Сборник незадач

Неожиданно появившись на пороге квартиры своих бабушки и дедушки почти в полночь, Джихун объяснил им, что случилось. Их понимающие выражения лиц и сопереживающий тон голосов расположили внука к себе, и тот поведал родным все от начала до конца. Они согласились приютить парня на неограниченное количество времени, ведь были рады провести с любимым внуком столько, сколько возможно. Однако Джихун упомянул, что, скорее всего, переберется жить к другу. Эти бабушка с дедушкой по маминой линии остались единственными ближайшими родственниками парня. Им тоже идея совместного бизнеса дочери с женихом по душе не пришлась, но отговаривать ее они не стали и свое мнение оставили при себе. Джихун чувствовал, что на самом деле они куда ближе и роднее ему, чем казалось, пускай видится с ними крайне редко. Погостив у бабули с дедулей всего день и пообещав прийти еще, чтобы погостить нормально, Джихун созвонился с Джункю и вместе с единственным рюкзаком переселился к нему. Прошедшей ночью он спал беспокойно, почему-то ожидал, что в квартиру ворвутся родители и продолжат ругаться. Сны его мучили тусклые и нечеткие, но это было значительно лучше, чем если бы он остался дома. Дом Ким Джункю — это деревенская хата далеко от центра и так небольшого города, покрашенная в желтый и синий цвета, с резными наличниками на окнах и маленькой верандой в качестве крыльца. Во дворе цветет вишня, и газон покрыт ее белыми цветочками. Внутри дома тесно, но уютно, а с кухни по обыкновению доносились бы травяные запахи: дедушка Джункю самостоятельно настаивает чаи и собирает травы, однако он находился в реанимации и некому было чинить подобные запахи. Как Джункю и говорил, никому Пак неудобств не доставил. До глубокой ночи Джихун подробнее рассказывал, что и как случилось, и Ким улавливал каждое его движение, каждую нотку в голосе. Джихун хотел остаться с ним и уснуть обнявшись, потому что, он признался, ему бы так было спокойнее. Но Джункю убедил его все же пойти на надувной матрас, чтобы Пак смог удобнее расположиться и свободнее спать. Джихун заснул очень крепко и впервые за несколько месяцев спал совершенно спокойно, без размытых, отягощающих голову сновидений. Рассветный лучик упал на лицо, но не разбудил. Ким открыл глаза первым, немного посидел в какой-то прострации, пялясь в стену, протер глаза и взглянул на пол. Там Джихун, раскинув руки и ноги, продолжал мирно спать. Джункю прислушался: друг, создавалось такое ощущение, почти не дышал. Выбравшись из постели, он его обошел, стараясь не скрипеть половицами, и направился готовить завтрак. Отец и дедушка уже были на работе. В семь тридцать ресницы Пака дрогнули, и он кое-как отлип от подушки. Подниматься было тяжело, хотелось проваляться в кровати весь день, однако запах из кухни манил проголодавшегося парня. Он вышел из комнаты в коридор. — Подъе-е-ем, — кричал Джункю, направляясь в комнату, и столкнулся с другом. — Опа, даже бить не пришлось, чтобы встал. Идем, нам в школу еще полчаса пиздохать. Джихун поморщился от громкости его голоса. За два тихих дня он отвык от постоянного шума, какой стоял дома. Теперь ему хотелось исключительно тишины и покоя, и Ким это понял даже быстрее, чем Пак промычал: — Не ори. Затем они прошли на кухню и Джихун увидел на столе тарелки с омлетом. — Ого, я в мишленовском ресторане? — съехидничал он. — Сейчас я еще овощи нарежу, — предупредил Джункю, пропустив его слова мимо ушей. — Нет, Джункю, ты нам еще нужен! Всегда есть другой выход! Ким запустил в него вафельное полотенце, и Джихун залился звонким хохотом, делая барьер из рук на тот случай, если