Сборник незадач

Кончался октябрь, а снег уже слегонца припорошил землю. Соседняя кровать по-прежнему пустовала, и Джихун, бросая на нее взгляды, вздыхал, но отворачивался и пытался отвлечься. Выписка Джункю планировалась на следующий день, поэтому парень прекратил отсчитывать часы и томиться ожиданием, а постарался переключиться на что-то другое. Он даже поискал кулинарные рецепты и, несмотря на то что не готовит от слова совсем и то что боится использовать видавшие виды бытовые приборы общежития, попытался состряпать что-то съедобное в честь возвращения друга. Пак хотел приходить к нему едва ли не каждый день, но часы посещения иногда не совпадали с его расписанием, хотя по временам он пропускал пары, только чтобы увидеться с Джункю. Наконец, вечером перед днем выписки раздался звонок от Кима. — День добрый, мученик, — усмехнулся он, ссылаясь на то, что благодаря больничному сам на какое-то время избавляется от обязанностей в университете в отличие от друга. — Чем руки заняты? — Курсач строчу, — цокнул Джихун и, сменив недовольство на воодушевление вперемешку с нетерпением и радостью, спросил: — Ну че, завтра уже домой? Джункю ответил не сразу. — Да-а… — неопределенно протянул он и продолжил приунывшим тоном: — Вообще-то нет. Док настоял, чтобы еще три денька отлежался. Ну, минимум три. У Пака опустились руки и расширились глаза, на которых враз проступили слезы. Джихун не понимал, почему именно так отреагировал на эту весть, почему она вызвала слезы и почему немного треснуло сердце. Джункю ведь там один, переживал все один, вряд ли было у него много развлечений, а дольше двух часов Джихун с ним провести не мог из-за времени посещения. Как можно было помочь Джункю, он даже не представлял. — Алло? — произнес Ким, прерывая долгое молчание. — Минимум?.. — тут же отозвался Пак. — Что-то случилось, и ты не говоришь, как обычно, да? — Ничего не случилось, — без колебаний ответил Джункю. — Просто на всякий случай оставили подольше. К концу недели уже в общаге буду. — Следующее было сказано с улыбкой: — Ты-то чего такой потерянный? Девок к нам еще немного поводить хотел? — Да какое там… — промолвил Джихун. — Каких еще девок? Я же решил, что отныне это не главная моя забота. Просто думал, что ты пораньше вернешься, а без тебя тут, ну… не очень. По ту стороны донеслось копошение и чьи-то голоса. —… Там медсестра пить лекарство зовет, я пойду уже. Не скучай, Хун. И Джункю отключился, не дав и слова Паку сказать. Разумеется, новость Джихуна вконец расстроила и омрачила то преждевременное счастье, какое его наполняло. И все же ничего более не оставалось помимо того, чтобы ждать. *** Джункю выписывали как раз в пятницу, в эту долгожданную Джихуном пятницу не столько потому, что последний учебный день на неделе, сколько потому, что сможет увидеть друга, без которого дни казались муками. Нацепив куртку и шарф, Джихун в послеобеденное время направился к больнице. Весь занимаемый мыслями о скором воссоединении с другом, он очутился в приемном отделении, сел и стал ждать. Прошло десять минут, а Джихун до сих пор не шевелился и внимательно смотрел на дверь, выжидая, когда покажется Джункю. Но его все не было, и Паку уже накрутилась неотвязчивая мысль, мол, что, если внезапно Джункю захотели подержать в больнице еще несколько дней. — Ты куда пялишь? Дернув плечами, Джихун оглянулся на стоявшего позади человека, который с непониманием глядел то на него, то на дверь, за которой тот неотрывно следил. И в этом человеке Джихун узнал Кима. Лучась безграничной радостью, он подорвался с места и кинулся с объятиями на друга, который не то что не застыл, как всегда, когда приходилось встречать нежелательную тактильность, а обхватил Джихуна, тоже крепко обнимая. — Сколько тут прошло, чтобы ты так соскучился? И двух недель нет, — иронически приподняв бровь, спросил Джункю. — Я, как дебил, ждал, что ты из той двери выйдешь, блин. Джункю усмехнулся, покачав головой, и парни двинулись на выход. За пределами больницы Джихун открыл пачку сигарет и протянул одну