Сборник незадач

Нервотрепок с родителями у Джихуна достаточно. Первые года, покуда развивался их совместный бизнес по кожаным изделиям, все шло хорошо, но вскоре неоткуда оказалось взять поставщиков и проблемы одна за другой стали накладываться на бизнес. Семья никогда не была дружной, и Джихун никогда не испытывал настоящего счастья в кругу семьи. Родители для него — просто источник денег, как бы грубо это ни звучало, но парень, конечно, границы не переходил и не наглел. Люди, которые дружат с Джихуном, все до одного думают, что Паку в жизни крупно повезло, раз он может себе многое позволить. Деньги были, но пользовался он ими в меру и в «золоте» по улицам не щеголял. Особое внимание учебе парень тоже не придавал, ведь даже если бы он плохо сдал экзамены, родители учебу в университете все равно оплатили бы. Но теперь все по-другому, все изменилось, резко и неожиданно. Дело не выгорело, бизнес потерпел крах, счета не оплачены, взят в банке долг, и, как в той сказке, семья осталась у разбитого корыта. Джихуну это все давит на плечи не меньше, чем родителям, поскольку ему взбрело в голову, что без их поддержки — не моральной, но денежной — он ничего в жизни не добьется. Он не замечал, что на самом деле они играют не такую уж и важную роль конкретно в его, своего сына, жизни. Во вторник Пак вернулся домой тоже под вечер. В городе просто гулял, не выдержав сидеть дома, где в основном царит неприязнь. Решил никого с собой не звать и разложить мысли по полочкам. Он думал обо всем, что его может ждать, если события повернутся к худшему. По сути накручивал себя. Дошло до того, что он представлял свою жизнь такой, где униженным будет воровать, одежду и прочее искать на свалках, а единственными друзьями станут алкоголики и наркоманы. Когда Джихун пришел домой, не удивился, что вновь слышал отборную брань, взаимные оскорбления и агрессивные выкрики. Жена упорно что-то доказывала мужу, а тот ни под каким предлогом не соглашался, ибо все аргументы испарялись в воздухе. Парень поднялся на второй этаж в свою спальню, запер дверь и прислонился к ней спиной, глубоко вдохнув, задержав дыхание и только через несколько секунд выдохнув. Его самого уже чересчур нервировала раскаленная донельзя обстановка в доме. К такому он привыкнуть не может, потому что каждый раз, приходя домой, надеется на лучшее в противовес собственным мыслям. Но он был так угнетен всем происходящим, так вымотан каким-то давлением со стороны, что перестал на одно мгновение чувствовать дом домом, а семью — семьей. Он любит, насколько можно любить таких родителей, и мать, и отца, но эти двое все больше становились похожими на людей, заключивших брак по расчету. А Джихун себя ощущал отпрыском, который вообще никому не сдался. То, какая яростно-разгоряченная шла внизу беседа, насколько раскаленным был наверняка там воздух, и то, в какой степени те двое, уже которых, казалось, перестает связывать хоть что-то, плевали друг в друга ядом, выводило Пака из себя так, что хотелось рвать волосы, сносить все, что видит, и ломать все, что видит, лишь бы заглушить свой безотчетный, клокочущий внутри гнев. Джихун не знал, на что именно злился. Зачастую он не может разобраться в том, что и почему чувствует. Казалось, все сразу, а почему — потому что чувствительный. И парень, чьей поддержкой являются только трое друзей, парень, который всегда выглядит самоуверенным, парень, у которого, как все считают, нет ни одной заботы, просто-напросто ломается. Он никакой не сильный и храбрый, не самовлюбленный и тщеславный, каким его видят. Он такой же — то есть со своими страхами