в него зарядят чем-то потяжелее. — Как спалось? — не оборачиваясь, спросил Джункю. — Я давно так хорошо не спал, — посерьезнел Пак. — Будто в раю оказался. — Рано тебе еще. — Говоришь, как дед какой-то, — проворчал Джихун. Усмехнувшись, Ким повернулся, увидел сощуренного друга, глядящего на него, и повторно усмехнулся. Они позавтракали и собрались в школу. Когда вышли из веранды, в лицо повеяло утренней прохладой, и в лучах бледного утреннего солнца опадали на землю лепестки цветущей вишни. Пак вдохнул ее запах полными легкими. Внутри ничего не бушевало, как прежде. Парень словно вообще перестал что-то чувствовать — так непривычен был покой и умиротворение. Он слушал шум листвы и музыку птиц, пока Джункю запирал дом. Ключ полетел в подвесной горшок с петуньей, а Ким, отходя от двери, едва не врезался в Джихуна. — Эй, — окликнул Джункю, — газуй давай. Четверть пути парни прошли молча. На лице Джихуна застыло выражение светлой печали и далекой ностальгии, а его мысли витали уже не здесь. Ким посмотрел на подозрительно молчаливого парня и подтолкнул плечом: — Нос разобьешь. Под ноги, а не в небо смотри. — Прикинь, они даже не звонили, — произнес Пак. — Или догадались, что я пошел к бабушке, или просто забили на меня хер. Джункю промолчал. — И знаешь, — добавил Джихун, — нет такого чувства, что мы с ними вообще семья. Но вот ты — ты мне как брат. Джункю, в принципе, так и думал, что Пак его воспринимает именно как брата. Он не расстроился с этих слов, потому что рад просто быть рядом с Джихуном, просто знать, что нужен ему, просто вызывать своими подколами его улыбку. Ким не претендует на место второй половинки и не ждет, что Пак каким-то немыслимым образом в него влюбится. — Старший или младший? — спросил Джункю, и Джихун одарил его взглядом «Ты тупой?». — Это важно? — Если старший, то по законам старших братьев и сестер я могу тебя пиздить и читать лекции, а если младший, то сдавать мамке с папкой и вставлять палки в колеса. Что выбираешь? Джихун рассмеялся, губы Джункю тоже чуть дрогнули, и уголки потянулись вверх. Когда они наконец-таки появились во дворе школы, поняли, что уже устали. На первом этаже к Джихуну подбежала Лиза — знакомая Пака из девятого класса, которая тоже ходит в секцию по баскетболу. — Джихун! — Она победоносно смотрела на парня и была явно возбуждена. — Они встречаются! А я тебе говорила. Пак цокнул, простонав что-то едва различимое, вздохнул и с надеждой в обратное спросил: — Точно-преточно? Есть доказательства? — Да сама видела, — быстро закивала та. — Ну все, ты проспорил! Выполняй обещание. — Ладно, выполню. — Смотри мне, — кинула Лиза и ушла вперед. Джункю поинтересовался, о чем это она, но Джихун отмахнулся, ответив, что потом расскажет. Контрольных под конец четверти было уйма, и на каждой Асахи молился, чтобы оценка оказалась не ниже трех. Он всей душой жалел выпускников, которым приходилось еще сложнее, хотя Йошинори заверял, что большинству уже по барабану и они просто ждут выпуска. Прошло пол школьного дня на тот момент, когда Асахи удачно столкнулся с тройкой одиннадцатиклассников в столовой. Они потянули его за собой, ведь Пак сказал, что назревает кое-что очень интересное. — Знаете Лизку с девятого? — спросил Джихун. — С баскетбола? — вспомнил Хамада. — В точку. У нас с ней был спор насчет того, встречаются ли Юрко и Савицкая со второй школы, ну и я проспорил, потому что все-таки встречаются. Никто не понимал, о ком он говорил, но тем не менее внимательно слушали. — Тут такое дело, Йоши... — Он приобнял друга за шею. — Я обещал Лизке, что организую для ее одноклассницы