другу. — Не-не, я бросаю, — поспешно сказал тот. — Я там нагоняй получил за это. Сказали, что и до тридцатника такими темпами не доживу. — Ну, а в целом-то, лучше хоть себя чувствуешь? — в волнении спросил Джихун, ведь все это время жил с надеждой, что у друга все хорошо. — Если сам себя не обманываю, то да, — уверенно ответил Ким. — Только придется на витамины потратиться, а то недешевые они мне прописали. Слава богу, что курс хотя бы короткий, я так-то наполовину из таблетосов состою. Отстой ощущение. До развода родителей Джихуна редко можно было увидеть волнующимся о ком-либо, кроме себя. Однако именно после этого в нем появилось больше сострадания к другим, особенно к близким людям, и от Джункю это не скрылось. Более того, Джункю стал тем, кто больше остальных интересует Джихуна, а интерес этот настолько велик, что время от времени Пак забывает о своих душевных терзаниях и переключается на Кима. Тот, в свою очередь, по отношению к другу смягчился, и Джихуна не удивляет, что Джункю теперь может доверить ему что-то более личное, что совсем перестал ворчать, если Джихун снова идет спать к нему, что может прикоснуться первым, но будет делать вид, что ничего особенного не произошло. Если все дело в дружбе, которая стала такой нежной и хрупкой, то значит, что они нашли друг в друге свои родственные души. Так думает Джихун, ибо что, если не дружба, существует между ними с Джункю? Он бы ответил, что только она и ничто другое, и Джункю поддакнул бы, потому что не собирается его разуверять. Джункю сомневается, узнает ли когда-нибудь Джихун о том, что нравится ему, но хранить это в секрете становится труднее. Благо Джихун слеп: в последнее время Ким не способен прятать влюбленный взор, а он, кажется, очень заметен со стороны. На первом курсе Джункю одолевала ревность, когда Пак был в активном поиске и девушки заглядывали к ним в комнату нередко, вынуждая соседа не при делах с раздраженным вздохом покидать помещение и контоваться у одногруппника. Атмосфера в комнате с возвращением Джункю совсем другая. Может, те угощения, которые приготовил Джихун, уже уничтожены, но парень выразил желание сделать их еще раз. Это было бы приятно, но Джункю отказался. Отказался, но тотчас столкнулся с неодобряющим взглядом друга, который настоял на том, чтобы покормить Кима. Со стороны Джихуна это был знак внимания, только ради чего, он сам пока не догадывался. Так или иначе, Джункю позволил ему позаботиться о себе. — Я тебя не узнаю, — сказал Пак перед сном, сидя напротив друга. — Это я должен сказать. — Короткая усмешка исказила приковывашие взгляд губы, но Джихун оставался серьезен. — Ты же весь такой самостоятельный, — пояснял Джихун, — не любишь, когда вокруг тебя вертятся. А сегодня как будто бы и не против был. — Ну, в больнице к этому привык, медсестры, медбратья же ухаживают, — ответил Джункю. — Что такого-то? С хитрым прищуром взглянул на него Джихун и помолчал, до того как задать вопрос, полностью шокировавший друга: — А у тебя девушки, случайно, нет? У Кима пропал дар речи. Вмиг он захотел выдать все тайны, касающиеся его чувств, все, что так долго скрывал, все, что лежало под сердцем и все еще ждало своего часа. Он не намеревался врать и что-то от кого-то утаивать, ведь любит прямолинейность и в этом схож с Асахи, потому-то за время дружбы ни разу друг с другом они и не ссорились. Но для Джункю высказать накопленное Джихуну — это не то же самое, что для Асахи — Йошинори. Так что уготовано Киму? Одно лишь молчание. — Чушь не городи, — проворчал парень и увел глаза. — А вообще, тебя это не должно касаться. Не должно, но касается самым прямым образом. Джункю держит Джихуна на расстоянии, не отдаляет, не приближает, этакая золотая стабильная серединка. Однако все это лишь попытки не дать Джихуну догадаться. И Пак не огорчается, если вдруг Ким отвечает ему грубее, чем хотелось бы, что вроде как должно расстраивать, словно Джихун ему не такой уж и близкий человек. Он знает, что Джункю это Джункю и ведет он себя так всю жизнь. — Откуда еще такие