и переживаниями. Деньги действительно могли бы решить большинство его проблем, ведь если бы они были, то такого разлада в семье бы не произошло. От безнадежности Джихун сел на пол, запустил руки в волосы и сжал их. А потом — потом его голову посетила такая мысль, от которой парень оживился и сразу воспрянул духом. Он взял рюкзак с формой на тренировки, сложил туда еще кое-что из одежды, побросал самое необходимое, взял, да и выбежал из дома. Никто его не заметил. — Бля-ять, ну ты бы еще позже позвонил, недоношенный! — послышалось в трубке после гудков. Пак хихикнул, несмотря на не такие уж и дружелюбные слова. Он шел в сторону города по едва ли освещенной местности, совершенно один на всей улице и с одним только рюкзаком на плече. — И ржет еще, — добавили с той стороны. Там прислушались и с удивлением спросили: — Ты че на улице делаешь? — Иду, — через силу ответил Джихун со слабой улыбкой на губах. — Блять, — снова не выдержали там, — сколько подробностей! Я тебя урою, слышал? — Я разбудил? — Десять вечера, идиота кусок! В такое время я сплю давным-давно. — И правда, голос в трубке казался уставшим и хриплым. — Джункю... — Каждая секунда — твоя переломанная кость. Живей давай языком ворочай! — А я из дома сбежал. Пока Ким анализировал сказанное, Джихун уже дошел до знака города. На десять секунд воцарилась тишина, а потом Пак услышал непонятливое такое, тихое: — Нахуя?.. Джихун не захотел отвечать, и Джункю понял сам: — Родители? — М-гм. Я иду к бабушке. Там хоть кому-то дело до меня будет. Ким был в шоке. То, когда Джихун просто рассказывает о том, что дома опять неспокойно, — одно, но, когда он говорит, что из-за этого сбегает из дома, — совсем другое. И Джункю, даже не видя лица Пака в данную минуту, может поклясться, что парень из последних сил старается не заплакать. Плачущим он его видел порядочно раз и всегда подставлял свое плечо, потому что Джихуну действительно нужна именно его поддержка, его неосуждающее молчание и мягкие поглаживания по спине. Джихуну вдруг сильно захотелось упасть в объятия друга и от души разрыдаться, выплеснуть все, что скопилось, но Ким был далеко. — А хочешь, я с тобой пройдусь? — внезапно предложил Джункю. — Ты серьезно? — воскликнул парень. — Да. Где ты идешь? Я пойду навстречу. Спустя десять минут Джихун уже видел силуэт сутулившегося друга, который выруливал из переулка. Пак не думал, что в этот вечер что-то сможет заставить его широко и искренне улыбнуться, и все-таки оказался не прав. А Джункю, на удивление, не был раздражен тем, что его вытянули из дома. — И сколько ты будешь у них жить? — спросил Ким. — Чувствую, что все лето. Я не хочу возвращаться домой. По крайней мере, не в ближайшие пару дней. — Что, ничего уже не спасти? — тихо произнес Джункю. — Точно развод? — Послушал бы ты, что между ними каждый божий день творится... Как же меня все это... И тут Джихун не вынес — из глаз хлынули слезы, грудь сдавило, а у самого вырвался всхлип. Джункю, глядя на него большими глазами, в которых плескалось сочувствие, остановился, поискал глазами лавку, взял друга за руку и повел туда. Когда сели, приобнял и начал гладить его спину. Джихун содрогался от всхлипов, но плакал беззвучно, и только судорожные вздохи были слышны. — Знаешь, — сказал Ким, — если у бабушки не понравится, можешь ко мне перекочевать. Пак застыл, стер слезы, повернулся к парню и какое-то время просто смотрел в его глаза. Ему показалось, что они находятся как-то близко друг к другу, потому смутился, но положения не изменил. — Наверное, все равно надо ее предупредить, поэтому я переночую там, а