поцелуй с тобой, если проиграю спор, — с невинной улыбкой прощебетал Джихун. — Чмокнешь ее быстренько, а? — С хуя ли я должен? — возмутился Йошинори, уставившись на Пака. — И вообще я тут при чем? — Она это все для подруги делает, — сказал так, будто это что-то меняло. — Тебе же несложно, ну? А, и еще был уговор, что вы повстречаетесь неделю. Ну, не по-настоящему, просто для вида. — Не хочу я это делать! — Он сбросил руку друга. — Почему я узнаю это только сейчас? Какого хера ты уже все решил за меня? Они остановились у кабинета, куда привел их Джихун. Канемото, буравя его взглядом, сплел руки на груди и ждал от Пака оправданий. — Елки-моталки, ну дело двух минут! Не поверю, если скажешь, что никогда не целовался. — А ты меня с девушкой и не видел ни разу, — парировал Йошинори и уже тише добавил: — Целовался, конечно... — Так че артачишься? — прикрикнул Джихун. Видя, что друг ни в какую не соглашается, он сообщил: — Ты ей нравишься. Как сказала Лизка, уже давно. Хорошая девчонка. И красивая. — Зовут-то как? — Алиса, — ухмыльнулся парень, подумав, что наконец-то Йошинори удалось уломать. — Сидит за третьей партой у окна. Мысли стрелой пронзила догадка. — Так вот кто валентинку прислал. Все сходится! Асахи встрепенулся. Он напрочь о той валентинке забыл, да и не думал, что Йошинори настолько недогадливый. «Она от меня! — хотел он воскликнуть. — Какая к черту Алиса?». Но Асахи оставалось лишь молчать, поскольку высказать эту мысль перед Кимом и Паком он побоялся. — Вперед и с песней, — улыбнулся Джихун и подтолкнул друга. Канемото, еще раз послав ему испепеляюще-уничтожающий взгляд, напустил на себя приветливый вид, даже влюбленный, чтобы поубедительнее было. Хамада наблюдал, как он присел возле той русоволосой девушки, едва достающей ему до плеча, но выглядящей не на свой возраст точно из-за неудачного макияжа и притворства, с которым она встретила парня. Йошинори подался вперед и просто коснулся ее губ, словно его случайно натолкнули на них, хотел уже вежливо отстраниться, сославшись на дела с уроками, но девушка прижалась к нему ближе, запустила ладонь в волосы, на затылке сжала и с какой-то животной страстью все сминала и сминала его губы, да так очевидно неумело, что Йошинори хотелось провалиться под землю. Асахи отвел глаза и встал за дверью. Он чувствовал себя, как смятый и размокший в воде лист бумаги. В груди отчаянно билось сердце, в которое будто бы впились занозы. — Долго он еще там? — донесся до младшего голос Джункю. Хамада выглянул из-за двери и ответил: — Не знаю. В Джихуне разыгралось любопытство, и он тоже выглянул. — Вот это, что называется, страстный поцелуй, — свистнул он. — Есть пара! — Затем Пак подметил потухший взгляд Асахи и, взяв его за плечи, сказал: — Не унывай! Хорошие люди приходят в жизнь иногда очень странно и неожиданно. Но знаешь, девушкам нравятся спортсмены, как мы с тобой, так что в следующем году ты обязательно кому-то приглянешься. Кстати, а тебе-то самому кто нравится? Ты так и не сказал. — О, идет, — доложил Джункю, избавляя Асахи от ответа. Из расслабленного и обольстительно улыбающегося Йошинори превратился в разгневанного и ожесточенного. Он толкнул Джихун так, что тот врезался спиной в стену и скорчился или от боли, или от внезапности. Школьники, проходившие мимо, заинтересовались зрелищем. Канемото схватил парня за воротник мертвой хваткой, резко занес над ним руку, но вмиг остановился. Он не будет становиться таким, как отец. Но кулаки чесались. Зудели. Канемото казалось, что Пак смотрел на него с вызовом, на деле же Джихун съежился, вдавливаемый в стену, и со страхом