выводы? — тихо спросил Ким. — Ты какой-то… покладистый. И сильно не отпирался, когда я решил немного за тобой поухаживать, — сложив руки в замок на колено и оперевшись о него подбородком, произнес Джихун. — Я подумал, может, у тебя есть кто-то, кто постоянно о тебе заботится. — Нету. Хочешь им быть? — со скрещенными руками ухмыльнулся парень. — По-моему, я уже, — сверкнув глазами, сказал Пак. — Ладно, шутки в сторону, а сейчас — на боковую! Так «искусно» уйти от темы может только Джихун, поэтому возражать ему бесполезно. «По-моему, я уже», — повторилось в его мыслях, и сам он глубоко задумался о смысле своих слов. *** К облегчению Йошинори, на втором курсе преподаватели стали относиться к их группе помягче, видимо потому, что в ней по большей части учились мозги всея факультета. Один Йошинори отстающий от одногруппников и догнать их никак не может, но по-прежнему старается и учебу не бросает. Асахи вклинился в коллектив наилучшим образом и ни разу не пожалел, что выбрал журналистское направление. Да, ему пришлось адаптироваться к новым условиям и окружению, но в этом помогал и Йошинори. Задания давали по силам, в группе все равны, а единственная заковырка — с преподавателями, которым было действительно важно, насколько часто студент ходит на пары. Асахи, который и в школе много пропускал без видимой причины, пришлось ради своего же блага подчиниться их правилам, чтобы получать «зачет» автоматически. А впрочем, дни проходили в обычном темпе, новоиспеченный студент привык к совершенно иной обстановке, а с Йошинори и вовсе не обращал внимания, что находится в другом городе и среди других людей. Обоим друг без друга справляться было бы куда как труднее. Это был конец осени, когда противный ноябрь слоняется по мокрым, сырым улицам и тянет за собою холодом и унынием. И лишь за дверями одной комнаты, в окне которой горел карамельный свет настольной лампы и виднелись две сидящие рядом фигуры, тепло и уютно. Асахи показывал Йошинори, чем они занимаются на парах и что изучают, потом писал эссе, а старший за этим наблюдал. В бутылке из-под кваса совсем не квас, а пиво, которое всучил Асахи сокурсник, поведением чем-то похожий на Джихуна. Не бывать пропаже пива, решили парни, и благодаря ему мысли младшего развязались и эссе написалось быстро. Асахи захлопнул тетрадь и облегченно вздохнул. Затем повернулся к Йошинори, который последние десять минут вообще не подавал голоса. — Ты свою домашку-то сделал? — усмехнулся Хамада. — Сидишь тут со мной, а у самого дел, наверное, невпроворот. Канемото не спеша подался вперед, заглядывая прямо в глаза. Его же были полуприкрыты, так что Асахи мог отчетливо видеть темно-рыжие ресницы. И взгляд его был выразительным, игривым, на который младший всегда ведется, но неподвижно ждет дальнейших действий. Йошинори приник к его губам, а руки проскользнули к талии. — Сделаю… Потом, — лишь на секунду отодвинувшись, вполголоса сказал он. Сердца обоих бились быстро и в унисон. Настойчивость Йошинори слегка удивляла, поскольку обычно он был аккуратен и не спешил. Но сейчас буря внутри разошлась во всю и препятствовать желанию быть ближе, чем дозволено вне комнаты, было невозможно. — Неудобно же, — шикнул Асахи, — подлокотники мешают. Жесткая кровать, в принципе, улучшила положение не намного. Но парни продолжали быть заняты только друг другом. Йошинори навис над Асахи, держа ладонь на его горячей шее и с жадностью целуя тонкие губы. Когда этого стало далеко не достаточно, он оставил коротенькие поцелуи на лице, потом спустился к шее, касаясь этих чувствительных мест кожи. Еще позже оттянул ворот футболки, принявшись за плечи и острые, выделяющиеся ключицы. Поцелуи жгучие, отзывались приливами жарких волн, а те участки кожи словно покалывало. В груди распалялось это чувство ненасытности, обделенности, ведь все еще было мало, и бабочки внутри уже творили полное безобразие, доводя до легкого помутнения рассудка. То, сколько страсти таилось в обоих, было неожиданно, потому что со стороны они казались спокойной парой, казались