потом... потом можно будет к тебе? — Хоть когда, — кивнул Джункю. — Ни папа, ни дедушка против не будут, а место спать найдется. По щеке Джихуна снова скатилась слеза. Он поджал губы, кивнул и попытался улыбнуться. — Да хули ты хнычешь, я сам скоро плакать из-за тебя начну! — воскликнул Ким. Окончательно успокоившийся Пак рассмеялся и прижался к другу, толкая в бок. Слезы в глазах еще блестели, но с Джункю ему стало спокойнее. — Не неси хуйни, ты так не умеешь, — произнес Джихун. — Я вообще сомневаюсь, что тебе в кайф сидеть тут и слушать, как я реву. Джункю не скажет, что ему на самом деле нравится быть спасательным кругом Джихуна, не скажет, что плакать умеет еще как, ведь он тоже не железный. Он знает Джихуна как облупленного, потому что за два года с ними — да еще и с Йошинори вдобавок — случилось уйма всего, что лучше позволило узнать друг друга. — Неправда, — лишь сказал Ким. *** С субботы по вторник у всех были выходные в связи с Днем Победы. Такое называют большими выходными, но единственное, что докучает, так это то, что понедельник, который без надобности делают выходным, переносится на следующую субботу и это является рабочим днем для всех. Все это время от Йошинори ни слуху ни духу. Асахи даже не попытался написать ему. Он разочаровался, но не в Йошинори, а в себе, за то, что слишком рано начал радоваться, и потому теперь грусть колит сердце и хочется всплакнуть. Но Хамада все переживания кладет на нотный стан и, скорчившись с гитарой в руках, надеется создать с их помощью музыку. Выходные проходят уныло, но понедельник вводит в уныние еще больше. Радует то, что день опять солнечный, а Асахи солнце любит. Невзначай он подумал, что Канемото тоже похож на солнце. Со своей лучезарной улыбкой и теплотой взгляда он напоминает именно его. Асахи подумал: что будет в школе? Что будет, когда они встретятся? И вышедший из подъезда Хамада поначалу не обратил ни малейшего внимания на какую-то фигуру у двери. Асахи, которого на миг ослепило солнце после темного подъезда, даже не сразу узнал своего дру... пар... свой предмет воздыхания. А Йошинори тут же обнял его со словами: — Прости, что не звонил! Я знаю, что должен был, просто появились дела. Неподдельное удивление от знакомого голоса отразилось на лице Асахи, он мягко оттолкнул Канемото, забывая о неловкости и небольшой обиде. Хамаду интересовало, какие это такие дела, что у Йошинори не нашлось и пяти минут для него, но он не хотел конфликтов, тем более с ним. Потерев шею, только сказал: — Понятно. Ну, идем, пять минут до звонка осталось. — Не злись, — попросил Канемото. — Для тебя это реально было так важно? — Да, — заявил Асахи и сию же секунду застыдился своего резкого тона. Он прокашлялся и спросил: — Можно задать один-единственный вопрос? Но я хочу, чтобы ты ответил на него честно. — Ну конечно, — приподнял кончики губ Йошинори. Асахи сжал лямки рюкзака, немного покраснев. — Скажи, я правда... тебе нравлюсь? Вперив взгляд в воротник Йошинори, Хамада ожидал чего угодно, но не этого. Канемото без каких-либо комментариев наклонился к нему, дотронулся до губ своими сначала несмело, потом, поняв, что Асахи не отстраняется, решительнее. — Я не знаю, чем еще это можно доказать, — сказал Йошинори. — Я понял... — промолвил Асахи. — Давай уже пойдем, у меня геометрия первым. — Мы и так опоздали. Я тебя подтяну, не бойся. — У тебя экзамены скоро, а ты мне помогать еще хочешь? — усмехнулся парень. И он потянул его за рукав, потом скользнул ладонью к его ладони, и, держась за руки, парни направились к школе. — Я ненавижу оправдываться, — вдруг начал