следил за до дрожи крепко сжатым кулаком друга. — Заехал бы тебе по морде, — от чистого сердца выплюнул Йошинори. Еще с секунду наблюдая за объятыми страхом глазами Джихуна, парень отступил. Руки безвольно вытянулись вдоль тела, и Йошинори, больше ни на кого не посмотрев, ушел в конец коридора — в мужской санузел. Асахи не пошел за ним оттого, что просто не знал, поступит ли разумно, ведь он считал, что в данный момент Канемото лучше лишний раз не раздражать. Джункю видел, каким взглядом Асахи его провожал. Как итог, оставшиеся трое медленным шагом направились по этажу к лестнице. — Я в ахуе, — произнес Пак, поправляя воротник. — Это он от бати научился бросаться на всех? — Точнее, только на тебя, — поправил Ким. — Но почему? — Потому что ты долбоеб, блять, Джихун! Асахи не хотел ни участвовать в их спорах, ни слушать их, поэтому молча завернул на лестницу и ушел. — Да что я сделал? — опять взмолился Пак. — Что, если у него уже кто-то есть? А ты заставляешь целоваться не пойми с кем. — Ну, мог и предупредить! Если даже и есть, то с нами ее не было, поцелуя не видела, так что в чем проблема? Джункю злила недальновидность Джихуна. — А в том, что он верный, но еще и слишком добрый, чтобы отказать такому выблядку, как ты, потому что он бы ни за что так не поступил, если бы его попросил кто-то другой. — Настала пауза, после которой Джункю продолжил: — Не надо так делать, Джихун. Разбирайся со своими спорами сам, а нас туда не приплетай. И головой думай, а не... Хотя ты вообще ничем не думаешь. Джихун даже ничего не возразил в отместку. Слова Джункю заставили его призадуматься. Теперь он не знал, как общаться с Йошинори. Йошинори всегда миролюбив, а проявляет агрессию только в крайних случаях, каких и то мало. Пак не мог понять, что такого особенного произошло, что так вывело друга из себя. Но, конечно, он много чего не знает и много о чем не догадывается в отличие от смышленого Джункю. Тем часом Йошинори смывал водостойкий блеск девятиклассницы со своих губ. Ему было противно. Он думал, как отреагировал на все это Асахи? Он ничего не говорил, а Канемото даже ни разу на него не взглянул, просто не желая смотреть в глаза тому, кому бы должны были быть отданы те поцелуи. Снова Йошинори чувствовал над собой гигантскую такую глыбу под названием «вина». Выключив кран с водой, он прошел к подоконнику и оперся о него руками, опуская голову. В ней в это мгновение проносилась вереница самых разных мыслей, а чем чаще мелькал в них Асахи, тем паршивее себя ощущал Канемото. Как же ему дорог этот черноволосый низенький, но крепкий парень с совиными глазами и никем до Йошинори не тронутыми мягкими губами. Асахи брел домой один. В самый разгар дня людей на улицах почти не было. Следы побоев почти уже прошли, те раны затянулись, но вот на сердце открылась новая. Парень надеялся, что Йошинори отправит ему сообщение, что день не кончится так прискорбно. Винить ли во всем Джихуна или нет, он не был уверен. И Асахи напугало то, каким озлобленным вышел из кабинета Йошинори, как набросился на лучшего друга и чуть с ним не подрался уже во второй раз. Отчего было так бурно реагировать? Хамада бы предпочел решить все более мирным путем: просто поговорить без посторонних, наедине. Это все, что ему нужно. *** Несколько дней без какого бы то ни было контакта друг с другом действовали так, словно заканчивался эффект наркотиков. Опять грустно и тоскливо. Опять больно и одиноко. Но началась очередная неделя, а Йошинори был настроен серьезно. Казалось, что Асахи его избегал, поскольку он и вправду редко попадался старшему на глаза. Было ли это