теми, кто знают, каково довольствоваться ласковыми прикосновениями и расслабляющим шепотом на ухо, но не знают, каково сгорать в руках друг друга, обжигаться поцелуями и смотреть в пламенеющие с каждым мигом глаза, которые видят только одного-единственного человека. Но и то и другое было про них вопреки чужим убеждениям. За то время, покуда был далеко Йошинори, покуда редко звонил и уделял минутку, а тем более обнимал и целовал, Асахи соскучился настолько, что, обладай он невероятным словарным запасом и мастерством изящно излагать свои мысли, не смог бы этого описать. Изо дня в день он вспоминал о старшем и мечтал наконец к нему прижаться. Их разделяло расстояние, длинное ли, короткое ли — не имеет значения, но расстояние это вонзалось в сердце, точно шипы. Все потому что Йошинори нельзя было заменить ни чтением, ни музыкой — быть может, поначалу да, но со временем это стало не получаться, — и Асахи привлекает не только его улыбка и смех, как прежде, а куда больше. На выходных, и то не каждых, они виделись, пока Асахи еще грыз гранит науки в школе, а это ничтожно мало для парня, который уже свыкся с даруемой ему и окружающей его заботой. Лето тоже было сумбурным, ведь он носился с экзаменами, выпускным и поступлением и мысли тоже были этим поглощены. Но все это позади, позади разлука и небольшие трудности, поэтому пришло время нагнать упущенное. Асахи сжимал рубашку Йошинори, уткнувшись носом в плечо, и лоб был напряжен от испытываемых ярких чувств, пока Йошинори изучал сантиметры его кожи, прохаживаясь кончиком носа, затем дразня еле прикасающимися к ней губами. Младший изнемогал от желания и волнения, едва ли не обмякал в руках увлеченного Канемото. Тем временем тот с виноватым взглядом снял с себя руки парня, чтобы снова уложить его на подушку и лишь потом наклониться и в который раз завладеть влажными поддающимися губами. Только затем сунул руки под его футболку, играя пальцами по напряженному прессу и ребрам. Асахи повернул голову вбок, с трудом подавил что-то, что готовилось незамедлительно слететь с губ, что-то, что свидетельствовало об удовольствии, выдохнул сквозь зубы, сжимая плечи Йошинори с плотно закрытыми глазами. С ухмылкой Йошинори снял рубашку, футболку, и, пусть Асахи не могло тут удивить какое-то суперспортивное тело, но знание того, что только он может касаться его и ощущать жар кожи, лишь добавляло невыносимого влечения. — Я больше не могу… — глубоко дыша, прошептал Асахи, и даже шепот показался громким. — Ты меня замучаешь. Мы же не можем… — Не можем, да, — согласился старший и нашел губы парня. Но вскоре Йошинори отстранился, прекрасно понимая, что сам он намного раскованнее младшего, а тот в такие моменты становится, как раньше, стеснительным и ко всему, что превышает обычные поцелуи и обычные объятия, пускай самые нежные, не привык. Конечно, возбуждение одолевало Йошинори, но он и не помыслил сделать что-то большее, чем до этого. А если бы и помышлял подобное, то остановило бы его то, что Асахи всего семнадцать лет. Поэтому он еще раз прошелся по шее к губам легкими кокетливыми поцелуями и после этого оделся обратно. Оба перевели дыхание и чувствовали некую неловкость за то, что без оглядки поддались этому бурному порыву, о чем никто не жалел. — Спи сегодня со мной, — нарушил тишину Канемото. — Только не вплотную прижимайся, — предупредил Хамада. — И в шею не дыши. И руки под футболку не сунь. А еще на ухо не шепчи и не целуй, когда я уже засыпаю. Йошинори тихо рассмеялся, дав слово, что выполнит все эти просьбы. Асахи думал, что он все равно ослушается и, желая еще раз подразнить его, сделает все, чего младший не просил. Вероятно, будучи тем же легкомысленным одиннадцатиклассником, Йошинори бы действительно нарушил данное слово, однако, повзрослев, он осознал, что несет ответственность за любые свои действия, потому доверие им любимого человека подрывать ни за что бы не стал. Парень лишь позаботился о том, чтобы Асахи было тепло, поскольку через хилые окна общежития сквозило, а стены были ледяными.