Йошинори, — потому что всю жизнь только это и делаю. Перед отцом. И у меня и правда была минутка, чтобы тебе позвонить, но я не стал. — Я не заставляю объясняться. — Знаю, но все-таки... Целые выходные мы в деревне провели, на поле, у меня еще и подработка по вечерам, ну, я как-то говорил об этом. Во вторник мы праздновали День Победы с папиными сослуживцами, весь день. Ну а в понедельник... — он замялся, — не хотелось портить тебе настроение. — Что-то случилось? — Да херня, не бери в голову. Конечно Асахи жутко раздражало, когда его оставляли в неведении и что-то скрывали, но и он побоялся лезть не в свое дело. Просто чуть сильнее сжал ладонь Йошинори, слегка улыбнулся, и они продолжили идти. Они даже не обсуждали, будут ли рассказывать о своих отношениях Джихуну с Джункю. Казалось, об этом не может быть и речи, несмотря на то что это их близкие друзья. К тому же и выносить свои чувства на обозрение других, они посчитали, не стоит, потому что это вам не свободная Америка. Остается лишь хранить отношения в секрете. В их небольшой школе нет такого места, где бы можно было уделить друг дружке хоть капельку времени. Укромные местечки, само собой, есть, но идти туда вдвоем, будучи парнями и не вызывая у кого-либо подозрений, задача не из легких. Но, проходя друг мимо друга, парни улыбаются один одному, и в улыбках кроется кое-что, что другие расшифровать не могут. А сталкиваясь в буфете, столовой или в мужской раздевалке, они прижимаются плечом к плечу под видом того, что болтают о чем-то, что других не должно касаться. Асахи сжимает руку Йошинори, а тот — его мозолистые пальцы, и, перебирая их, Йошинори спрашивает, есть ли у Асахи успехи в игре на гитаре. Асахи отвечает — да, он же посвящает этому делу уйму времени, а Йошинори говорит, что ужас как хочет снова услышать хоть что-то в его исполнении. Смущенный, Хамада все равно дает обещание, прямо как тогда, месяц назад. Обычно он играет только для себя, даже родителям удается послушать лишь через стенку, ибо сын их всегда выгоняет и просит не входить. Но если Канемото так радуется этим незамысловатым, на первый взгляд, мелодиям, то Асахи согласен сделать исключение. И в тот же самый день Йошинори встречает его после тренировки, и они идут под медовым светом фонарей к Асахи домой. — У этих котов есть имена? — спрашивал Йошинори, увидев уже знакомых кошек на пыльном подоконнике в подъезде. — Называй их Враг Один, Враг Два и Враг Три, — взглянув на одну зашипевшую кошку, фыркнул Асахи. — А твоего, кстати, как зовут? Йошинори оказался в тупике. Тогда он не придумал ничего лучше, чем прикинуться дурачком. — Я разве говорил, что у меня есть кот?.. — Да, — звонко ответил парень. Из этой ситуации невозможно было выпутаться, и Йошинори пожалел, что в самом начале солгал ему. Он лжет и Асахи, и Джихуну, и Джункю, да и родителям, получается, тоже. Просто Йошинори усвоил, что мало кто сможет понять человека, не побывав на его месте. Так какой, спрашивается, смысл распинаться? Канемото молчал, и ему становилось стыдно. Перед ним тот, кому не жалко отдавать свое время и любовь, а он скрывает правду, будто уверен, что в один прекрасный момент наружу она не выплывет. Парни уже дошли до квартиры Хамады, остановились перед дверью, Асахи повернулся к испуганному Йошинори, сказал: — Ладно, не хочешь — не говори. — Асахи ни в жизнь его таким не видел и не представлял, что может так его смутить, поэтому сделал вид, что на самом деле ни о чем не догадывается. Теперь настал черед Хамаде прикидываться дураком. Раз так, то до поры до времени он отложит этот разговор. Быть может, Йошинори