случайностью? По крайней мере, Канемото на это надеялся. С Джихуном они кое-как помирились. Просил прощения Пак уже на следующий день, потому что вечером того же дня они поговорили с Джункю на эту тему и Джихун так-таки осознал свою ошибку. Очередную ошибку эгоиста, который сначала делает, а потом уже думает. Химия — это что-то, что ужасает каждого второго школьника. Йошинори вышел из кабинета с облегчением и второпях двинулся к следующему по расписанию. Второпях потому, что решил во что бы то ни стало найти Асахи и уволочь куда-нибудь, чтобы по-человечески поговорить, ведь так дела не делаются, решил Канемото. На счастье, Хамада тут как тут шел по коридору, куда — неважно, но при виде Йошинори он забеспокоился и ускорил шаг. Ему это ничем не помогло, ведь Йошинори мягко перехватил его руку и повел за собой. Местом, где поговорить можно без помех, является место у второго черного хода. Туда не заглядывает абсолютно никто, кроме влюбленных парочек. Оттуда же ведет вторая лестница в подвал, куда путь любому учащемуся, да и некоторым сотрудникам тоже, заказан. Ладонь Йошинори в ответ Асахи не сжимал, просто позволял вести себя в каком-то направлении. Наконец они пришли. — Ты меня избегаешь? — без прелюдий спросил Канемото. — Что?.. — потрясенно взглянул на него парень. — Я... Я и сам не знаю... — Поверь мне, — осторожно начал Йошинори, — я не хотел с ней целоваться. Да даже ради прикола бы не стал. Зачем оно мне надо? Ты же не подумал, что мне самому это все нравилось? — Так почему ты не отказал Джихуну? — все-таки боясь разозлить своеобразными упреками старшего, спросил Асахи и приготовился увидеть вспышку его гнева. — Навряд ли бы он отстал, — сокрушенно вздохнув, ответил тот. Асахи поостерегся поднимать взгляд на его лицо, поэтому все смотрел на белый воротник и пуговицы. — Прости меня. Правда прости, я снова проебался... Хамада сложил руки на груди и оперся о стену, направив отстраненный взгляд куда-то вбок. Йошинори понял, что ничего не ладно. Асахи как будто не хотел его слушать и не верил ни единому слову. — Ты мне не веришь, — констатировал Йошинори. — Вообще-то да, не верю, — вдруг достаточно уверенно и твердо произнес младший. Канемото отзеркалил его позу, невесело усмехнулся, спросив: — Неужто я давал повод? — Никакого кота у тебя нет. — Тон не утратил уверенности. — Ни миски для еды, ни лотка, ни шерсти где-нибудь. Да и разве домашний кот может так часто и так глубоко царапать, что приходится бинтами пользоваться? Йошинори оторопел. Игра в гляделки так и продолжалась бы, если бы он, прочистив горло и сглотнув, не подал голос: — У меня просто руки не из того места растут. С ножом неаккуратно обращаюсь, кипяток проливаю... — Хватит, — оборвал Асахи, — не ври. — Ладно! — раздраженно всплеснул руками Канемото. В очередной раз он разозлился. — Ладно, хорошо, да, все эти порезы делаю я! И да, все это время я врал тебе! Теперь все ясно? Как ты вообще об этом догадался? — Джункю рассказал, — еле слышно ответил Асахи. — Мудак внимательный, — опять усмехнулся старший, не то чтобы будучи удивленным. — Ну вот, узнал ты правду. Что это поменяло? Асахи вздрогнул от абсолютно незнакомых ноток в его голосе. — Не говори со мной так, — выдавил он. — Как? — Ты будто только и ждешь, чтобы я побыстрее отстал. Йошинори прямо пронзило чувство вины. Он хотел было снова извиниться, заключить Асахи в объятия, снова погладить по голове, потрогать волосы и, что главное, просто успокоить, однако немал был шанс, что Хамада сразу же его и оттолкнет. — Ни за что, — опроверг Йошинори. — Просто я не понимаю, чего ты добился этой своей