиментов, а как он их выплачивать потом будет? Я ее знаю, она жадная и наглая, как старухи в очередях. А если с папой, то психовать начнет и во всем его обвинять. — Ну и похуй, пусть сами разбираются. Ничего придумать лучше не могли, как тебя в дерьмо  все это втягивать, а ты абсолютно ни при чем. Спокуха, все разрулится, не пропадешь. Тем более у тебя есть целых три таких же полудурка под боком, — ободряюще улыбнулся Ким. Они дошли до пустующей остановки и захотели чуть-чуть посидеть там. Натягивая капюшон пониже, Джункю будто каждый раз хочет отгородиться от всего внешнего мира. С виду это выглядит так, как если бы он ненавидел всех и вся. Помимо раздражения и безразличности на лице его редко что-то написано, однако в те единичные случаи, когда удается заметить его улыбку… Шутит Ким всегда со всей серьезностью и над своими шутками не смеется, однако Джихун подчас все-таки выуживает его улыбку своим задорным смехом. И вот Джункю однажды понял, почему в девятом классе, когда он перешел в школу Йошинори и Джихуна, Пак каким-то образом ухватил себе местечко в сердце Кима. Глядя на старшего, Джункю спрашивал себя, почему, ну почему суждено ему было влюбиться в натурала. На удивление, многочисленные отношения Джихуна, просьбы дать совет о свиданиях, узнать что-то про интересующего человека и нескончаемые разговоры о девушках, которых он повстречал там-то сям-то, нисколько не смущают и не ранят Джункю. Нет, все не так драматично. Ким понимает, что каждый человек свободен и все такое, да и Джихун уж точно не догадывается о чувствах друга, но просто… просто… Просто именно Джихун светит для него ярче солнца. — Спасибо, Джункю, — сдавленно проговорил Пак, обняв Кима и уткнувшись лбом в его плечо. Даже зная, насколько Джункю нетактилен, зная, что другие бы получили за такое лещей и пару ласковых, что уши бы завяли, Джихун продолжает так делать, ведь Джункю никогда его не оттолкнет. — Вот тебе раз. Ну чего нос повесил?.. — смято спросил Ким. — Да потому что я вернусь сейчас домой и что, по-твоему, увижу? То, как они ссорятся. Быть коллегами и одновременно мужем с женой это пиздецки тупо. Вот к чему такое приводит. Джункю хотел сказать «Да забей ты», как говорил практически всегда, но вовремя остановился. Неужели можно так просто забить на развод родителей? Даже если предположить, что это несильно отразится на твой жизни, все равно появится мысль о том, что ничего уже не будет как раньше, и станет отчаянно биться в кору подсознания. — Джункю, — глухо позвал Пак, а затем отстранился и спросил: — А ты хотел бы вернуть ее? Свою маму? — Ну… мне и с папой хорошо живется. Мы друг друга понимаем, потому что, говорят, очень похожи. А если бы она вернулась, было бы кому за мной присматривать и контролировать, а я это ненавижу. — А ты помнишь ее? — Как сказать… — протянул Ким и скрестил руки на груди. — Самые яркие воспоминания — это где она орала на папу, потому что не признавала его работу. Мол, кому нужны эти технологии, когда страна еще с колен не поднялась. Ну, знаешь, в две тысячи пятом каждый бы счел человека странным, если бы услышал, что он программист. Тогда папа только-только начинал и зарабатывал мало, а она из-за этого очень злилась. Ей по душе больше была какая-то хозяйственная работа. Но в итоге… Джункю многозначительно замолчал, а потом прибавил: — Да мало что я помню. Папа говорит, что она меня очень любила, но с каждым днем все больше понимала, что я пошел все-таки в него. Даже привычки, говорит, одинаковые. И всё, однажды он пришел домой и прямо мне сказал, что она погибла вместе с бабушкой. Они тогда возвращались с отдыха из Грузии, а мы с папой не поехали, потому что ему работать надо было, а я без него никуда не хотел. Ну и… в пятилетнем возрасте я быстро оправился от их смерти. Дослушав, Джихун снова обнял парня, на этот раз уже крепче, и Джункю даже обнял в ответ. Оба сидели, как выброшенные на улицу нерадивые котята с дефектами, и будто искали друг в друге утешения. Но Ким спохватился, когда вспомнил про время, и сказал: — Шуруй давай домой. Ты ж на такси, я надеюсь, а не пешком? — А ты ждешь не дождешься, чтобы сплавить меня куда-нибудь поскорее, да? — в шутку обиделся Джихун. — Нет. — Взгляд вполне серьезен. — Просто если тебя где-то загрызут собаки, будет грустно. Пак пнул друга в бок, громко возмущаясь и негодуя, на что Джункю закатил глаза, помахал рукой и улизнул от парня с деланным равнодушием. Пак с широченной улыбкой набирал номер такси, садился в автомобиль, ехал домой и в хорошем настроении ложился спать.