ему недостаточно доверяет. Но и Асахи не то чтобы может доверить ему любой свой секрет, каким бы ужасающим он ни был. Так может, они слишком торопятся? Ведь доверию основа правда. — Рыжик. — Йошинори мысленно дал себе пощечину за то, что снова врал. — Так он, прямо как ты, рыженький? — улыбнулся Асахи, ища в сумке ключи. — Ну да. Асахи принял невозмутимый вид и открыл входную дверь. Тренировка вымотала, но встреча с Йошинори была его инициативой, поэтому жаловаться не мог. Зайдя в свою комнату, бросил сумку с формой на стул и лицом в подушку плюхнулся на кровать. Окно было открыто, и в комнату проникал свежий вечерний воздух. Вот во двор въехала очередная развалюха с ревущим мотором, послышался хлопок дверцы. Асахи знал, что это не родители, ведь мог отличить звук мотора их машины от любой другой. — Из вас там что, профессионалов делают? — пробубнил Йошинори. — Хоть пожалели бы вас тренера. — Зато спишь потом как убитый. — Хамада сел, подтянув под себя ноги. — Соня, — с теплотой старший взглянул на парня, — тебя и так, наверное, разбудить сложно. — Против фактов не пойдешь, — подтвердил Асахи. Йошинори облокотился о стену, запрокидывая голову, и смахнул челку со лба. — Восемь уроков завтра, так еще и репетиция вальса. Кому он нахуй сдался? — сетовал он. — Ладно тебе, три минуты потанцуешь — и свободен. — Да западло. Нам бы об экзаменах думать, а не вальсом голову забивать. Ничего с ним не успеваешь. И так уроков до хрена, а тут еще и это. И в классе у нас такие ответственные, что нихерашечки не ходят на репеты. Классная трезвонит — хоть бы хны! — с возмущением закончил Йошинори. — Кстати, про школу. С математикой трудностей больше нет? — Ну, у нас новая тема, — сказал Асахи, теребя край футболки, — и честно говоря, у меня в одно ухо влетает, а из другого вылетает. — Тогда давай я попытаюсь хоть что-нибудь объяснить, — предложил Йошинори, и Асахи согласился. Но Канемото пришлось объяснять одно и то же не меньше трех раз, поскольку Хамада то где-то в облаках витал, то едва ли не засыпал, то просто все прослушивал, обращая внимание только на чужой голос. Два года Асахи, затаивая рядом с Йошинори дыхание, держал в секрете свои чувства и смутно представлял, что когда-нибудь будет сидеть в его объятиях. И уж тем более не думал на полном серьезе, что чувства взаимны. Но, ради того, чтобы сохранить нервы Канемото, Асахи все же заставил себя внимательно слушать и наконец урок понял. — До тебя раньше вроде быстрее доходило, — усмехнувшись, произнес Йошинори. — Из-за тебя я сосредоточиться не могу, — совершенно честно ответил Асахи. — Так это я виноват? — Ну не я же. Наклонившись, Канемото припал к губам напротив, вынуждая замолчать и не пререкаться. Но Асахи и не думал этого делать, а только из гордости еще какое-то время хотел подурачиться. И все-таки Йошинори очень хотелось подразнить его таким способом. Мягкий свет настольной лампы окутывал комнату, погружая другой ее конец в полумрак. Со свежим воздухом со двора внутрь проникал легкий запах тюльпанов. Доносились оттуда и разговоры редко проходящих под окнами людей. Йошинори обвил парня руками, и Асахи положил голову на его плечо. Младший услышал, как часто билось сердце Йошинори, и незаметно улыбнулся, пока тот положил голову поверх его и прикрыл глаза. Канемото, назвав Асахи милым, тем самым еще раз подчеркнул, что Хамада ему действительно нравится. Он выглядел счастливым, да и улыбка Асахи показываться не стеснялась. Однако она сползла с лица в тот момент, когда на руке Йошинори, лежавшей на его плече, Асахи опять увидел многослойный свежий бинт.