правдой. — Почему ты это делаешь — селфхарм? Вот что я хочу знать. Дослушав, Канемото сел на ступеньки. Раз Асахи очень хочет, он расскажет. Старший дождался, пока тот, истратив пару секунд на замешательство, присядет рядом. Вздохнув, Йошинори закатал рукава до локтя. Бинты он снял только недавно, и взору Хамады предстало множество однотипных, но все же немного отличающихся друг от друга ран. На свежих еще осталась запекшаяся кровь, а от старых оставались белые шрамы. Но зрелище это было ужасное, потому как на руках Йошинори, — а это ведь даже не все, что он показал, — почти живого места не было. Асахи провел пальцами по коже обеих его рук, брови все плотнее сводились друг к другу. Если бы не очевидные признаки и в подтверждение слова Джункю, он бы никогда не подумал, что яркий и оптимистичный Йошинори на самом деле сотворяет с собой такое. — И тебе от этого становится легче? — спросил Хамада. Канемото робко кивнул, не убирая руки. — Но разве это лучше, чем с кем-то поговорить? — А кто будет слушать? — отвлеченным тоном произнес тот. — Я, например. — Они взглянули друг на друга. — И я здесь именно для этого. Опустив взгляд на руки, Йошинори еще помолчал некоторое время, затем похлопал по щекам, прежде чем сказал: — Это из-за моего папаши. Легко понять. Я у него все, сука, делаю не так. Со мной он никогда нормально не поговорит — только глотку себе рвет. Оперный певец, блять! Зато маме как жалуется: я такой, я сякой, это вот ему не нравится, то ему не нравится, не надо меня баловать и давать так много свободы. Блять, но я и так дома как в армии! Я всегда выполняю то, что он скажет, ну, может, и с психами иногда, но это не повод мне ебало разбивать! Сам-то каким в детстве был, мне бабушка рассказывала, таким борзым, что тоже от бати получал, а теперь на мне отрывается. А мама молчит, потому что боится, что ей тоже достанется. Она говорит, что просто ссориться не хочет и мне бы лучше тоже рот на замке держать. Но даже когда я полудохлый уже на коленях стою, все равно не могу молчать. И кому я, блять, должен сказать спасибо в будущем? Отцу, для которого я боксерская груша, — Тайсон херов, — или мамке, которая своим примером только под людей прогибаться учит? — Йошинори перевел дыхание, разжал кулаки и попытался заново овладеть собой. Он убрал руки и уже тише сказал: — Вот так вот. Глазами широко распахнутыми смотрел на него Асахи. Младший будто онемел, поэтому не мог и слова найти и вымолвить такого, какое бы действительно поддержало Канемото. Но скоро к нему вернулся дар речи и он с опаской спросил: — Тебе сейчас легче? Оттого, что рассказал. Йошинори кивнул и не соврал. На удивление, как гора с плеч свалилась. Хамада прижал его к себе, и показалось, что старший уменьшился в несколько раз. Йошинори спрятал лицо на его плече и схватился за рубашку. — Боже, ну почему ты раньше не говорил? Что вы всё геройствуете? Кому вы потом о своих страданиях рассказывать собираетесь? Кроме всего, что происходит, я еще и твой друг и всегда им останусь, я нужен для того, чтобы выслушивать тебя. Придурки, вам всем на пальцах объяснять надо... — Прости... — Прощу не прощу, а ты-то сам понял, чего я добивался? Йошинори снова поспешно кивнул и посмотрел на Асахи, в его проникновенные глаза, в которых отражалась честная и справедливая душа. Смутившись под жестким, но чутким взглядом, что так и требовал ответа, старший обнял Хамаду, промолвив лишь: — Да. «В рифму сейчас как отвечу... — с неудовольствием подумал Асахи. — Так бы сразу, а то нет — обет молчания принимают». Но вдруг оба парня услышали, как к ним туда, вниз, кто-то спускался...